австралийский поцелуй

      Новый дом прекрасен.              У него высокие светлые потолки, украшенными красивыми хрустальными люстрами (Феликс ворчит, что выглядит старомодно, но Чану нравится, как свет отражается от фальшивых минералов и радужными солнечными зайчиками бежит по стенам), и огромные панорамные окна от пола до потолка, заливающие пространство ярким и жарким австралийским солнцем. Дом, их настоящий дом – воздушный, светлый коттедж на окраине Сиднея, где шум прибоя доносится с тихим шелестом через открытые террасы.              В гостиной хрустальные подвески люстр действительно оживают по утрам. Тысячи радужных зайчиков пляшут на стенах из светлого дерева, на мягком диване цвета морской волны, на пушистом ковре. Чан представляет, как будет сидеть в углу у окна с ноутбуком, его стол превратится в хаос блокнотов, диктофонов и чашек с остывшим кофе.              Кухня просторная, с матовыми белыми фасадами и столешницей из темного камня. Огромный обеденный стол из грубоватой древесины (Чан нашел на блошином рынке и просто влюбился в него) – будущее место их главных семейных посиделок. Здесь по утрам скоро запахнет тостами и свежесваренным капучино, здесь вечером Феликс, сбросив усталость, начнёт колдовать над ужином. На холодильнике Ли уже видит несколько небольших магнитов, которые удерживают список покупок, совместные фотографии, номера телефона какой-то службы и нескольких коллег.              Сад просторный, ухоженный, с изумрудным, ещё не стриженным газоном. В тени старого эвкалипта висит прочный гамак и стоят старые деревянные детские качели. Цветущие кустарники вдоль забора выбраны так, чтобы радовать глаз круглый год: синие гортензии, огненные ботинии, нежные розы.              Солнце, низкое и золотое, заливает гостиную их нового дома длинными, теплыми полосами. Пахнет свежей краской, деревом и… бесконечными возможностями. Чан откидывается на спинку синего дивана, его блокнот для заметок отправляется куда-то в угол, под твердую и неудобную квадратную подушку, а взгляд блуждает по высоким потолкам и пока еще пустым углам.              — Представляешь, – начинает он тихо. Феликс, стоящий неподалеку с коробкой полной всякой мелочи в руках, оборачивается на его голос, звучащий невероятно тепло и задумчиво. – Вот этот угол… там могла бы стоять книжная полка, полная сказок. А у окна – маленький столик для рисования. Солнце там светит до самого вечера.              Ли поворачивается к нему, снимает очки в тонкой оправе и цепляет их за воротник футболки. Коробка остаётся брошенной на журнальном столике, сиять надписью « Осторожно! Хрупкое! », и он садится рядом, чтобы сплестись пальцами. У Чана они все вымазанные в чернилах от шариковых ручек, на мизинце точка от маркера, где-то накрашен почти стёртым лаком ноготь. У Феликса они в небольших шрамиках, бельмом кажущимися на карамельной коже, в остальном – нежные, бархатистые и сильные, знающие на теле каждую точку и как с ней работать.              — И рисунки на холодильнике? – добавляет он, и в его голосе слышится умиление и лёгкий смешок. – И крошечные кроссовки у двери?              — Да! – Чан оживляется, поворачиваясь всем телом к партнеру. Его глаза горят искрой, той самой, что горит в его сосредоточенных глазах, когда он увлечен. – Именно! Я… я хочу, чтобы в этом доме звучал детский смех. Я хочу усыновить ребенка, Ликс.              Воздух в комнате как будто слегка сгущается. Феликс замирает. Он знал, что эта тема рано или поздно поднимется вновь, особенно сейчас, когда у них появилось своё первое совместное жильё – они говорили о детях в абстрактных терминах, мечтали о будущем. Думали о том, как наконец съедутся вместе, помирятся с религиозными родителями Феликса (если он сам этого захочет), отпразднуют годовщину своего брака и решатся, наконец, на ребёнка. Но услышать это сейчас, так конкретно и прямо…              — Усыновить… – Феликс повторяет медленно. Он видит надежду в глазах Чана, его искреннее желание. Но внутри него, привыкшего взвешивать риски и всё контролировать, поднимается волна возражения. – Чанни… это огромный шаг. Сложный. Долгий, – он делает паузу, выбирая слова. – Я… я всегда думал, что если у нас будут дети, то… через суррогатное материнство.              Чан слегка отстраняется, его брови сдвигаются в удивлении.              — Суррогатное материнство? Почему?              — Потому что так мы сможем быть уверены в здоровье малыша с самого начала, Чанни. Мы сможем контролировать течение беременности, избежать возможных осложнений, о которых можем даже не подозревать, беря ребенка из системы, – Феликс садится прямо, его голос звучит убедительно, логично. – Это наша плоть и кровь. Наше продолжение. Разве это не естественно – хотеть этого?              Он видит, как свет в глазах Чана немного меркнет, сменяясь пониманием, но не гаснет, подпитываемый упрямством.              — Естественно? Да, возможно, – он отвечает спокойно, но твердо. Берет руку Феликса снова, поглаживая тыльную сторону ладони большим пальцем. – Но разве менее естественно – дать дом ребенку, который уже существует? Который, возможно, ждёт именно нас? Которому нужна любовь прямо сейчас? Ёнбок, ты же каждый день видишь детей в больнице. Ты знаешь, сколько их там, в детдомах… маленьких, которые мечтают о родителях. О своей комнате. О том, чтобы их просто выбрали.              Феликс смотрит в глаза возлюбленного – в эти глубокие, темные глаза, полные такой невероятной теплоты и желания сделать мир лучше. Он видит не просто идею, а глубокую, почти болезненную потребность Чана отдать свою огромную любовь тому, кто в ней отчаянно нуждается. Журналист в Чане, видевший столько человеческих сломленных судеб, хочет не просто стать отцом – он хочет спасти, подарить шанс на нормальную жизнь.              — Усыновление это долго, дорого, юридически сложно, – Феликс продолжает, но его аргументы уже звучат менее убедительно даже для него самого. – А вдруг что-то пойдет не так? Вдруг…              — А вдруг все пойдет правильно? – Чан перебивает его мягко, но настойчиво. Он пододвигается ближе, их колени соприкасаются. – Ёнбок-а, милый. Я не против суррогатного материнства в принципе, но мое сердце… оно тянется туда, к тем детям, которые уже ждут. Которые, может быть, никогда не узнают, что такое – иметь свою семью, если мы не протянем руку сейчас, – он кладет руку Феликсу на сердце. – Разве твое огромное сердце, которое спасает детей каждый день, не хочет спасти одного – для нас? Дать ему не просто жизнь, а дом? Наш дом?              Молчание повисает между ними, наполненное тиканьем новых часов на стене и далеким гулом города. Феликс смотрит на их соединенные руки, потом поднимает взгляд на лицо. Он видит, как яркие, янтарные глаза Чана наполняются светом, как в них плещется чистая, незамутненная любовь и где-то там болезненным уколом прячется жалость, сожаление, тоска и сочувствие. Он видит того самого Кристофера, который вдохновил его когда-то, который всегда верил в добро, в помощь, в силу семьи – выбранной, а не только данной кровью. Кристофера, который заставил его верить в любовь.              Феликс вздыхает.              За годы работы в детской хирургии он стал немного чёрствым. Часть его личности, требующая контроля и предсказуемости, медленно отступает, уступая место глубокому, более сильному чувству. Собственному желанию любить, заботиться, стать отцом – не важно, как именно ребенок войдет в их жизнь, лишь бы он был их ребенком. Уголки его губ дрожат, а потом медленно растягиваются в самой солнечной улыбке, на которую он только способен.              — Ты… неисправимый упрямец, – говорит Ли, и его голос звучит хрипло от нахлынувших чувств. Он видит, как надежда снова вспыхивает в глазах супруга. – И… черт возьми, ты прав, – качает головой, почти не веря своим словам, но зная, что они – единственно верные. – Наше сердце… оно достаточно большое для ребенка, который уже ждет своего дома.              — Ты серьезно? – слёзы блестят на ресницах Чана, что даже не пытается их смахнуть.              — Серьезнее некуда, – отвечает Феликс, его собственная улыбка становится шире, увереннее. Он протягивает руку и мягко стирает слезу с щеки большим пальцем. – Давай… давай усыновим ребенка. Дадим ему его собственное местечко в этом доме и всю нашу любовь.              Чан не может сдержать рыданий облегчения и радости. Он бросается к Феликсу, обвивая его руками так крепко, как будто боится, что он растворится в воздухе, как только отпустит, или внезапно передумает. Феликс смеется сквозь проступающие в уголках глаз слёзы, обнимая его в ответ и чувствуя, как волна тепла накрывает их обоих. То ли солнце обласкивает их спины своими обжигающими лучами, то ли жар идёт откуда-то изнутри, между ними, когда они соприкасаются.              — Спасибо, – шепчет Чан ему в шею. Его голос прерывается, дрожит, становится хриплым и тихим. – Спасибо, Ёнбок-а. Ты не представляешь…              — Я представляю, – шепчет Ли в ответ, целуя его в висок. Он закрывает глаза, и видит: маленькую руку, доверчиво вложенную в его ладонь, и лицо ребёнка – пока ещё в его воображении неясное, но уже бесконечно любимое. Их ребёнка. – Я представляю всё. И это… это прекрасно.              Они сидят так, обнявшись, в лучах угасающего солнца, в их новом, пока ещё тихом и пустом доме. Тишина теперь наполнена гулким биением двух сердец, готовых принять третье, маленькое и хрупкое. Планы на будущее обретают новую, ясную форму: комфортную жизнь, которую они подарят тому, кто в ней больше всего нуждается. Путь будет долгим и непростым, но в эту минуту, в их объятиях, рождается нечто незыблемое: их семья, которая скоро станет больше на одного. На того самого, кто уже ждет их где-то.              

