Король Эддард, именуемый Первым

«Да кто ты такой, вопрошал гордый лорд, Чтоб я шел к тебе на поклон? Ты такой же кот, только шерстью желт И гривой густой наделен». (сохранившийся фрагмент ранневековой песни «Дожди в Кастамере», большая часть текста которой считается утраченной) *** — Этот кубок я поднимаю за короля Джейме, спасителя Запада и Защитника государства! — провозгласил лорд Лювин Серретт. Киван не смог сдержать ироничного смешка в ответ на подобные славословия. У лорда Серретта, оказывается, было весьма своеобразное чувство юмора. С одной стороны, он все правильно сказал: Джейме и в самом деле спас королевство Утеса. Но разве не его безрассудство стало причиной всех бедствий, свалившихся на голову дома Ланнистеров? Новость о битве за Ланниспорт пришла к Кивану в самый разгар другой битвы — неподалеку от Корнфилда он все-таки дал бой авангарду Рендилла Тарли и сумел его оттеснить. И тут вдруг такое. Для подавляющего большинства воинов Западных земель известие о том, что в войне был применен Дикий огонь (и, тем более, то, что его применили они сами) стало настоящим шоком. И первый вопрос, который должен был прийти им на ум: откуда у Ланнистеров вообще взялся Дикий огонь? «Даже думать боюсь о том, что бы сказали мои вассалы, узнав о том, что это я все устроил…» — размышлял про себя Киван. На самом деле все это началось вскоре после Совета в Девичьем Пруду. Едва Джейме надел на себя корону, а Киван стал его десницей, он тут же распорядился отправить разведчиков на восточное побережье, чтобы они доложили о состоянии бывшей Королевской Гавани. Киван знал, что этим занимаются все без исключения осколки Семи Королевств. Причина этому интересу была одна — королевская казна. Каким бы ужасным человеком (во всех отношениях) ни был Эйрис Злейший, деньги при нем водились. Нет, конечно, не потому, что он как-то заботился о финансовом положении королевства — ему достаточно было просто не лезть в эти дела, отдав их в руки Тайвина. А уж он-то знал толк в таких делах. К моменту смерти старшего брата Кивана, насколько он знал, в казне было минимум два миллиона золотых драконов — и сейчас их оставалось примерно столько же. Даже Дикий огонь не испарит золото, правильно ведь? Так и лежали два миллиона бесхозных золотых драконов в подземельях рухнувшего Красного замка, дожидаясь, когда их наконец-то заберут. Отказаться от такой добычи дом Ланнистеров ну никак не мог — в их собственном распоряжении, при наличии богатых золотых рудников, имелось всего три миллиона драконов. Кто-то скажет: немало. Киван считал, что пять будет лучше. Поэтому он и отправил в погибшую Королевскую Гавань экспедицию. И дал четкое задание: выяснить, есть ли возможность получить золото Таргариенов, могут ли Ланнистеры заявить права на него. Он знал, что другие новопровозглашенные короли занимались тем же самым. И получил в итоге тот же ответ, что и они: «нет». Несмотря на то, что за прошедшие месяцы пожары погасли, а ядовитый дым, некогда разносимый ветром до Хейфорда или даже до Сумеречного Дола, почти полностью рассеялся, погибший город по-прежнему был полон опасностей. Нет, войти в него было можно — при соблюдении кое-каких мер предосторожности — но вот о Красном замке сказать такого было совсем нельзя. Тем более, о его подземельях. Которые оказались, во-первых, почти все завалены, во-вторых, затоплены вышедшей из берегов Черноводной. И, наконец, в-третьих — испарения Дикого огня, смешанные с водой, становились такими же ядовитыми. И все, пытавшиеся пробраться вглубь разрушенного замка, очень быстро начинали кашлять и задыхаться. Иными словами, добраться до сокровищницы они не могли, даже если бы им каким-то чудом удалось раскопать все завалы. В самом лучшем случае они могли попытаться сделать это лет через десять, не раньше. И все же Киван не собирался возвращаться домой с пустыми руками. Разведчики уже доложили ему о том, что часть города сохранилась неожиданно хорошо, а располагавшиеся неподалеку Железные ворота и вовсе остались целыми. И мертвых в этих домах нашлось очень мало — да и те, как оказалось, задохнулись в дыму, а не сгорели. Он нашел это очень странным. Почему Эйрис, заложивший Дикий огонь под