Сердце саванны

Здесь все было другое. Земля, небо, звезды. Даже солнце светило иначе, беспощадно опаляя тебя в полдень и с нежностью зацеловывая ожоги на закате. Над рифтовой долиной величественно взметнулись потухшие вулканы, разлились синие озера, проросли вдоль рек раскидистые деревья мимозы. Над густой высокой травой вытянули свои стройные шеи грациозные жирафы, а на теплых нагретых камешках притаились игуаны: они сияли, словно россыпь перламутра, витражи старой заброшенной церкви, но стоило сделать лишь шаг — и те исчезали, растворяясь мазком лазури с оттенками изумруда. В предрассветные часы Африка молчит, но сердце ее громко бьется — оно отзывается журавлиным криком, чей клин пересекает лиловый горизонт, топотом огибающих каньон зебр и глубоким раскатистым львиным рыком. И врач общей практики Ли Минхо, выходя из самолета, готов поклясться, что все это слышит.   Он делает вдох, ступая на чужую землю. Раскаленный воздух саванны заполняет легкие до отказа, щекочет шею сухой ветер, пробегаясь игривым порывом по волосам. Небольшая группа врачей-волонтеров растерянно оглядывает бесконечный простор, обмахиваясь газетами. Полуденное солнце жжется, непокрытую голову печет. Минхо хмурится, спуская солнцезащитные очки на переносицу, поднявший в воздух клубы пыли ветер подхватывает его маленький платочек на шее и треплет концы.   — Это за нами?   У трапа ждет высокий внедорожник. Видавший виды, покоцанный джип с открытой крышей выглядит в точности, как его водитель, что облокотился на капот, и взгляд Минхо непроизвольно на нем замирает. Сложив руки на груди, мужчина в льняной бежевой рубашке, закатав рукава до локтей, докуривает сигарету. Из-под полов фетровой шляпы смотрят его янтарные глаза, руки сплошь исполосованы шрамами.   — Старший охотник Кристофер Бан, — представляется он, затоптав бычок пяткой. — К вашим услугам.   Он похож на неприветливую африканскую пустошь, колючий с виду, как кустарник, и им лучше тоже любоваться на дистанции. Минхо не может не смотреть: на контрасте с бледным Ли, не покидающим больницы, не знающем о жизни за ее пределами, карамельный загар Кристофера и его крепкое сложение отчетливо чертят границу между их полярными мирами. Охотник жмет руку главному врачу их экспедиции, спрашивает, как долетели, только все без особого интереса. Он говорит, что представлен к их группе: места здесь заповедные, а все равно не безопасные, так что на все время пребывания он их как бы проводник.   — То есть, гипотетически нас все-таки может сожрать лев? — снисходительно посмеиваясь, кто-то из хирургов кидает свой саквояж в кузов и лезет следом. Кристофер кривит губы в саркастичной ухмылке.   — Гипотетически вас может сожрать что угодно.   Запрыгнув на водительское сидение, Чан завел двигатель, и от этого утробного рева старой машины дрогнули одобрительно закравшиеся в уголки его глаз резкие, как трещины на высохшей земле, морщины. Словно отражение прожитых под африканским солнцем лет, грубоватые заломы расходились легкими штрихами, и каждая складка казалась выжженной на этом молодом лице. Грубые мозолистые пальцы Чана стискивают руль, нога выжимает газ до упора. Поймав неотрывный взгляд доктора Ли в зеркало заднего вида, Чан усмехается себе под нос, концентрируясь на дороге.   Иногда он выезжает на сафари, проводя приезжим экскурсии со своего джипа. Минхо касается протертых кожаных сидений, сжимая поручни, когда машину круто подкидывает на ухабах. Доктора наперебой расспрашивают Чана о красотах здешних мест, и он им отвечает, расписывая пейзажи в красках так, что Минхо не составляет труда представить, однако, общительность Кристофера кончается там же, где и разговоры о животных. На все высокопарные монологи главврача об их медицинском альтруизме он лишь безучастно кивает, время от времени все так же любопытно поглядывая в зеркало на Минхо, стоит тому только отвернуться.   Когда он привозит их к скромным глиняным домикам, где врачам предстоит разместиться, Чан подает руку, помогая каждому спуститься с высокого джипа. Старший охотник так упоенно рассказывал об Африке, что Минхо, проникшись, даже отодвинул на задворки свое недоверие к этому человеку.   — А нам проведете экскурсию? — спрашивает тихо Ли, когда подходит его очередь спускаться. Даже улыбается дружелюбно, несмело протягивает руку, и дюймы между их с охотником кожей искрятся разрядами.   — Вы не турист, — вдруг равнодушно говорит Чан, задумчиво разглядывая горизонт.   Минхо замирает в нерешительности, а затем стыдливо отдергивает руку. Чан лишь приподнимает одну бровь, наблюдая, пока молодой доктор, перевешиваемый чемоданами, обтирает ему пыльный кузов своими светлыми штанами. Ли принципиально не дает ему ладони, поправляет суетливо задравшийся пиджак и, сжав чемодан подмышкой, уходит, не обернувшись, зная, что хищные глаза Кристофера уперлись ему в спину.   Это были шестидесятые. Самый расцвет социальных протестов, культуры хиппи и деколонизации. Волонтеры со всего света слетались, чтобы поддержать новые государства и старых людей, для которых в сущности ничего не изменилось. Как и прежде в подавляющей части Африки царили голод и болезни. В крупных столицах строили здания и дороги, но вдали от обеспеченных центров сотни тысяч племенных деревень понятия не имели, что детей нужно отдавать в школы. Когда Минхо узнал, что в их больнице набирают волонтеров, он долго думал. Хотел, чтобы, как и все в его жизни, это решение тоже вышло осознанным, поэтому влетел в самый последний вагон, не рассчитывая особо на место. И так через две недели, пройдя ускоренный подготовительный курс по Африке, десять квалифицированных врачей отправились из Сеула на юг Найроби.    В первый день открытия госпиталя посетителей нет. Африканцы боязливо присматриваются к приезжим, недоверчиво оценивая их издалека. Госпиталь — одноэтажное скромно оборудованное здание посреди глуши в сотне километрах от цивилизованного центра, но это хоть что-то: прежде люди здесь умирали, даже не узнав причин. Спрятав руки в карманы белых униформенных брюк, Минхо бродил у входа, сосредоточенно отпинывая принесенные ветром и птицами веточки. Местных было не затащить в приемный покой добровольно, хоть иди расставляй капканы, и он всеми силами пытался их понять — он очень хотел, просто ничего не получалось. Прерывая поток его хаотичных мыслей, из-за огромной иссушенной на солнце акации в конце дороги, поднимая клубы пыли, выплыла машина. Мощный внедорожник прокладывал себе путь, камни отлетали во все стороны, и Минхо закашлялся, когда, вывернув колеса прямо перед ним, тот остановился, сверкая на солнце. Щелкнул ручник, заглушили мотор. Через водительское окно свесилась знакомая фигура.    — Да у вас аншлаг, — присвистнул Кристофер, приподнимая свою шляпу. Минхо сощурился, болезненно ослепленный ярким светом. Идиоту понятно, что для цельной картины не хватает только перекати-поля, дополняющего унылый пейзаж, но чужая издевка все равно глубоко режет, а от Чана слышать это насмешливо-дразнящее междустрочное вдвойне обидно, одним своим видом он будто тычет Минхо в его непрофессионализм, как котенка, носом.   — Приехали позлорадствовать? — спрашивает Минхо, угрюмо возвращая Чану вымученную улыбку. Солнце за спиной вычерчивает по контуру его профиль, подсвечивая охотнику морщины и застарелые следы от звериных когтей на предплечьях.   — Было сложно удержаться.   Чан спрыгивает с джипа, любовно похлопывая его по кузову. Потоптавшись немного на месте, Минхо молча заходит внутрь, словно прямо сейчас в пустой больнице появились неотложные дела. Скосив за плечо глаза, Ли подмечает, что Кристофер идет следом. Заглядывая в каждую комнату и не нуждаясь в чьем-либо разрешении, Чан лениво инспектирует здание, проверяя на прочность прутья от хищников на окнах. Он сам похож на хищника, думает Минхо, в каком-то смысле это пугает. Шаги его тихие, взгляд следящий и пренебрежительный.    — Будете ходить за мной, как надзиратель? — спрашивает Минхо, чувствуя себя не человеком, а мишенью. Чан отмахивается.   — Боже упаси. В отличие от вас, у меня есть работа.   