***

             Недели превратились в месяцы напряженной подготовки. Документы собирались стопками, заполнялись бесконечные анкеты, проходили собеседования с социальными работниками, психологами. Чан, с присущей ему журналистской дотошностью, погрузился в изучение корейского законодательства об усыновлении и международных норм. Феликс, хоть и поддерживал решение, временами снова ощущал знакомую дрожь сомнений, особенно когда сталкивался с бюрократическими лабиринтами. Но каждый раз, глядя на горящие решимостью глаза мужа, он брал себя в руки.              Постепенно пустая, никому не принадлежащая спальня в уголке их коттеджа, окна которой выходят на ещё пустые клумбы, превратилась в детскую. Пока Феликс договаривался о досрочном отпуске, Чан уже начал красить стены и подобрал покрытие для пола, совершенно новое и гладкое, чтобы ребенок не сшибал коленки. Сестра и отец помогали ему с обоями, последний был воодушевлен больше всех, гордый будущим званием деда. Уже через месяц комната с плохими окнами, с одной голой лампочкой и плохой проводкой стала красивой детской в зелёных цветах. Связывать дизайн с розовым или синим цветом ни Чан, ни Феликс не хотели: малыш что, умрёт от того, что они сделали ремонт в нейтральных оттенках? Решили, что если в будущем он захочет выбрать дизайн спальни сам, то помогут с этим без каких-либо вопросов. Во дворе они начали строить беседку, гладкую и блестящую, без возможности получить занозу, а старые деревянные качели снесли, заказали по интернету несколько других вариантов и оборудовали маленькую песочницу.              

***

             Одним хмурым, но сухим осенним днем они стоят перед воротами детского дома « Каннам » в одном из спальных районов Сеула. Здание выглядит ухоженным, но строгим, даже немного безликим – белая как мрамор банка с яркими цветными окнами, что выглядит скорее издёвкой, чем попыткой придать дому красок. Чан нервно поправляет сумку на плече, где лежат все необходимые документы, Феликс сжимает его руку.              — Все будет хорошо, Чанни, – шепчет он, больше для самоуспокоения. – Мы готовы.              Их встречает директриса, госпожа Пак. Женщина лет пятидесяти, с усталыми, но проницательными глазами и безупречным черным костюмом. Ее кабинет аскетичен: строгий стол, стеллажи с папками, единственное украшение – фотография группы детей на стене.              Беседа начинается формально. Госпожа Пак внимательно изучает их досье, задает уточняющие вопросы об их работе, жилищных условиях, мотивации. Чан говорит страстно и искренне, о своем желании подарить дом ребенку, оглядываясь на Феликса за поддержкой. Феликс, собравшись, говорит четко и профессионально, подчеркивая их стабильность, готовность обеспечить не только материально, но и эмоционально. Он упоминает о своей работе в детской хирургии, и это, кажется, производит на директрису некоторое впечатление.              Затем настает момент обсудить слонов в комнате. Чан осторожно, но твердо начинает говорить о том, что они пара. Госпожа Пак лишь чуть приподнимает бровь, но не прерывает. Он объясняет их долгосрочный план: усыновление в Корее, а затем переезд в Австралию, где их семья будет признана полностью легально, и ребенок получит все права и защиту закона. Госпожа Пак рассматривает письма с рекомендациями, в которых пара описывается как трудолюбивая, любящая, зажиточная и здоровая. Даже имеется справка от психиатра, поведавшая о моральном здоровье супругов – всё в порядке. Однако, одно из условий нарушено: будущие родители усыновляемого должны быть гетеросексуальны.              — Мы понимаем сложность и необычность ситуации, – говорит Феликс. Он спокоен, однако, судя по позе, сосредоточенному выражению лица и уверенному взгляду видна стальная решимость. – Мы готовы пройти все необходимые процедуры здесь и обеспечить полную юридическую безопасность и комфорт ребенку при переезде. Мы также осознаем финансовые аспекты процесса усыновления и содержания учреждения. Мы готовы внести значительный благотворительный взнос в фонд « Каннама », чтобы поддержать других детей, остающихся здесь. Только… помогите нам обойти один важный аспект.              Ли обхватывает дрожащие пальцы Чана, которыми он перебирает ручку, и называет сумму пожертвований, та вынуждает даже невозмутимую женщину приоткрыть глаза. Государство детские дома почти не финансирует, бывший когда-то детсадом « Каннам » выживает на маленькие пособия, которых не хватает чтобы покрыть содержание детей. Деньги, которые ей обещают за маленькую услугу, могут улучшить жизнь малышей на долгие годы.              Наступает пауза. Директриса смотрит то на одного, то на другого, будто взвешивая не только их слова, но и саму их суть. Чан замирает, его ладони потеют, Феликс чувствует, как бешено колотится его собственное сердце.              — Ваше досье… внушает доверие, – наконец произносит госпожа Пак, её голос теряет часть суровости и становится более эмоциональным. – Ваша готовность обеспечить ребёнку стабильность и юридическую защиту за границей… это важный аргумент. И ваша поддержка фонда… будет очень кстати, – она делает еще одну паузу. – Я не могу обещать быстрого решения. Процесс сложный. Но… – женщина смотрит на фотографию детей на стене, потом снова на них. – Я вижу искренность, вижу вашу готовность взять ответственность. Вы можете… посмотреть на детей. Пройти по группам. Безо всяких обещаний, просто… посмотреть. Медсестра Соён вас сопроводит.              