все ключевые места столицы, проигнорировал одни из основных городских ворот, за которыми начиналась дорога на Росби? Через которые ежедневно проходило множество людей? Как он умудрился их пропустить? Вскоре пришел самый очевидный ответ. А что если он их не пропустил? Что если склад «субстанции» под Железными воротами по какой-то неведомой причине не взорвался? Киван снова засел за документы, оставленные Тайвином. Был среди них и достаточно подробный план подземных ходов и катакомб Королевской Гавани — и под Железными воротами как раз нашлось подземелье, идеально подходящее под закладку Дикого огня. Не мешкая, Ланнистер отправил туда людей. И его подозрения подтвердились — множество запечатанных сосудов под воротами стояли нетронутыми, дожидаясь своего часа. Как они извлекли наверх опасный груз, как погрузили его на корабли, как доставили в Ланниспорт — эта рискованная операция заслуживает отдельного рассказа. Хотя бы потому, что Альянс к тому времени успел занять Драконий Камень, взять под свой контроль бывший королевский флот Таргариенов и передать его под командование крайне бдительного и бескомпромиссного Станниса Баратеона. Если бы он хотя бы заподозрил, что именно они везут… Нет, не заподозрил. Кивану все-таки удалось незаметно вывезти Дикий огонь в новую столицу. И это, вне всякого сомнения, было самым выдающимся свершением десницы короля Джейме, именуемого Первым. Но несмотря на то, сколько сил потратил Киван на переправку Дикого огня, у него не было ни малейшего желания пускать его в ход. Они с самого начала решили: только в самом крайнем случае. Все понимали, что такое оружие можно использовать лишь тогда, когда на кону будет стоять само существование дома Ланнистеров. Естественно, применение Дикого огня ляжет тяжелейшим бременем на них и их потомков… Но любые раны можно залечить в будущем. Если это будущее вообще настанет. Тогда, выгружая страшную зеленую жидкость в гавани Ланниспорта, Киван еще не знал, с кем прямо сейчас предается любви король Джейме. «Как странно», — думал он сегодня, отпивая вино. — «У них волосы отлиты серебром. У нас — золотом. Они женили братьев на сестрах — и мы женим. Они считают себя выше простых смертных — и мы считаем. Они жгли огнем своих врагов — и мы жжем… Седьмое пекло, в кого мы превращаемся?» Хуже всего было то, что к такому выводу, скорее всего, уже пришли и другие. Винил ли Киван Джейме за то, что он сжег Железный флот Диким огнем? Нет. Он и сам поступил бы так же на месте племянника. Хотя нет — не так же. Он бы постарался свести к минимуму потери среди своих. «Проклятье, Джейме, ты же почти полгорода сжег! Вся гавань превратилась в пепел и уголья!» Ему хотелсь хвататься за голову при одной мысли о том, во сколько им обойдется восстановление Ланниспорта… И это был не единственный пример того, как племянник-король смешал в своих поступках безграничную отвагу с такой же бездонной глупостью. Ярче всего это проявилось под Тарбекхоллом. Большую часть королевства Утеса, как следует из его названия, занимали горы и холмы. Но были и исключения — например, гладкая и ровная местность вдоль побережья Закатного моря, по которой полегала Океанская, она же Морская дорога. От Ланниспорта до Старого Дуба, который теперь располагался по ту сторону границы. По этой дороге и шли захватчики. Киван не смог остановить их под Корнфилдом — пришлось отступать к Серебряному Холму, где он и решил: «Все, довольно. Ни шагу дальше. Здесь мы их и остановим». Тем более, что армия просторцев разделилась надвое — пока одна часть продолжала наступление по Океанской дороге, вторая, во главе с Рендиллом Тарли, пыталась его настигнуть и разгромить. Другим тоже приходилось нелегко — впереди у них были такие крепости, как Крейкхолл и Тарбекхолл. Джейме пока не мог ничем им помочь — он в это время бился с железнорожденными и жег их флот. Поэтому просторская армия заняла Крейкхолл и двинулась дальше. Возьми они Тарбекхолл — и путь до самого Ланниспорта был бы свободен. Возможно, им это и правда удалось бы сделать, если бы не один человек. Командование обороной Тарбекхолла взял на себя Илин Пейн, показавший просто выдающееся мастерство стратега. Он собрал добравшихся до