efimero

      Солнце вот-вот уйдет за горизонт, разрезая небо своими колючками-лучами, будто окрашивая всё вокруг расплавленным розовым золотом. Его новенький Кавасаки рассекает асфальтовую ленту, отдающую жаром очередного июньского дня, оставляя позади город с его неоновыми огнями и неразборчивым шумом. Обхватить талию, прижимаясь щекой к его широкой спине, вдыхать знакомый запах потёртой кожаной куртки, смешанный с ароматом едкого парфюма, пока морской бриз безобразно путает твои каштановые локоны. Знаешь его уже чуть больше пять лет. И вроде знаете друг о друге практически всё — от любимого вкуса мороженого до самых глубоких и потаённых страхов, которыми не осмеливаетесь делиться больше ни с кем, но чуть больше пяти лет, с каждой внезапной встречей, рамки ваших отношений всё больше размываются где-то между разговорами до рассвета и утренними пробуждениями в одной постели. В месте, где две души соприкасаются словно кончиками пальцев, не обременяя себя всякими социальными терминами, — там, где не существует понятия времени. Мотоцикл резво виляет на поворотах, объезжает выбоины на старой дороге, и инстинктивно сильнее прижаться к нему кажется единым решением. Хёнджин в ответ слегка улыбается, иногда поглядывая в крохотные зеркала. — Неужели ты боишься? — усмехается он, перекрывая шум ветра и двигателя. Следом накрывает теплой ладонью тонкие кисти на своей талии. — Ты ведь рядом, — твой голос, пусть и приглушённый шлемом, звучит так близко к его уху, что ты наверняка знаешь: по спине бегут мурашки, — и мне совсем не страшно. Средиземное расстилается внизу бескрайним синим полотном, где шипящие волны мерно кусают ноги, рассыпаясь мелкими бриллиантами под заломами липкого солнца, уходящего за бескрайний горизонт. Хёнджин подходит сзади, легонько прикасаясь кончиком пальца к оголённому плечу, и безмятежность контрастирует с тем внутренним волнением, когда вы каждый раз остаетесь наедине. — Невероятное место, правда? Тянешь его ближе к воде, сплетаясь пальцами, пока внутри всё переворачивается. Пляж явно был не из тех, что отмечены на туристических картах: заброшенная, но довольно уютная бухта, скрытая от посторонних глаз высокими и пузатыми вокруг скалами с небольшими ущельями, с мягким белым песком и кристально чистой водой. — Как ты узнал об этом месте? — Когда-то давно случайно наткнулся, — спускается первым по крутому склону, где шум моря слышится всё ближе, и подаёт руку, — С тех пор хотел показать его кому-то особенному. Ты слепо не придаешь значения его до глупого очевидным словам — слышишь от него такие фразы чаще, чем только можешь подумать. Но почему-то с каждым разом дыхание рядом с ним сбивается, разношерстные мысли путаются одна о другую, а каждой одинокой ночью не можешь выкинуть из головы то, как он касается тебя, от чего вгоняет в румянец с каждым движением. Выйдя из-за скал, замираете от неожиданности, почти прыская со смеху: пляж не был похож на заброшенный, как предполагал Хёнджин — в дальнем его конце виднелось нечто похожее на бунгало, слышалась музыка — похоже, там проходила вечеринка. — Твоё «секретное место» не такое уж и секретное, — поддразнивать всегда было твоим любимым занятием. Хёнджин не думает ни секунды, подхватывая тебя на своих крепких руках, и тащит в людную сторону, на что ты успеваешь лишь взвизгнуть, полностью доверяясь ему. Вы оба смеетесь, а сердце не перестаёт екать как-то по-особенному сильно, пуская разряд эндорфинов по телу, — с ним так хорошо и спокойно, и вам обоим нравится ваш «особенный» статус, ведь ты знаешь, что всегда будешь приоритетным выбором, но никогда не единственным. А Хёнджин знает, к кому всегда может вернуться, — знает, где его всегда ждут, — будь он после изнурительных записей, очередной вечеринки, тренировки, в его единственный выходной. Почти всегда. Хочет видеть он только тебя. Небо