Облегчение, хлынувшее на них, становится причиной того, что Чан наконец расслабляет плечи и перестаёт кусать пересохшие губы. Он едва сдерживает восторженный возглас, его глаза мгновенно наполняются блестящими капельками.              Феликс глубоко выдыхает, чувствуя, как камень сваливается с груди, и кивает, едва слышно бормоча:       – Спасибо. Большое спасибо.              Их ведут по длинным, светлым, но каким-то серым и безрадостным коридорам. Запах дезинфекции смешивается с запахом детской еды. Вот они слышат смех из-за одной двери, потом плач из другой комнаты. Сердце Чана бешено колотится.              Первая – группа малышей. Несколько крох, едва научившихся ходить, возятся с игрушками на мягком ковре под присмотром воспитательницы, на груди которой написано « Чан Вонён ». Один карапуз с огромными серьезными глазами уставился на Чана, потом неуклюже начал ползти к нему. Мужчина приседает на корточки, его рука непроизвольно тянется к малютке.              — Привет, крошка, – шепчет он.              Феликс наблюдает, и его профессиональный взгляд автоматически оценивает: двигательные навыки в норме, видимых признаков серьезных патологий нет… Но больше его поражает выражение в глазах детей – смесь любопытства и какой-то осторожности.              Потом – группа дошкольников, там становится шумнее. Дети рисуют, строят башню из кубиков, один мальчик увлеченно листает книжку с картинками. Девочка с косичками подбегает к Феликсу и, не говоря ни слова, суёт ему в руку свой рисунок – кривоватое жёлтое солнце, больше похожее на бесформенную кляксу. Феликс улыбается, чувствуя неожиданный комок в горле.              — Красивое солнышко, – говорит он тихо. – Спасибо.              Они двигаются дальше по коридору, Феликс идет рядом, погруженный в свои мысли. Его сердце сжимается от множества увиденных маленьких судеб, возможно сломленных и обречённых на вечное одиночество. Они входят в просторную игровую комнату для младшей группы. Тут солнечно, ярко от игрушек, звучит смех и веселые возгласы. Группа малышей лет четырех возится с конструктором и куклами под присмотром добродушной воспитательницы.              Но взгляд Феликса, словно магнит, притягивает уголок у большого окна. Там, в стороне от общего веселья, сидит мальчик. Лет четырех, не больше. У него удивительно длинные для мальчика тёмные шелковистые волосы, почти до плеч. Прямо сейчас две девочки постарше, с сосредоточенными лицами, аккуратно заплетают ему тонкие косички по бокам, пока сам мальчик не обращает на это внимания. Он сидит, поджав ноги, и с недетской сосредоточенностью водит яркими маркерами по листу бумаги в большом альбоме. Его большие, темные глаза опущены на рисунок, но в них нет увлеченности. Есть глубокая, бездонная грусть, какая-то отрешенность, не по годам взрослая тоска. Он не плачет. Он просто… находится где-то далеко отсюда. Возможно, где-то там, где трава всё ещё яркая и зелёная, а не жухлая и жёлтая, где всегда светит солнце и нет надоедливых дождей, во время которых взрослые запрещают им гулять на улице.              Что-то сжимается внутри Феликса, когда он видит его. Этот мальчик выглядит таким хрупким, таким потерянным в своём тихом уголке. Он делает шаг в его сторону, осторожно, стараясь не напугать.              — Привет, – мягко говорит мужчина, присаживаясь на корточки на почтительном расстоянии. – Что ты рисуешь? Очень красивые цвета.              Мальчик даже не поднимает головы. Его рука с синим маркером продолжает плавно скользить по бумаге, вырисовывая непонятные, но явно не детские завитки. Он не отвечает. Только девочки, плетущие косички, на мгновение поднимают на Феликса любопытные глаза, но тут же смущаются и возвращаются к своему делу.              — Извините, – тихо лепечет Чан, стараясь, чтобы его не услышал мальчик, и подходит к воспитательнице, молодой женщине с мягким, но усталым выражением лица. – Этот малыш… Он… почему он так тих? Как его зовут?              Воспитательница взглядывает туда, куда смотрит Чан. Её лицо мгновенно омрачается глубокой печалью. Она отводит Чана чуть в сторону, подальше от детских ушей, и понижает голос до шепота.              — Это Хван Хёнджин… Ему четыре года, – вздыхает она. – Он у нас… чуть больше года. Привезли… после страшного инцидента, – девушка молчит, собираясь с духом. – Его мама… она была матерью-одиночкой, видимо, в глубокой депрессии. Год назад она наполнила ванну и… утопилась. Сама. И… она попыталась утопить Хёнджина вместе с собой. Положила его в воду… Но… он маленький был, сообразительный, додумался и встал на её тело. Только благодаря этому… не захлебнулся, выжил. Нашли его сидящим на матери в холодной воде. В истерике, но… живого.              Чану кажется, что земля уходит из-под ног. Он хватается за край стеллажа с игрушками, чтобы не упасть. В горле встает ком, зрение плывет. Встал на её тело… Эти слова бьются в его висках, вызывая леденящий ужас и невыносимую жалость. Он смотрит на Хёнджина – на его тонкую шею, на длинные волосы, на маленькие ручки, сжимающие маркер. Этот крошечный ребенок пережил ад и теперь сидит здесь, в этом солнечном углу, запертый в своей безмолвной боли.              — После этого… его изъяли. Родных, способных взять, не нашлось, – тихо продолжает воспитательница, видя, как бледнеет Чан. – Он… он почти не говорит, редко бывает, что из него вырывается что-то тихое. Иногда плачет во сне. Но чаще… вот так. Сидит бесшумно, рисует, позволяет девочкам играть с его волосами… это его успокаивает. Он… он очень нежный, на самом деле. Невероятно ранимый.              