Крис дергает прутья со всей силы, мышцы под его рубашкой напрягаются, натягивая ткань.   — Разъезжать по саванне на своем огромном джипе? — фыркает Минхо, всем видом показывая, как Чан ему надоел.   — Следить, чтобы ротозеев вроде вас не сожрали в первый же день.   — Поверить не могу, что вам за это платят.   — И, к вашему сведению, очень неплохо.   Оставив окна в покое, Кристофер расправляет лучистые изломы складок по одежде и, уложив волосы под шляпой, серьезно говорит:   — Вы не явились вчера на инструктаж.   Минхо оборачивается, смерив его ленивым оценивающим взглядом снизу вверх.   — Прошу прощения, — ехидничает доктор. — Искал нормальный унитаз по всей деревне, пока не понял, что его не существует.   Прямое в своей откровенности заявление Минхо бьет точно в цель: Чан, которому всегда есть, что сказать, застывает ровно на секунду, но и это уже победа. Минхо действительно было не до собраний: его заселили в самый зачуханный бунгало, в котором пришлось еще полвечера убираться, выгребая из всех щелей трупики засохших насекомых. После самолета естественным желанием было принять душ, но и тут Ли ждал сюрприз: в деревне нет горячей воды, мыться приходится в тазу — спасибо, конечно, что не на улице, и все же. Стоя под шлангом, из которого еле-еле текла ледяная вода, Минхо проклинал тот день, когда решился лететь в Африку. Ему было даже не на что присесть, чтобы поплакать: вместо привычной конструкции со сливным баком — лишь напольная ржавая чаша.   — Это не уважительная причина, — хмурится Чан, брови сходятся в одну резкую черту. Минхо хмыкает: досадно.   — Что ж, держите в курсе.   Ли отходит к шкафу с медикаментами, начиная нервно переставлять подписанные склянки с места на место. Для него разговор окончен, а Чан долго думает, распаляется, как двигатель машины с каждым оборотом. Одним резким движением он разворачивает доктора за плечи и притягивает к себе, крепко хватая Минхо за платочек на шее. Вздох срывается с его губ в губы Кристофера, прикосновение ладони Чана прожигает Минхо через ткань.   — В ваших интересах ловить каждое мое слово, — шипит Кристофер, раздраженный и усталый от необходимости вообще все это терпеть. Платок скользит между его фалангами, накаленный воздух меж мужчинами трещит. — Я не собака, чтоб за вами бегать.   Его лицо близко настолько, что Минхо теряется, не сразу находя в себе силы выдернуть ткань из чужих рук.   — Разумеется, — яростно пихает он Кристофера в грудь, выворачиваясь из чужой хватки с особой злостью.   Так отчаянно хочется крикнуть: нет, Кристофер, вы не собака, вы гораздо хуже, но Минхо молчит, дрожащими пальцами возвращая смятый платочек на место. Учащенное гневом дыхание еще долго не получается утихомирить, все в них обоих бешено колотит и горит.   — Начинайте уже вашу лекцию, — Минхо изможденно падает на табуретку, лишь бы поскорее избавиться от Чана.    — Готовы слушать? — поддевает его Кристофер, с жутким грохотом отодвигая металлический стул. — Какое счастье.   Он садится, широко расставив ноги, смотрит надменно, откинувшись на спинку. А потом вдруг что-то перещелкивает, и Чан кладет локти на стол, лишая Минхо пространства, лишая Минхо воздуха вновь, даже его не коснувшись. Янтарные глаза смотрят прямо, удивительно глубоко, залезая подкожно. Минхо морщится, нетерпеливо постукивая по дереву пальцами: почему-то по позвонкам бежит пугливая дрожь, словно не он пять минут назад довел до ручки человека, у которого на пассажирском лежит огромное ружье.   — Про то, какие тут животные, надеюсь, вас учили в школе. Тратить на это свое время я опять не собираюсь, — дождавшись, когда напряжение между ними спадет, Чан сует в руки брошюрку. — Красным выделены хищники и где они могут поджидать, почитайте на досуге. Но это не единственная проблема.   Минхо рассеянно пробегается по карте заповедника и поднимает на мужчину вопросительный взгляд.   — Некоторые племена враждебны, — продолжает Чан, убедившись, что Ли его действительно слышит.   — Все еще?   — Да, представьте себе. Даже ходят без трусов, вам такое интересно?   — Не слишком.   — Тогда не шляйтесь по непротоптанным дорожкам. Бог знает, куда может вывести. Моргнете, и окажетесь насаженным на шпажки.   Минхо взволнованно сминает брошюру, и буквы плывут, пока Кристофер спокойно достает из своей пачки зубами сигарету.   — Тут есть каннибалы? — надломно спрашивает он, сглатывая вязкий ком и следом тут же спешно добавляя: — Курить только снаружи.   Чан ругается в полголоса, со вздохом убирая спички.   — Не знаю, — незажженная сигарета играючи зажата во рту. Чан наклоняется ближе, лукаво взглядывая из-под опущенных ресниц, и до Минхо долетает горьковатый табачный запах. — А вы желаете проверить?   Словно бы испытывая его терпение на прочность, Крис перекатывает сигарету по губам, наслаждаясь встревоженным выражением лица Минхо. Затем наконец вынимает ее, кладет обратно в коробок и со скучающим видом поднимается со стула.   — Я шучу, господин Ли. Африка — давно уже не материк аборигенов. Сложно поверить, но в некоторых городах есть даже колледжи. Только я действительно не советую испытывать судьбу.   — А это разве не ваша должностная обязанность — следить за безопасностью ваших гостей?   — Следить — да, обеспечить ее всеми способами — тоже. Но залезть в вашу растрепанную голову я, к сожалению, не в силах, — жмет плечами безразлично Кристофер и наклоняется, беря Минхо за подбородок. С не присущей ему осторожностью он любопытно обводит пальцем линию чужой челюсти. — Если вам взбредет прыгнуть в яму к крокодилам, вы хоть предупредите заранее.    Минхо горделиво усмехается, в глубине души ужасно смущенный.   — Остановите меня? — он отворачивается, скидывая чужие пальцы, и Кристофер улыбается ему совершенно ангельской улыбкой.   — Подтолкну.   Садясь в машину, Чан задумчиво хлопает себя по карманам, пока Минхо провожает его, как бы сказать, на всякий случай. Гораздо спокойнее лично проконтролировать, как охотник уехал кошмарить кого-то еще, чем думать, что Кристофер мог где-то притаиться.   — Похоже, у вас первый пациент, — кивает Чан на худенькую тень. У входа, прихрамывая, вьется любопытный темнокожий подросток, не решаясь войти и боязливо заглядывая в окна. Минхо весь сжимается, как заведенный, от предвкушения потеют ладони. Он уже на низком старте, готовый бежать ребенку навстречу, как Кристофер прокашливается, обращая внимание на себя. Чан важно протягивает из нагрудного кармана потрепанный прямоугольник. Картонная визитка со сбитым углами, где почти не читаем выцветший со временем адрес, вызывает у Минхо приступ хрюкающего смеха.   — Какая честь, — давит он ироничную ухмылку. — Сначала лично приезжаете, теперь даете контакты. Можно подумать, Кристофер, вы в меня…   — Часть работы, не обольщайтесь, — прерывает его Чан, закатив глаза. Он приезжает не потому, что хочет, а потому что Минхо плевал на его просьбы с высокой колокольни, но это первый и последний раз — это, отчаянно убеждает себя Чан, единственное за всю его жизнь исключение. — Надеюсь, вы ею никогда не воспользуетесь.   Охотник взвинченно проворачивает ключ, заводя машину.   — На чем печатали? — перегибаясь к нему через дверцу, все подстебывает повеселевший Ли.   — На коре баобабов, — язвит Крис, отцепляя чужие руки от машины. И протирает следом чужие отпечатки так, будто можно было еще больше заляпать и без того не самый свежий внедорожник. Минхо довольно задирает подбородок.   — Оно и видно.   — Идите уже.   Ребенок, которому доктор Ли вынул из стопы загноившуюся занозу, разносит новость, как чуму. Не самое уместное сравнение для африканского континента, но именно оно приходит Минхо на ум, когда еще до открытия приемных часов он обнаруживает две дюжины пациентов, обивающих порог. Увидев наглядно, чем занимаются приезжие, люди повалили к ним с совершенно разными вопросами, начиная от инфекций и заканчивая проблемами по хозяйству, и их было так много, что администрация близлежащего города выделила волонтерам в помощь санитаров и переводчика. Минхо едва ли находил минуту, чтобы присесть. Две первые недели, когда все — и врачи, и пациенты — сходили с ума, выдались непростыми, но со временем поток людей со странными просьбами поубавился, и госпиталь стали посещать только те, кому это было действительно нужно.    