рассыпается звездами, будто разорванное ожерелье из перламутровых бусин, горящих своим собственным, далёким огнём. Крохотная сережка над бровью мерцает под молочной луной, — опустить взгляд чуть ниже, уловить своё отражение в его обсидиановых карих, что светятся в ночи не меньше, изнутри пылая, а точёные скулы разрезают тени тусклой лампы у барной стойки, где распивая терпкую Маргариту на двоих, он своими ловкими пальцами берёт с крохотного блюдца дольку сочного лайма и подносит прямо к твоим устам. «Кусай, давай» Текила вперемешку с цитрусом и солью — острота сменяется яркостью вкуса, где на языке остается сладковатая горечь. И провести параллели совсем не сложно: Хёнджин не отличается от слова совсем. Такой же обжигающий своим теплом, пьянящий и дерзкий, неудержимый, а послевкусие тает вспышкой цитрусовой сладости, оставляя за собой лишь искрящее жжение. Прикусывает свои медовые пухлые в улыбке губы, которые хочется зацеловывать под пеленой опьянения, пока мир вокруг расплывается, теряя свои чёткие контуры, а шёпот волн сливается с нарастающим стуком в висках. — Я хочу танцевать, — ты вскакиваешь и чеканишь резко, от чего удивляешься не меньше, будто не в силе сдерживать свои фантазии, — не составишь мне компанию? Хёнджин вскидывает брови: — Ты хочешь тусоваться с незнакомцами? Ты не отвечаешь. Лишь скидываешь неудобную обувь, касаясь ступнями ещё теплого, чуть влажного песка. Музыка становится громче, ощущается в грудине тяжелой вибрацией, но ещё тяжелее — ощущать его масляные непристойные взгляды, что тянутся вслед, когда ты оставляешь Хвана одного. Опирается локтями о потрескавшееся дерево, берёт пластиковый стакан с прохладным ромом в руки, молча провожая своим острым взглядом. Просачиваешься в толпу совсем незнакомых вам людей, где уже никто не понимает, что происходит, и уж точно не будет задумываться о списке приглашённых. Ты улыбаешься — мягко, почти лениво. Он смотрит, как ты поднимаешь руки выше, как будто небо опустилось чуть ниже поздороваться с тобой. Видит, как у тебя обнажается живот под свободной майкою, как ты закрываешь глаза и качаешься под попсовый ритм, — движения легкие, свободные, почти искренние, лишённые нарочитости. Наблюдает, как ты свободно танцуешь, как смеёшься чему-то, что говорит тебе смазливый парень явной латинской внешности. Незнакомец в расстёгнутой рубашке, мешковатых штанах на худых ногах, в смешных браслетах до локтей, с гадкими пальцами, которыми сейчас касается бархатного плеча. И в этот момент Хёнджин чувствует, как в нём рождается необъяснимая жажда — не поцелуев, не тела, не блаженной дрожи. Контроля. Права. Тебя. Оглядываешься через плечо, сквозь вспышки света, чувствуешь тлеющее нечто в груди: улыбка на его губах всё ещё медовая. Всё ещё та, которую хочется зацеловывать, пока мир теряет свою чёткость. Больше похожая на звериный оскал. Твоё тело говорит языком, который он знает наизусть — от шёпота смазанных поцелуев по телу до спазматичного дыхания в его подушку. Но сейчас и подавно — ты не его. Не принадлежишь, даже если будешь возвращаться ночью, даже если будешь в его скомканных простынях и с запахом вечно волнующегося моря на коже. И ему становится страшно. Хёнджин чувствует, как к горлу подступает раздражение — к себе, к тебе, к тому идиоту с браслетами, который смеет смеяться рядом с тобой, сильнее прижимать к себе за талию, словно имеет на это право. Ты словно невидимо стираешь все искусственно выстроенные между вами грани. Ты свободна. Он — прикован. Скользишь взглядом, словно случайно, раззадоривая его внутреннего зверя — в ответ ловит каждую такую секунду, как кислород, вскидывая брови в немом вопросе «Какого чёрта ты творишь?» Следом делает глоток. Спирт обжигает горло, от чего внутри становится только холоднее. Хёнджин не шевелится. Только продолжает наблюдать, сжимая стакан так, что худые