Феликс, всё ещё сидящий на корточках рядом с Хёнджином, улавливает шепот позади. Он не может расслышать слов, но по тону воспитательницы и по тому, как Чан мгновенно обмяк, понимает – история страшная. Он смотрит на мальчика с новой, пронзительной остротой. Теперь он видит не просто грусть, а глубокую психологическую травму, отпечатавшуюся на хрупкой детской психике. Видит ребенка, который пережил невообразимое предательство самого близкого человека, столкнулся со смертью в самом ужасном её обличии и оказался выброшен сюда, переживать всё это в одиночестве.              Хёнджин вдруг поднимает глаза. Не на Феликса, а через него. Его темные, бездонные глаза, полные недетской скорби, встречаются с глазами Чана. И в них нет вопроса, только удивительно взрослая серьёзность. Чан, всё ещё дрожа, медленно подходит к нему, опускается на колени рядышком, напротив Хёнджина. Его собственные глаза полны слез, которые он не пытается скрыть. Он не знает, что сказать.              — Хёнджинни… – шепчет Чан, его голос срывается. Он протягивает руку, не дотрагиваясь, просто ладонью вверх, как предлагая что-то. – Привет.              Мальчик смотрит на раскрытую ладонь, потом его взгляд медленно скользит на лицо Феликса, снова опускается на рисунок. Синий маркер снова двигается. Он рисует воду. Темно-синюю, глубокую, бездонную.              Они сидят на полу, замершие перед молчаливым ребёнком, чьи пальцы продолжают выводить сизые спирали. Воспитательница, видя их потрясение и немой вопрос в глазах, тихо подходит ближе, её голос всё ещё приглушённый, полный горечи и нежности к малышу.              — Он… он особенный, Хёнджин, – начинает она, следя, чтобы мальчик не слышал. Её взгляд скользит по его тонкой фигурке, по косичкам, которые девочки почти закончили. – Очень нежный. Совсем не переносит криков, драк, любых шумных игр. Любое проявление жестокости, даже фальшивой, его пугает до слёз.              Она вздыхает, указывая едва заметным движением головы на группу мальчишек постарше, которые с грохотом строят и тут же разрушают башню из кубиков, сопровождая это воинственными криками.              — Мальчишеские игры – войнушки, стрелялки, разбойники, шуточные толкотни… для него это кошмар. Он не понимает, как это можно делать понарошку. Для него всё слишком реально. Слишком страшно. Поэтому он всегда тянется к девочкам, они спокойнее. Рисуют, играют в куклы, плетут косички… вот как сейчас. Это его зона безопасности. Здесь тихо. Здесь не причиняют боли.              Чан сжимает кулаки, его челюсть напряжена. Он смотрит на Хёнджина, потом на шумных мальчишек, и в его глазах вспыхивает яростное желание защитить. Представляет, как другие воспитанники толкают его и дёргают за волосы, дразнят за излишнюю ранимость, и от этого его сердце сжимается.              — А они… те мальчишки постарше… – Феликс догадывается, его голос звучит хрипло от сдерживаемых эмоций. Он видит, как Хёнджин слегка вздрагивает от очередного громкого возгласа через комнату.              — Дразнят, – подтверждает воспитательница. – Зовут «девчонкой». Говорят, что он «трус», «слабак». Иногда толкают слегка… Он никогда не огрызается, никогда не дерется в ответ. Либо замирает, как статуэтка, либо тихонько плачет. Просто слёзы текут. Или… просто уходит. И рисует. Погружается в свой мир, где нет криков и толчков.              Феликс закрывает глаза на мгновение. Картина ясна и невыносима. Ребёнок, переживший ад насилия и предательства, лишённый матери, теперь травмирован даже обычной детской агрессией. Его психика – как красивая маленькая вазочка покрытая трещинками, его доверие к миру разрушено. Он не понимает условностей игры, для него любое столкновение – угроза жизни. И он находит единственное спасение в тишине, в творчестве, в нежной заботе девочек, которые не требуют от него быть «настоящим мальчиком».              Хёнджин на долю секунды поднимает глаза, в этих огромных, темных, все еще печальных бусинах Феликсу чудится что-то… крошечный проблеск? Интерес? Он не может понять. Ли протягивает руку, их с Чаном пальцы сцепляются, крепко, почти болезненно. В этом жесте – вся их боль, весь ужас от услышанного, вся ярость за несправедливость, свалившуюся на этого малыша, и… вся их абсолютная, безоговорочная солидарность.              — Он наш, – шепчет Феликс, и это уже не вопрос, это факт. Незыблемый закон, который он сам только что принял для себя. – Он должен быть нашим. Мы заберем его отсюда. Домой.              Чан кивает, его пальцы сжимают руку в ответ. Он смотрит на Хёнджина, на его косички, на альбом с синей бездной – там Хёнджин вырисовывает кровожадных дельфинов и одну маленькую рыбку, загнанную под камни – которая когда-нибудь станет морем под солнцем. Он смотрит на мальчика, видит в его крошечных кулачках лёгкую дрожь, видит в нём их сына.              — Да, – тихо, но с непоколебимой решимостью отвечает Чан. – Мы заберем туда, где будет тихо. Где его никто не обидит. Никогда.              