Тарбекхолла беженцев, вооружил всех, кого только мог — и замок на долгие недели встал просторцам костью в горле. Настолько острой костью, что лорд Тарли в какой-то момент бросил осаду Серебряного Холма и поспешил на подмогу союзникам. Через некоторое время Киван получил от Пейна письмо, который прямо заявил: в замке на момент начала осады почти не было припасов — тем более, для такого количества человек. И если им никто не поможет, защитники Тарбекхолла скоро начнут умирать от голода. Киван понимал, чем это грозит, поэтому медлить не стал. Собрал тридцать тысяч воинов — и двинулся на просторцев, осаждавших твердыню давно погибших Тарбеков. Но когда он прибыл к цели, битва уже была в самом разгаре. Оказалось, что сир Илин отправил просьбу о помощи не только ему — и Джейме со своим войском успел подойти раньше. Ему очень повезло — просторцы как раз начали очередной приступ и тылы им почти никто не прикрывал. Вот он и воспользовался моментом. План Джейме был прост и бесхитростен — ударить сразу всеми силами, не давая врагу опомниться. «Как бы поступил на его месте Тайвин?» — в очередной раз спросил себя Киван. И понимал, что точно не так. Но «стратегия» Джейме принесла успех. По крайней мере, поначалу. В первые моменты просторцы были так ошеломлены внезапным ударом сзади, что расстроили все свои боевые порядки, однако у них тоже нашелся человек, способный навести в войске порядок. Рендилл Тарли быстро перегруппировал силы и начал окружать войско Джейме. Чаша весов снова начала склоняться на сторону Простора. И именно в этот момент прибыло войска Кивана. Тарбекхолл стал местом величайшего сражения десятилетия. Шестьдесят тысяч воинов Простора сошлись в бою с сорока тысячами защитников Утеса. И семью богами, которые, очевидно, в этот день благословили Ланнистеров. Как можно дважды за одну битву проморгать вражеское подкрепление и дать ему ударить тебя сзади? Но просторцы смогли. И это был еще не все — почти сразу же, как только Киван вступил в сражение, Рендилл Тарли, на котором держалась вся дисциплина в войске противника, пал от руки Джейме. И это видели очень многие. Принц Гарлан, который еще пытался удержать в своей армии порядок (и у него был на это шанс), тоже вскоре погиб. И тогда просторцы дрогнули. Остатки их воинства, вырвавшиеся из окружения, бежали прочь с грацией обезглавленного петуха. И Ланнистеры уже знали, что в их родных владениях прямо сейчас начинается новая война — весть о поражении стала искрой, упавшей на кучу дров, складывавшуюся годами. Так что эти беглецы были обречены и дальше проливать кровь, но уже только свою, в своих землях. Никто этому не удивлялся — удивительным было скорее то, как долго Тиреллам удавалось оттягивать эту войну. Впрочем, все рано или поздно заканчивается. А они… Они победили. И главная заслуга в этой победе в глазах подданных принадлежала Джейме. Все как будто забыли, с чего начался этот кошмар. С другой стороны, если подумать… В этом тоже был смысл. Победа, особенно такая, была десятикратно слаще, если подумать о цене, которую они за нее заплатили. Он верил, что этот триумф будет вдохновлять жителей королевства Утеса на протяжении многих поколений. Но Киван, в отличие от них, видел обе стороны этой страшной цены. Он видел, во что превратились южные земли, дававшие им большую часть урожая. Видел, что стало с Ланниспортом, видел, в каком ужасном состоянии пребывала королевская казна… И что от их армии осталась, в лучшем случае, половина — тоже видел. А хуже всего было то, что Дикий огонь и сестра-жена короля Джейме нанесли репутации Ланнистеров тяжелейший урон. Они выжили, да. Они одержали победу, которая обречена была войти в историю. И все равно Киван, будь у него выбор, предпочел бы вернуться назад — и предотвратить все это. Их дом остался жить и истекать кровью — там, где другие пали замертво. И он понимал, насколько им повезло. Если бы железнорожденные не бросили в тот обреченный бой все, что у них было, если бы он помедлил под Тарбекхоллом хотя бы немного… И он, разумеется, понимал, что это еще не конец. Двух врагов они победили, но на горизонте уже виднелся третий, более опасный — Альянс. Три короля не могли не узнать о