Время от времени, объезжая территорию, в больницу заглядывал Чан. Несмотря на его отстраненность, порой казалось, что ему очень хочется с кем-то поговорить, а может, просто сменить картинку. Кристофер возвращался из своих рейдов по заповеднику и подолгу засиживался в приемном покое. Смотреть за работой Минхо ему было интересно. То, как менялся его взгляд, каким сосредоточенным становилось лицо, как методично руки накладывали бинты.   —  Я был уверен, вы улетите отсюда первым самолетом, — как-то признался ему Кристофер, по привычке подпирая плечом дверной проем, пока Минхо фиксировал одному из погонщиков повязку.   — Как видите, я остался, — не отрывая глаз от пациента, отвечал ему Минхо. Пальцы его порхали, едва касаясь чужой кожи. Чан увлеченно засмотрелся на аккуратные фаланги.   — Любите экстрим?   — Обожаю. Каждый день просыпаюсь с мыслью, а не умру ли я сегодня от холеры.   Когда Минхо отпускает погонщика и они с Чаном ненадолго остаются одни, Кристофер по-прежнему наблюдает издали, и Минхо снова корежит: опять смотрит за ним, как за добычей.   — По-моему, волонтерство подразумевает добровольное желание. Вы знали, куда ехали.   — О, безусловно, — огрызается Минхо, бросая использованные инструменты в дезинфицирующий раствор. — В место, где больной скорее купит еще одну козу, но не антибиотик.   Он скидывает использованную вату в ведро, протирает стол и раздражающе громко гремит металлическим лотком. Слова его виснут в воздухе, и Крис хмурится: как будто всё ему в упрек. Как будто Чан в этом виноват, в то время как Чан — всего лишь такой же, как Минхо, чужестранец.   — Рад, что ваши розовые очки наконец-то треснули, но слоны и Килиманджаро с разноцветных марок, которые вы привыкли видеть — еще не Африка, господин Ли, — холодно цедит Кристофер, разворачиваясь на выход. Взгляд скользит по позвоночнику Минхо, тонет между его напряженных лопаток, и это становится уже таким привычным — мысль, что они друг друга совершенно не слышат. — Африка — это люди. И большинство из них еле сводит концы с концами.   Чан уходит, и со стороны улицы впервые не слышно даже его вечно ревущий внедорожник. Вместо Кристофера крохотный врачебный кабинет заполняет пронзительная тишина, и Минхо рассеянно пялится на опустевший дверной проем оставшиеся несколько минут до прихода следующего пациента. Хотелось бы думать, что Африка — это стаи крикливых журавлей да россыпи фламинго по тропическому озеру, но вся ее суть в лицах, которые Минхо видит каждый день, и нищета — реальность, в которой перманентно живет континент — проникает глубоко в их черты, возможно, у некоторых она уже на уровне ДНК.   Однажды Минхо приезжает к Чану сам. Дорога в одну сторону занимает аж два с половиной часа — офис Кристофера находится в пригороде, хер доберешься без подсказок — и весь путь, бездумно провожая взглядом смазанный пейзаж, Минхо просто представляет их разговор.   — А, это вы, жертва гуманитарного порыва, — поднимая глаза от стопки лежащих на столе документов, Чан придает лицу максимально равнодушный вид, хотя приездом Ли он озадачен не на шутку. — Чем обязан?   Минхо бегло осматривает компактную комнатку — протертое кресло, жалюзи на окнах, пепельница на столе. Свет дробится и расходится лентами по полу, медленно крутится потолочный вентилятор, разгоняя нагретый воздух. Кристофер смотрит настороженно из-под нахмуренных бровей, уже в принципе позабыв о бумагах.   — К больнице подобрались гиены, — коротко рисует проблему Хо, спрятав руки в карманы своих светлых брюк. — Укусили за ногу мужчину.    Чан бросает недоверчивый прищур.   — И ради этого вы приехали к черту на кулички?   — Я нашел ваш адрес на визитке.   — Не знаю, заметили ли вы, но там еще написан мой номер. Чтобы звонить, а не приходить.   Чан показательно глубоко вздыхает, пальцы ложатся на переносицу, устало массируя от невидимых очков. Минхо недоуменно моргает, легкое замешательство пробегает по лицу заметной тенью.   — До вас не дозвониться. Вас никогда нет на месте.    Кристофер с неохотой откладывает бумаги. Взгляд падает прямиком на старенький стационарный телефон, и охотник с удивлением подмечает, что тот уже неделю как отключен от розетки. Под столом на спутанных перегоревших проводах осела пыль.    — Дни занятые, — пожимает плечом Чан, растерянно почесывая затылок.   И все же странно, думает он: при желании Минхо дозвонился бы и на сломанный телефон. Наверное, он просто хотел Кристофера видеть, и мысль вызывает у охотника неконтролируемую довольную ухмылку.   — Сделаете что-нибудь? — нетерпеливо мнется доктор. Чан приподнимает одну бровь.   — Предлагаете мне укусить его за вторую ногу?   И прежде, чем Минхо придумает в ответ какую-нибудь колкость получше, обыгрывая Чана в их словесном поединке, добавляет беспечным тоном, мол, так и быть:   — Вышлю патруль. Гиен в этих местах быть не должно.   Услышав то, ради чего он ехал, Минхо с облегчением бесшумно выдыхает. Плечи его опускаются, весь он сам становится как будто бы немного меньше. Глаза прикидывают, куда присесть в ожидании автобуса обратно до деревни, но единственное кресло в кабинете Чана находится под ним.   — Кофе? — спрашивает вдруг охотник, делая пометку в своем отрывном календарике на стенке. Неловкое молчание не разбавляет даже телефонная трель, которая сейчас была бы кстати, только деревянные лопасти вентилятора под потолком издают свое тихое монотонное гудение, разрезая воздух. Минхо качает головой.   — Откажусь, спасибо.   Крис молча берет ручку, крутит корпус, разбирая на пружинки. Нелепо получается: Минхо не хочет уходить, а Чан не хочет его прогонять, но присесть Ли все равно некуда, и тот упрямо топчется у входа, как бездомный, хоть бери сажай его себе на колени.   — Хотите посмотреть на убитого льва? — предлагает Чан между делом пугающе спокойный. Минхо таращит глаза.   — Ни за что. Я не поддерживаю жестокое обращение с животными.   — А пять загрызанных коров — это не жестокость?   Чан ловит его взгляд, клонит голову на бок, словно под углом считывать образ доктора получается лучше. Медленно встает со своего кресла, обходит стол, двигая на самый край пустую пепельницу.   — Я охотник, а не браконьер, — рука скользит в карман, хрустит пленкой свежая пачка сигарет. — Мы следим за популяцией. Племена, из которых к вам приходят пациенты, живут на территории заповедника, он подконтролен. Но дальше — пустошь и дикие места, откуда забредают звери.    Чан чиркает спичкой, закуривая прямо в кабинете, и, отворачиваясь, выдыхает в сторону от Минхо, чтобы не дышать ему в лицо. Голоса, прожженного никотином, касается теплая хрипотца.   — А тут люди живут. Фермеры. Простые скотоводы. Их кто-то должен защищать.   Он протягивает из вежливости доктору коробок, предлагая сигарету, но тот стоит, застыв, и мысли клубятся в его голове, как дымные росчерки вокруг Чана.   — Мы с вами, Минхо, делаем одно дело. Вы спасаете жизни. И я в какой-то степени тоже.   Чан стряхивает пепел, отставив руку, и Минхо хочется зайтись истерическим смехом — так бессовестно Кристофер напрашивается на комплимент. Думает, наверно, что с его помощью местные выживают чаще, чем с Минхо. Что умирают здесь не от болезней, а от жизни.   — А вы все прибедняетесь, — насмешливо кивает несколько раз доктор, отмахиваясь ладонью от сигаретного дыма, пока тот рассеивается по комнате, подхваченный вентилятором. Чан глубоко затягивается.   — Нисколько. Лечить людей труд тяжкий, не всем дано. Подстрелить шакала сможет любой дурак.   Плетение вен Кристофера приковывает взгляд, голубая вязь проступает через кожу ветвистым рельефом. Минхо смотрит, завороженный, в который раз позволяя себе беззастенчиво им любоваться.   — Я не смогу, — качает он головой, усмешка над самим собой, таким уморительно святым, тает на губах.   — С чего бы?   — Я никогда не держал в руках ружье.   Чан молчит, гоняя по кругу мысль, а может, не думая в ту секунду ни о чем, делает последнюю затяжку и вскоре тушит сигарету, методично вдавливая окурок в пепельницу.   — Пойдемте на задний двор, раз уж вы здесь, — и огибает Минхо, толкая входную дверь от себя. — Мой обеденный перерыв вы все равно сорвали.   Чан не ждет ответа, просто уходит, и до Минхо долетают лишь его шаги из глубины пустого коридора. Он устремляется следом за охотником, спускаясь по винтовой лестнице так быстро, что чуть не улетает по ступенькам вниз. На заднем дворе подобие свалки или чердака — сбрасывают все ненужное на случай, если вдруг однажды пригодится.   — Вы серьезно? — зовет его доктор, когда Чан притаскивает одно из своих старых двуствольных ружей. Бан проверяет патронник, раскрывая ствол и вытаскивая стрелянные гильзы.   — А вы собрались отбиваться скальпелем?   Минхо с опаской смотрит, как Чан не глядя сует новые патроны. Выученное до автоматизма, вбитое в мышцы, вшитое в память — Чан и сам оружие, смертоносное холодное железо. С щелчком охотник вскидывает руку, закрывая ствол. Заряжено.   — На меня нападаете пока только вы.   Чан пропустил сказанное мимо ушей, подошел к Минхо и молча встал за его спину, вкладывая оружие в неуверенные руки. На другом конце дворика сверкали на солнце пивные бутылки, самодельные мишени их импровизированного тира, судя по осколкам вокруг, пользовавшиеся у охотников в подчинении Чана особой популярностью.   — Ствол короче, чем у винтовки, но отдача.. — обжег ухо ставший неожиданно интимно-тихим голос Кристофера, грудь его едва касалась спины Хо. — Держитесь крепко.   Пальцы осторожно скользнули по рукам, фиксируя хват, сжали на секунду локти. В горле пересохло.   — Прижимаем плотно, давим вот сюда, — Чан упер приклад к плечевой впадине Минхо, дыхание охотника опалило шею. — Иначе вывихните себе плечо.   Кристофер медленно снял ружье с предохранителя.   — Чан.. — заволновался Минхо, мужская ладонь настойчиво легла ему на пояс, поправляя стойку.   — Слушайте, — строго шикнул на него Кристофер, врастая в Минхо собственным телом. — Ружье должно быть продолжением вас.   Он осторожно взвел курки, переключил стволы так, чтобы выстрелить из обоих. Сердце Кристофера отозвалось бешеному ритму Минхо ровным ударом, перекрывая чужую рваную дробь.    — Дышите со мной, — Чан плавно надавил на палец Минхо своим, нажимая на спусковой крючок. — Вдох..   Выстрел грянул неожиданно, оглушительным треском пронзая перепонки. Минхо вскрикнул, отшатнулся, падая прямо Чану в объятия от жесткой отдачи, и они чуть не отлетели оба назад. Плечо пульсировало болью, ладони Криса мгновенно стиснули его за пояс, не позволяя упасть.   — Попал? — задохнувшись, спросил доктор Ли, чувствуя, как рефлекторно сжались руки Чана еще сильнее, пытаясь унять его дрожь: Минхо бил адреналиновый тремор.   — Вы.. — губы Чана нечаянно мазнули Минхо по виску, подбородок уперся в темноволосую макушку. — Вы удивительно кривой.   — Что?   Минхо выгибает шею, встречаясь возмущенным взглядом с Чаном, что продолжает его по-прежнему держать. В ноздри бьет порохом, кажется, что металлические ноты тяжелого запаха оседают напрямую в легких. Крис перезаряжает ружье в два счета, отходит к бутылкам, постукивая по нетронутому стеклу.   — Руки слабые, — резюмирует он, пока Минхо растирает пульсирующее болью под рубашкой плечо. — Попробуйте пистолет.   Пальцы Чана скользят к ноге, вытаскивая из кожаной кобуры оружие, правда, перетянутое ремешками бедро привлекает внимание Минхо парадоксально больше, чем ствол.   — Чан, дело не в руках, — мотает головой Минхо, практически насильно заставляя себя отвести глаза от мужской ляжки. — Я не смогу убить живое.   — Не убивайте. Просто отпугните, шмальните в потолок, — подсказывает Кристофер, упорно протягивая пистолет. Чан верит в Минхо больше, чем он сам. —  В больнице есть охрана?   — Нет.   — Тревожная кнопка? — и сам же с этого смеется: в госпитале при деревне на весь персонал всего-то три рабочих стетоскопа. — Ну, да, конечно. Глупый вопрос.   