Прошли месяцы бумажного ада и бесконечных проверок, судебных заседаний, нервных ожиданий. Госпожа Пак стала их неожиданной союзницей, её голос на заседаниях звучал железной уверенностью в пользу «господ Бан и Ли». Значительный благотворительный взнос помог сгладить формальности, но главным аргументом стала их абсолютная, видимая всем решимость дать Хёнджину дом. И вот, в холодный, хмурый день, когда Сеул утопал в предновогодней суете, они стояли в том самом кабинете госпожи Пак. На руках у Феликса, закутанный в мягкий голубой плед, сидел Хёнджин в забавном костюмчике рождественского гномика. Его большие глаза смотрели на директрису без страха, лишь с привычной тихой серьезностью. В руке он сжимал истрепанного плюшевого кролика – подарок Феликса, ставший неразлучным спутником. Недавно один из бойких мальчишек постарше хотел раздразнить его и схватил игрушку, чуть не оторвав ей ухо, и Хёнджин впервые показал что-то кроме грусти и безразличия – он вцепился в руку обидчика и выхватил кролика, толкнув. Обоих отругали, но Хёнджин был рад тому, что подарок не забрали.              — Все документы в порядке, – госпожа Пак ставит последнюю печать, и ее обычно строгие губы дрожат в подобии улыбки. Она встает и обходит стол. – Хёнджин-а, – она осторожно касается его плеча. Мальчик не отстраняется. – Твои новые папы ждали тебя очень долго. Будь счастлив.              Чан не может сдержать рыданий. Он прижимается лбом к виску Хёнджина, его плечи трясутся. Феликс, держа сына, чувствует, как его собственные слезы капают на плед. Это не облегчение. Это… рождение. Рождение их семьи. Хёнджин молча наблюдает за плачущими взрослыми, его маленькая рука неуверенно тянется и ложится на мокрую щеку Чана.              

***

             Сидней встречает их ослепительным солнцем, криками чаек и соленым дыханием Тасманова моря. Их дом, светлый и просторный, с большим садом, ещё пахнет свежей краской и морской солью. Первые дни Хёнджин молчит. Он безмолвно ходит по комнатам, трогает стены, подолгу стоит у огромного окна в гостиной, выходящего в сад, где цветут яркие цветы и прыгают яркие разноцветные птички. Его альбом и маркеры всегда при нём, там он рисует зелёные кусты и пятнышки с двумя точками, отдалённо напоминающих попугаев.              В один день Чан, работающий дома над статьей, слышит странный звук из сада. Он выглядывает в окно, где Феликс, вернувшийся с ночной смены, дремлет в гамаке под тенью старого эвкалипта. А рядом, на траве, сидит Хёнджин. Он не рисует, он… говорит. Тихо, едва слышно, нараспев, как будто вспоминая забытую песенку. Он говорит с плюшевым кроликом, сидящим у него на коленях.              — …а потом… птичка… желтая… прыгнула на меня! А Папа Ликс… спит… а папа Чан… там… – шепчет он, осторожно поправляя кролику ухо. – Тихо… папа устал…              Чан замирает, боясь спугнуть. Это не просто слова, это связанный рассказ. О птице, которую они видели утром, о спящем Феликсе, о нем в доме. Бан не мешает, лишь тихо записывает этот хрупкий, невероятный момент на телефон.              После этого лёд начинает таять быстрее, слов становится больше. Сначала односложные ответы на вопросы: «да», «нет», «спасибо». Потом короткие фразы: «Хочу сок», «Кролик упал». Хёнджин никогда не кричит, не капризничает. Его просьбы тихие, односложные, но уже более смелые. Однажды утром, когда Феликс сидит на кухне с чашкой кофе, Хёнджин подходит, залезает к нему на колени (впервые!) и, не говоря ни слова, начинает заплетать ему прядки в крошечную, неловкую косичку. Феликс сидит, не дыша, чувствуя легкое прикосновение маленьких пальцев. Это его первая косичка от Хёнджинни.              Любовь Хёнджина тихая, но безошибочная. Он может подолгу сидеть, прижавшись боком к Чану, пока тот работает за ноутбуком, просто слушая стук клавиш. Он приносит Феликсу его тапочки, когда тот возвращается с работы, и молча смотрит, как тот переобувается. Он начинает рисовать не только воду и зелень, на его листах появляется желтое солнце над синим домом (их домом!). Появляются три фигурки: одна повыше с очками (Феликс), одна с улыбкой до ушей (Чан) и маленькая между ними, с длинными черными линиями волос и маленьким кругом с длинными ушами в руках (кролик). Он подписывает рисунок корявыми, но узнаваемыми буквами: « Папа. Папа. Хёнджинни ».              Океан становится его терапией. Они начали часто ходить на тихие пляжи, вдали от шумных курортов. Сначала Хёнджин боится подходить к воде ближе, чем на десять метров, садится на песок и смотрит на синеву моря издалека. Помнит туманно, как ледяная вода жгла лёгкие, морозила ножки и как забрала маму. Но однажды, когда Феликс и Чан, взявшись за руки, осторожно заходят по колено в теплую лазурную воду, Хёнджин встаёт, подходит к самой кромке прибоя. Волна набегает, омывает его босые ноги. Он смотрит на пену у своих ступней, потом на отцов, стоящих в воде. И на его лице, обычно таком серьезном, расцветает улыбка. Маленькая, робкая, но настоящая. Такая солнечная.              — Тёплая… – шепчет он, глядя на воду.              С каждым посещением они заходят в воду всё глубже. Хёнджин замирает, когда оказывается погружён по талию, его глазки огромны от волнения, как большие черные бусинки. Когда следующая волна мягко обнимает их, из его груди вырывается звук. Негромкий, сдавленный сначала, а потом все громче и чище. Смех. Звонкий, детский, настоящий смех, которого они никогда раньше не слышали. Он смеется, прижимаясь к мокрым футболкам родителей, держащих его под водой, смеется над пеной и брызгами. Феликс и Чан смеются вместе с ним, смеются сквозь слезы, обнимая его посреди теплого сиднейского моря.              В тот вечер, когда Хёнджин уже спит, прижимая кролика, Феликс и Чан сидят на веранде. В доме тихо, лишь слышится ровное дыхание сына из приоткрытого окна. На столе лежит его сегодняшний рисунок: три фигурки в синей воде, улыбающиеся, под огромным желтым солнцем. А внизу, с гордостью выведенное рукой Феликса под диктовку Хёнджина, написано: « Моя семья. Море. И совсем не страшно ».              