том, что у Ланнистеров есть Дикий огонь. И если Старк, Баратеон и Аррен решат, что Утес нашел рецепт его изготовления — а поверить в это было не так уж и трудно — они с этим точно не смирятся. И тогда те, кто положил конец трехсотлетнему игу Таргариенов, придут за Ланнистерами. И это не будут отчаявшиеся и самоуверенные дураки из Простора, это будут скованные друг с другом боевым братством опытные воины, ветераны Восстания и Ступеней, способные выставить по два-три воина на каждого, кто будет служить Львам. Если война начнется, Кивану потребуется уже не одно чудо, а семижды семь, чтобы получить хоть какой-то шанс. Но вряд ли боги окажутся столь щедры — снова. Поэтому сейчас главной и, по сути, единственной задачей Кивана был мир любой ценой. Если потребуется, он лично явится ко двору всех королей Альянса, все им объяснит — и пообещает все, что только сможет. О возобновлении «войны двух королей Утеса» и речи быть не могло. Поэтому сразу же после Тарбекхолла Киван и Джейме встретились с глазу на глаз — и разговор между ними прошел даже лучше, чем он ожидал. Война Золотых знамен раскрыла молодому королю глаза на то, что же он натворил. И он сам ужаснулся тому, чем все закончилось. И сейчас он выслушал предложения Кивана молча и без возражений. А предлагал он следующее. Джейме разведется с Серсеей и возьмет себе нормальную жену, которая родит ему нормальных наследников. Серсею отправят к Молчаливым Сестрам и забудут как страшный сон. А маленькая Сериза… Ей придется стать разменной монетой в переговорах с Альянсом Трех Королевств. Который, если им очень сильно повезет, станет Альянсом Четырех Королевств. В идеале они могли бы попробовать выдать ее за Робба Старка, Джаспера Аррена или Аргилака Баратеона. Но Киван сильно сомневался в том, что кто-то из королей согласится выдать своего кронпринца за плод кровосмешения. Поэтому он готов был поступиться своими интересами. У Старка ведь есть внебрачный сын, так? Если потребуется, он посватает Серизу за него. А если Джейме снова заартачится… Да в пекло Джейме! Все, больше он не будет потакать своему вздорному племяннику в короне. Если придется, он устранит его с дороги самым простым способом. «Я дважды по одному противнику не промахиваюсь…» — думал про себя Киван Ланнистер. И все равно он был уверен, что до этого не дойдет. То, как изменился в последние месяцы Джейме, давало Кивану надежду. Одержав победу в безнадежной, как могло показаться, войне, он не возомнил себя небожителем — напротив, он пришел в себя. Действительно пришел — и понял, что именно он виноват во всем этом кошмаре. Киван не собирался переубеждать его — это было не в его интересах. С другой стороны, его племянник показал себя действительно достойным королем, хоть и неопытным. Джейме чувствовал, в какой момент нужно проявить милосердие и щедрость, а где следует быть безжалостным. Он умел вести людей за собой словом и поступком — да так, что они сами забывали о том, что этот человек возлежал с собственной сестрой и сделал ей ребенка. «Быть по сему», — решил Киван. Он отказался от собственных претензий на трон Утеса и оставил своего племянника единственным королем. Пусть и дальше вдохновляет своих подданных. А он, Киван, будет дергать за нитки, стоя за троном — и потихоньку разгребать созданный Джейме бардак. Ради наследия Ланнистеров он готов поступиться собственными притязаниями… — Полноте, милорды, — широко улыбнулся Джейме, держа в руке кубок. Восседавшая рядом с ним Серсея взирала на собравшихся за столами людей так, словно они были пылью под ее ногами. «Кичись-кичись… пока можешь», — зло подумал Киван. — Но мы сегодня собрались не ради меня. Предлагаю выпить за истинных виновников торжества — славного Тибольта Крейкхолла и его молодую жену, леди Джейн из дома Фарманов! Киван поднял свой кубок и выпил вместе со всеми. Устраивать свадьбу в такое время… Кому-то такое могло показаться чуть ли не насмешкой. Но он понимал, что лордам Утеса нужен хоть какой-то праздник. Откровенно говоря, никто так не подгонял молодоженов с бракосочетанием, как хозяева Утеса Кастерли. Пришлось даже перенести торжества из разоренных подчистую владений Крейкхоллов (разоренных стараниями и самого