пальцы с массивными кольцами до страшного белеют. И больше не выдерживает. Расталкивает всех на своём пути, пробираясь ближе, будто инстинктами, а не разумом движим. Замечаешь его в моменте, когда он хватается за твоё нежное предплечье, отпихивая парня рядом. — Идём отсюда, — выдыхает Хёнджин, почти шипит, его голос хриплый, сорванный. Таким он бывает, когда теряет контроль. Смотришь на него в упор — сердце бьётся так же бешено, как музыка вокруг. — Что ты делаешь? — спрашиваешь спокойно. Слишком спокойно. — Спасаю нас, — говорит, не отпуская. — и то, что моё по праву. Ты молчишь. Воздух между телами нагревается моментально, и от прохладного бриза остается лишь сухость в горле и мелкая соль на теле. Хёнджин вглядывается — глубоко, в саму душу, туда, где ты старалась не пускать никого. Даже его. Он молча ведёт вас куда-то вдоль кромки воды, и ты тихо соглашаешься с любым возможным исходом. Не потому, что он тянет — нет. Потому что ты хочешь. Потому что взгляд его был не просьбой, а короткой исповедью, где свидетелями стали звёзды и бесконечное синее полотно моря. Ведёт вдоль пляжа, мимо костров, мимо чужих голосов, пока шум не превращается в фон, а потом — и вовсе исчезает. Только дыхание. Только песок под босыми ступнями. Только тьма, освещённая хриплым светом полного месяца. Останавливаешься у линии прибоя, где вода слегка касается щиколоток своей густой пеной, и поворачиваешься к нему. — Я что-то сделала не так? — просишь тихо, почти виновато, — Просто скажи, и я… Не даёт договорить — просто наклоняется ближе и касается таких желанных губ — осторожно, но решительно, — руки тут же обхватывают тонкую талию, прижимая ближе. Теперь поцелуй — жадный, неумолимый, почти приторный, а расстояния между телами практически нет, — всё искрится вспышками вселенной в крепких руках. Хёнджин мажет губами по шее, целует так, будто тонет в своих чувствах, руками хаотично хватается за бедра, ведёт выше. Его медовые, от которых пьянеешь не хуже алкоголя. Обхватываешь его шею, ведь чувствуешь, как ноги моментально слабеют. Понимаешь, что он тоже это чувствует, ведь улыбается в поцелуй. Чувствует, как ты дрожишь под его ладонями — не от холода. От него. — Забудь об уговоре, просто забудь, ладно? — агрессивно бормочет, отстраняется, чтобы через миг вновь прильнуть к искусанным и таким любимым губам. Неловко падаете на белоснежный песок, от чего уже неудобная майка задирается ещё больше. Шершавые пальцы изучают твоё тело так, будто делают это впервые — он касается медленно — ребер, шеи, костяшками по внутренней стороны бедра, — слышишь томное дыхание, то, как он упивается своими же небрежными касаниями. Прикусывает нижнюю губу, оттягивает, будто смакует, потом ниже — проводит языком по ключице, оставляет следы — не грубые, но такие настоящие. Кожаная куртка шуршит под ладонями, самого Хёнджина раздражая, — стягивает, практически на себе разрывает. Под тканью растянутой майки играют сухие мышцы, когда сжимает хрупкое тело сильнее. Запускает левую в волосы, а правой ведёт по корпусу — наслаждается. Песок липнет к горячим телам, запутывает твои волосы сильнее штормового ветра у прибоя. — Моя. — шепчет он, лбом прижимаясь. Пальцы поднимают край одежды, где кожа встречается с кожей. Рукой провести по затылку, по короткостриженным, сожженным дешёвым оксидом волосам, второй аккуратно спуститься к паху. Дальше — только дыхание — сбитое, прерывистое, вперемешку с его именем, сорвавшееся с пухлых губ в полустоне, сплетаясь ладонями. Солёный ветер ласкает обнаженную кожу, а ночь дышит вокруг шумными волнами — глухо, ритмично, в унисон. Поселились друг у друга давно и так глубоко внутри, как татуировка на сердце — невидимая, основательно выжженная, где не смыть её ни одной морской волной. А главное — навсегда.

Ведь осознавать мимолетность — всегда значит ощущать вдвойне острее.