***

             Одним утром Хёнджин просыпается от того, что его животик странно потягивает. Он стоит в своей новой, светлой комнате (стены они обклеили красивыми вырезками и несколькими фотографиями, над кроватью подвесили ночник в виде светящейся медузы), одетый в аккуратные шортики и футболку с морскими звёздами, и смотрит в окно на сад. В руке он сжимает не альбом, а новенький, яркий пенал с карандашами – подарок на первый день в садик, который в Сиднее начинается в начале февраля.              — Не хочу, – шепчет он, когда Чан застегивает ему сандалики, немного неудобные ему по размеру. Хёнджину они понравились, так что купили именно эти, ярко-голубые. – Боюсь…              Феликс, ещё в домашней одежде, присаживается на корточки перед сыном. Он видит, как пальчики Хёнджина теребят край пенала вместо того, чтобы спрятать его в рюкзачок.              — Чего боишься, солнышко? – спрашивает он мягко.              Хёнджин молчит, опуская голову. Его длинные, теперь аккуратно уложенные волосы (хотя челка все еще часто попадает в глаза) падают на лоб.              — А… а если они спросят?              Феликс осторожно поправляет непослушную прядь на лбу сына.              — Что спросят, солнышко?              — Где… где моя мама? – шепчет Хёнджин, и его нижняя губа предательски дрожит. Он знает, что теперь у него есть папа Феликс и папа Чан, что они его очень любят, что они выбрали его, и он счастлив в их доме, полном книг, красок и запаха выпечки. Но мир за порогом кажется большим и пугающим. Живя в доме с другими детьми, ему никогда не говорили, что бывают такие семьи, как у него. В мультиках у всех есть мамы, в книжках – тоже. А у него – два папы. Это прекрасно дома, но… а в садике? Вдруг, его не поймут? Будут опять обижать?              — Помнишь, как мы говорили, Джинни? – Чан, который должен отвезти его в детский сад, больше являющийся подготовительной школой, гладит сына по спине. – Семьи бывают очень разными. У кого-то есть мама и папа, у кого-то – только мама, или только папа, или бабушка с дедушкой… А у нас – два самых лучших папы на свете! И мы тебя любим больше всех. Если кто-то спросит, ты можешь просто сказать: «У меня есть папа Феликс и папа Чан. Они меня очень любят ».              — Но… а если они скажут, что это… странно? – Хёнджин прижимается лбом к плечу Феликса, вдыхая знакомый запах антисептика и мандаринов, которые он всегда прятал в своём кармане, чтобы угостить его или детишек с работы.              — Тогда ты скажешь воспитательнице, мисс Кэмпбелл, – твердо произносит Феликс. – Или просто подойдешь к ней. Она знает про нашу семью, и она – наша союзница. Хорошо?              Хёнджин кивает, но комок тревоги в горле не исчезает. Он любит рисовать, придумывать истории про фей и разговаривать с цветами на балконе. Мальчишечьи игры с громкими криками и толканием всё ещё кажутся ему слишком грубыми, слишком… жестокими. Он чувствует себя комфортнее среди соседских девочек, что не осуждают его акцент и не смеются над его скупым английским, в песочнице, где строят замки и лепят куличики.              Хёнджин, которого родители просят запомнить, что теперь его зовут Сэм, надеется, что в новом месте к нему будут добрее.              