Кивана тоже) на Светлый остров, где жили родители невесты. Остров, после того как его освободили от железнорожденных, тоже пребывал не в лучшем состоянии, но все равно оставался красивым. «Если бы только Дорна смогла со мной поехать… Я бы смог насладиться несколькими приятными ночами с ней в этом прекрасном месте», — размышлял Киван. — Благодарю вас, милорды, — со своего места поднялся лорд Бенджамин Фарман. — Я очень рад тому, что вы все преодолели долгий путь ради того, чтобы почтить мою дочь на ее свадьбе. И я тоже хочу поднять свой кубок — за дом Ланнистеров. Киван вскинул кубок и отхлебнул немного, как и многие другие. Но Фарман еще не закончил своего тоста. — Много лет назад, когда мой высокочтимый отец, лорд Пол, все еще был жив и правил нашим домом, мы узнали о скоропостижной кончине лорда Титоса Ланнистера. Власть в Утесе перешла к его сыну, лорду Тайвину, который уже покрыл себя славой, покончив с мятежом Рейнов и Тарбеков… Честно скажу, я был очень впечатлен и уже тогда понимал, что пробудившегося льва не стоит недооценивать! — по залу прокатился одобрительный смех. — Однако правление лорда Титоса было долгим, но, к нашему сожалению, не очень благополучным. Он был добр, но, увы, не всегда мог найти в себе достаточно силы. А мы все хорошо помним, с кем соседствует Светлый остров — и как они реагируют на чужую слабость. Итак, мой отец отправил письмо в Утес, где попросил у Ланнистеров возместить понесенный нами урон — ведь если сюзерен не смог защитить своего вассала, он может помочь хотя бы так, правильно? Тем более, что от нехватки золота Ланнистеры отнюдь не страдали, ведь так? Киван осторожно переглянулся с Джейме. Естественно, он помнил, как это было. И все остальные наверняка тоже это помнили. Но окончание этой истории было явно не тем, чем Фарманы могли гордиться. Тогда зачем лорд Бенджамин вообще об этом вспомнил? — Но лорд Тайвин решил, что нет, не так… — продолжал лорд Фарман. — Его ответ принес бард, который сыграл песню о дождях в Кастамере — и удалился. А ведь Фарманы, в отличие от Рейнов, никогда не оспаривали власть Ланнистеров… Никогда их не предавали. Но наградой за нашу преданность стало… вот это. Киван похолодел и покрепче сжал в руке нож для фруктов. Ему очень не нравилось, куда идет этот разговор. — Скажите, милорды, как поступил дом Фарманов, получив подобную угрозу? Презрел ли он свою верность? Нет. Не презрел. Мы стиснули зубы — и продолжили нести наши обеты. Потом погиб Тайвин и пришел наш славный и непобедимый король Джейме, который решил, что законы богов и людей писаны не для него — и возлег с собственной сестрой. Из-за этого в Западных землях разразилась ужасная война, которая вновь испепелила Светлый остров… Тогда Фарманы снова потребовали возмещения ущерба. И ответом со стороны Утеса снова был категорический отказ… Киван знал об этом не понаслышке — Джейме, может, и согласился бы выделить Фарманам деньги на залечивание военных ран, но он даже не сообщал королю-племяннику о подобных просьбах, а просто отказывал всем, особо не вдаваясь в детали. В такое время королевская казна нуждалась в каждой монете, он не мог позволить себе распылять золото во все стороны. — И вот, милорды, мы собрались здесь, в том самом зале, где бард-посол лорда Тайвина Ланнистера играл свою замечательную песню, — в голосе лорда Бенджамина прорезалась сталь. — И я вам вот что скажу: мне не очень понравились ее слова, поэтому я попросил их немного изменить. Надеюсь, моя песня вам понравится больше. Негромко игравшая все это время музыка резко оборвалась. А Киван, уже почти не сомневаясь в том, что сейчас произойдет, схватил за ворот сидевшего рядом лорда Роланда Крейкхолла и рванул. Ткань с треском расползлась, обнажив тускло блеснувшие звенья кольчуги. «Ах вы ублюдки…» «Послушай ты повесть о гордости злой, Знамена где пали, стоит плач густой. И пир был готов готов, вино текло рекой, Но в свадебном зале души нет живой…» Кивану показалось, будто его внутренности сжала огромная ледяная рука. Он вцепился в столовый нож — свое единственное оружие — и нанес колющий удар в сторону лорда Крейкхолла. Метил в глаз — понятно, что в туловище бить бесполезно. Удивительно, но