живой

ночь вязкая, как болотная топь — липнет к коже, подступает к горлу, тянет ко дну. вода плещется через край, хлор щиплет эрозии во рту, стакан выбивает дробь по столу. мысли заливают голову свинцом, тяжесть склоняет её в бессилии. боб морщится до шума в ушах, зарывает сухое лицо в ладони, шершавые пальцы царапают кожу. он впивается в плоть рваными ногтями, оставляя на ней кровавые полумесяцы, пытаясь вернуться в реальность, почувствовать хоть что-то. мало, как же этого мало. его тело зудит, когда он смотрит на нож для разделки мяса. баки только недавно его заточил — боб кусает губы до крови, не чувствуя ничего — глухая жажда. сталь звенит, отплясывая на мраморном полу, когда боб видит её глаза. её понимающие, затравленные глаза. молчание оглушает, обездвиживает, морит кислородным голодом. он боится посмотреть елене в лицо, но чувствует, как её взгляд бурлит в спине, аккурат у сердца, дыру. он ставит нож на место, подавляя желание заколоть себя, как жертвенного телёнка, чтобы избежать диалога. попытка будет тщетна — она пройдёт через ад, но выцепит его за шиворот и выбьёт ответ. — я не могу. даже сказать больше этого. но ей достаточно, чтобы понять. она знает его боль, как собственную. видит насквозь — все сколы, вмятины, трещины. человеческая красота — в её уродстве. — собирайся, — она вырубает вопросы, зажав сонную артерию своим уходом. и он слышит, он верит — выбирает без права выбора. алексей будет в бешенстве — елену это никогда не волновало. салон лимузина пропах спиртом, сиденье сладко липнет к пальцам — и боб ощущает беспомощность мухи, приклеенной к ленте под потолком. безобидное воспоминание не разряжает в череп обойму детских травм только из-за ослепительных огней ночного нью-йорка за мутным окном, засвечивающих звёзды. боб потерял счёт дней, сколько не покидал дом — всё запуталось в ком кошачьей шерсти, вымоченный в желудочном соке. диссоциация уступает место ребячеству — уголки губ елены тают в улыбке, когда она видит неуверенность кривого сердечка на запотевшем стекле. мальчику, запертому в теле взрослого, позволили прикоснуться к детству, которого у него не было. клиповое мышление — ощущение реальности обрывками, жадная хватка за их мышиный хвост в попытке сохранить в памяти то, что безжалостно увиливает, оставляя дыры. непрожитая жизнь — воспоминания, словно чужие, голод по чувству момента. мысль клином в насквозь пробитых лёгких — так хочется быть нормальным. борьба бесполезная, жалкая — не пришьёшь иное, сколько ни жажди. колики в печени от ощущения, что лучше не будет уже никогда. годы сменяются, жизнь не меняется. сложно жить для себя, когда тебе в принципе не хочется жить. час раскачивания до лёгкой тошноты, и они у океана. между горизонтом и небом нет грани — чувство шага до бесконечности. волны бушуют и стихают, характер воды — первобытная мощь и родительская нежность. вальс корабельных огней во всепоглощающей тьме. тишина, только ветер лижет гусиную кожу, путает ласковые пальцы в беспорядке волос. в носу щиплет солью, сыростью, гнилью. воздух в августе уже прогретый, но океану неведомо людское. не сговариваясь, оголяют ступни — песок вяжет, холод трезвит, за руку тянет вглубь — и они безотказны и покорны. во рту металлическое послевкусие, словно от раскусанных в кровь щёк. они ощущают себя маленькими песчинками, поглощёнными вечностью, беспомощными планктонами, подчинёнными её воле, сломленной своей. мысли растворяются, тонут в пучине вод. обнажённая чистота души. океан учит чувствовать, а не думать. принимать, а не сопротивляться. любить, а не ранить. шепчет — нужно достигнуть дна, чтобы от него оттолкнуться. и они вторят — чувствуют, принимают, любят. отталкиваются. выползают, промокшие до нитки, продрогшие до костей — боб обнимает плечи елены сухим свитером, она дышит жаром на его ладони и греет в своих. их близость — вино, горькая сладость, тоскливая радость, обречённая созависимость. — я устал бороться, — минутная слабость, тяжесть лёгкости. его мутит, не разберёшь — морская болезнь или стыд быть собой. — давай покричим, — и кричат. сначала неуверенно, осторожно прощупывая гласом воздух, а после смелее, отчаяннее, от души. горло дерёт от крика, пока обессиленно не стихает. молчание ласкает нёбо. дымят до тошноты, до саднящих лёгких, до хрипа в глотке. болтают обо всём и ни о чём — растягивают момент, жадно поглощают лёгкими никотин, уже тоскуя. бобу впервые не изнывает в желании потушить окурок об себя — сейчас это не нужно. чувства дышат. дешёвый кофе из автомата на заправке — редкостная гадость, сладость жизни на языке. тепло разливается в пищеводе и греет солнечное сплетение. они подпевают радио в машине, слишком громко, слишком мимо, совсем не в такт. диафрагма зудит от смеха, от улыбок сводит скулы. молодые, свободные и счастливые, не клише — правда настоящего. с воровской осторожностью ступают по коридору, в надежде остаться незамеченными, сломанной баки, по-отцовски скрестившим руки на груди, хмурый и бессонный. отчитывает, как нашкодивших котят, велит переодеться, развесить вещи, принять душ и согреть чайник. тихо-тихо смеются, когда за ним захлопывается дверь. и слушаются. елена крепко сжимает боба в объятиях перед сном, вкрадчивым шёпотом желает спокойной ночи. почти уходит, но порывисто разворачивается, и рост позволяет клюнуть его только куда-то в шею, обжигая дыханием нежную кожу. она улыбается довольно, он — смущённо и вмазано. расходятся, ложась в постель, каждый со своей болью. завтра он проснётся, пройдёт и забудет, но сейчас тело мягкое, связки сорваны, и он живой.