***

             « Family Day Care » встречает его гамом голосов и яркими красками. Хёнджин замирает у входа в группу, крепко вцепившись в руку Чана. Его сердце колотится, как птичка в клетке, и шумит в висках будто бы чириканьем.              — Всё будет хорошо, малыш, – шепчет папа, целуя его в макушку. – Мы придем за тобой сразу после обеда. Рисуй что-нибудь красивое!              Мисс Кэмпбелл, воспитательница с добрыми глазами и разноцветными заколками в волосах, встречает их с улыбкой.              — Доброе утро, Сэмми! Рады тебя видеть! И доброе утро, мистер Бан! – она легко включает мальчика в игру, помогает повесить рюкзачок с плюшевым хорёчком. Но как только Чан уходит, обещая вернуться очень скоро, мир снова сужается до размеров тревожного пятнышка. Хёнджин робко подходит к столу с карандашами и бумагой, единственному месту, что кажется ему знакомым.              Первые полчаса проходят тихо. Он рисует свой дом, Феликса в белом халате, Чана с книгой и большую-пребольшую радугу над ними. Потом к столу подходят две девочки, Лиззи и Алисса. У первой пушистые шоколадные кудри и густые красивые ресницы, а у второй карамельная кожа и малиновые пухлые губы. На кистях у них одинаковые резинки разных цветов, похоже, парные.              — О, красивый домик! – восклицает Лиззи. – А это кто?              — Это… это мои папы, – тихо говорит Хёнджин, чувствуя, как щеки начинают гореть.              — Папы? Два? – удивляется Алисса. – А где твоя мама?              Вопрос, которого он так боится, звучит просто, без злобы, с детским любопытством. Но для Хёнджина он звучит как удар хлыстом по воздуху, его глаза мгновенно наполняются слезами. Он опускает голову, сжимая карандаш так, что пальцы белеют. Он хочет исчезнуть.              — У… у меня… – он пытается вспомнить слова пап, но язык не слушается. Слеза скатывается по щеке и падает на рисунок, размывая желтую полоску радуги.              — Эй, что тут происходит?              Голос звучит громко, чуть резковато. К столу подходит мальчик. Он выше Хёнджина, кажется ему почти великаном, и вероятно старше. Темные, чуть растрепанные волосы, тонкие брови домиком, решительный взгляд из-под чёлки. В руке он держит надкусанное яблоко. Это Лино, один из старших в группе, ему, как помнится, целых шесть лет! Хёнджин видел его утром – он уверенно помогал мисс Кэмпбелл расставлять стулья.              Лино смотрит на плачущего Хёнджина, потом на девочек.              — Вы его обидели? – спрашивает он прямо, откусывая яблоко.              — Нет! – протестует Лиззи. – Мы спросили про маму! У него два папы!              — И что? – Лино хмурится, его бровки сдвигаются в сторону, а губа выпячивается, когда он подходит ближе. – Ты чего ревешь-то? Из-за того, что у тебя два папы? Так это же круто!              Хёнджин поднимает заплаканные глаза, не веря своим ушам.              Круто?              Лино протягивает ему свое яблоко.              — Вот, откуси. Сладкое, – когда Хёнджин робко берёт угощение, мальчишка поворачивается к девочкам. – У моего друга из старшей группы вообще папа-пилот, и он однажды возил его в кабине! Два папы – тоже прикольно. Значит, у тебя два папы могут играть в футбол или строить крепости!              Хёнджин неуверенно откусывает кусочек яблока, что и правда оказывается очень сладким и вкусным.              — Но… но игры у мальчиков… – начинает Хёнджин, все еще тихо, но уже без всхлипов. – Они… грубые. И толкаются.              Лино фыркает.              — Пф! Кто сказал? Мы вон в углу крепость из кубиков строим. Хочешь помогать? Ты же рисовать умеешь, да? – он кивает на рисунок. – Можешь нарисовать нам знамя для крепости! Огонь какой-нибудь! Или дракона!              Идея нарисовать дракона для крепости кажется Хёнджину волшебной. Он вытирает щеку тыльной стороной ладони и кивает.              — Д-да… я могу дракона.              — Отлично! – Лино хлопает его по плечу (нежно, как ему кажется, но Хёнджин все же слегка пошатывается). – Пошли! Ты будешь нашим главным художником! А я… – он выпрямляется, – я буду тебя охранять. Чтобы никто не трогал, пока ты рисуешь. Договорились?              Он протягивает руку, маленькую ещё пухлую ладошку, на которую наклеен яркий пластырь с мультяшным персонажем. Не для рукопожатия, а скорее как рыцарь, предлагающий союз. Хёнджин робко вкладывает свою маленькую ладошку в более крупную и сильную.              — Договорились, – шепчет он, и впервые за это утро на его лице появляется нерешительная, но настоящая улыбка.              — А тебя как зовут-то?              — М-меня? – Хёнджин указывает на меня пальчиком.              — Не меня же!              — Хёнджин… – вспомнив наказ родителей, мальчик мгновенно исправляется: – Сэм, то есть.              — Хёнджин? Так ты из Кореи? Я тоже! Меня Минхо на самом деле зовут!              И Минхо-Лино переходит на корейский, и диалог идёт гораздо проще, когда Хёнджин перестаёт думать о том, как правильно сказать фразу на английском.              Когда Хёнджин садится на ковер с листком бумаги и коробкой цветных карандашей, которые ему приносит мисс Кэмпбелл (улыбнувшись и подмигнув), он чувствует, как огромный комок тревоги начинает таять. Он не один. У него появляется защитник. Смелый, немного грубоватый, но такой надежный. Минхо устраивается рядом, спиной к остальным детям, создавая живой щит, и наблюдает, как рождается дракон – огненно-рыжий, с добрыми глазами, совсем не страшный.              « Два папы – это круто », – думает Хёнджин, выводя изящную линию драконьего хвоста. Возможно, в садике ещё будут вопросы. Возможно, не все поймут сразу. Но теперь у него есть Минхо. А Минхо, кажется, знает ответы на все. И готов драться за него кубиками, если понадобится. И это… совсем не страшно. Даже… немного здорово.