руку отчего-то повело куда-то в сторону. А потом мир перед глазами стал расплываться. И руки ослабели. И ноги затряслись. Сквозь мутную мглу он видел, как оглушительно вопящую Серсею тащат с ее почетного места несколько женщин в длинных платьях и с большими семиконечными звездами на груди. Тащат неуклюже, отпихивая друг друга, пытаясь протиснуться к телу королевы. Он видел окровавленные ножи в их руках — и те, кому удавалось к протиснуться к телу его племянницы, не отказывали себе в удовольствии вогнать раз-другой нож в ее тело. Он видел, как к ним с диким ревом бросается Джейме — и как он спотыкается на ровном месте и падает на колени. Он не видел, чтобы короля кто-то ранил, однако Джейме вдруг закашлялся, выплевывая кровь. «Они нас отравили…» — понял Киван. «Львы золотые щитов шли стеной, Знамена текли золотою волной. Но сталь крепка, врата стоят горой, И рев львиный стих вдруг в дали глухой…» — Прости, Киван, — голос Крейкхолла донесся до него как через толстый слой пуха. — Видят боги, я всегда считал тебя другом. Но когда ты решил вернуть корону этому выродку-сестролюбу… Киван зарычал от гнева, пытаясь найти в себе достаточно сил, чтобы встать, но почти сразу его рык перешел в судорожный кашель, а затем его вырвало кровью. Он понимал, что жить ему остались считанные мгновения, даже если никто из убийц не выберет его своей целью. Яд уже начал действовать. Но нож из руки он так и не выпустил. Он был Ланнистером из Утеса — а значит, будет драться до последнего вздоха. И даже немного дольше. «Да кто ты такой, вопрошал лев златой, Чтоб гордо стоять предо мной…» Он сумел сделать шаг на дрожащих ногах. Потом еще один. Лорд Крейкхолл смотрел на него со смесью удивления и насмешки, а затем наклонился, чтобы забрать у Кивана нож. «Дурак… Все-таки поверил, что я уже при смерти…» Лорд Роланд отчего-то забыл, что у человека две руки, а не одна. Перебросив нож в левую руку, Ланнистер снова ударил своего врага в глаз. Он любил повторять о том, что не промахивается по одному противнику дважды. Он и не промахнулся. «Так он сказал — и так он пал, Поверженный судьбою…» В последние мгновения жизни Киван позволил себе рассмеяться, потратив на это остатки сил. И медленно осел, прислонившись спиной к краю стола. Потом свалился на пол. Потом, собрав последние крохи жизни в своем теле, чуть-чуть приподнялся, огляделся… И понял, что лучше бы не оглядывался. То, что происходило вокруг, нельзя было назвать боем между лордами и рыцарями Запада. Это была резня, где одна сторона безнаказанно убивала другую. Одних резали, как свиней, других безжалостно избивали, связывали и утаскивали прочь. Среди мертвых тел он узнал Гериона и Тигетта, неподвижно лежавших в огромных лужах крови. Потом он увидел, как Аддам Марбранд, которого он считал одним из самых верных людей, с радостной улыбкой и огнем в глазах режет горло Джейме, держа его голову за длинные золотистые волосы. И он готов был поклясться, что Аддам сейчас делает то, чего желал очень-очень давно… Но почему? Когда-то Киван слышал о том, что Марбранд был влюблен в Серсею и даже собирался просить у Тайвина его руки, но потом Тайвин погиб, началась война… А у сира Аддама появился соперник, которого никто не мог ожидать. И теперь он, наконец, от этого соперника избавился. «Какой же я слепец… Почему я не увидел этого раньше…» «Боги прощают все, кроме глупости», — пронесся в его голове голос покойного Тайвина. «И волны кость его белят, И рев не слышен боле…» Чья-то рука вздернула его вверх. Надо же, Роланд Крейкхолл, воющий от боли с яростью изображенного у него на гербе вепря и зажимавший второй рукой окровавленную глазницу. Перевернув Кивана на спину, он занес над ним меч, готовый нанести смертельный удар. Закрыв газа, Киван молча принял свою судьбу. Смерть пришла так, как только можно было пожелать — тихо, быстро, почти безболезненно и, можно сказать, милосердно. Когда-то он думал, что в последний момент перед смертью мужчина должен думать о той, кого он сильнее всего любит. Волосы Дорны были чернее ночного неба, но блестели они так же ярко, как золото Ланнистеров. Он всегда любил ее прекрасные волосы. «И волны кость его белят, И рев не слышен боле…»