У Кристофера красивый смех, грудной и слегка хриплый от сигарет. Минхо невольно расслабляется, выравнивает сбитое стрельбой и близостью дыхание, опуская взгляд. Что-то правильное в том, как Кристофер держит ружье, как смеется, закинув голову, как очерчивается при этом тонкой кожей острый кадык. Зарисовать бы его, заснять на пленку где-то в самом сердце африканского пейзажа, чтобы вечность спустя в домашнем халате за тысячи километров от Найроби листать снимки и вспоминать голос, вспоминать табачный запах, въевшийся в его рубашку вместе с одеколоном, вспоминать подсвеченные солнцем янтари глаз.   — Ладно, — деловито щелкает Чан кобурой, убирая пистолет на место. — Я все равно не могу отдать вам оружие. Не уверен, что вам не захочется в один день всех перестрелять.   И, запустив руку за пояс, Чан вдруг достает откидной нож. Минхо прыскает усмешкой, когда холодная сталь ложится ему в ладони.   — То есть, зарезать можно?    — Берите. Мне будет спокойнее, если вы сможете себя защитить. От зверей постараюсь уберечь вас сам.   Ли задумчиво крутит нож в руках, рассматривая костяную рукоятку. Нож крошечный, под стать такому неумехе, как Минхо. Он играючи исследует его, подкидывая в воздух до тех пор, пока случайно не нажимает на замок. Наточенное лезвие выскакивает внезапно, пугая при этом обоих.   — Только не доставайте его во время приема, — закрывает клинок обратно Чан, зажимая пальцы Минхо в кулак поочередно. Ладони Чана шершавые, изрезаны веревками, натерты металлом, сплошь в мозолях.   — А как мне еще заставить принимать таблетки? — спрашивает Минхо, и дыхание становится немного глубже — он цепляется мизинцем за мизинец Чана ненамеренно, ощущая ток в подушечках, даже когда Крис его отпускает.    — Попробуйте разговоры.    — Это доходчивее.   — Минхо, — укоризненно подыгрывает ему Чан. — Я начинаю волноваться.   Это становится естественным — думать, что Африка неразрывно связана с Чаном, терпеливо искать его силуэт в лиловых сумерках и прокручивать в памяти все их словесные передряги, мысленно зачем-то к Кристоферу обращаясь. Он не покидает головы, не вымывается африканскими дождями, не тает в предрассветной дымке, что стелется по земле густым туманом. Бездумно открывая и закрывая охотничий нож до щелчка, Минхо смотрит на часы, прислушиваясь к звукам из открытого настежь окна. С того дня, когда сердце Чана подбито трепыхнулось ему в лопатки, зажило плечо и сошел синяк, но родилась новая привычка — ждать: знакомого грохота со стороны улицы, звука летящих во все стороны камней и стука хлопнувшей дверцы — Кристофер как-то обмолвился, что пора бы смазать петли, скрипят безбожно, но его нет. Чан не приезжает. Охотника уже давно никто не видит, недели две он не появляется в госпитале точно, и Минхо набирает себе дополнительных смен просто на случай, если Бан заявится в его выходной.   — Больше никого? — выглядывает как-то Минхо из опустевшего кабинета, и медсестра в их импровизированной регистратуре одобрительно показывает большой палец. Редкий день, когда в больнице закончились пациенты. Сегодня Чан тоже не приехал. Минхо просто отпахал за кого-то очередные сутки, лишь бы одним глазком взглянуть на охотника, который даже не соизволил к ним заявиться. Он снял перчатки, убрал на место спирт и плюхнулся на жесткий стул, откинувшись на спинку. В раскрытое окно, за которым плескался медный закат, залетела стрекоза. Она долго вилась под потолком, стрекотала так, что было слышно в коридоре, и Минхо лениво проводил ее взглядом, не находя сил прогнать. Возможно, Кристофера пора перестать ждать.   На улице уже спала полуденная жара, когда он ступил за порог. Впервые Минхо уходил с работы так рано и впервые он мог наконец-то насладиться окружавшим его пейзажем до того, как окончательно стемнеет. Утопая в медно-малиновом свете, земля постепенно остывала. Вдоль дорог тянулись длинные тени деревьев, в зарослях кустарников шуршали пугливые ящерицы. Ветра не было, вместо него — тягучее марево, колеблющееся над высохшей травой, будто сама саванна затаила дыхание. Зачарованный, Минхо шагал по извилистой тропинке между аллеей иссушенных жарой акаций и так увлекся, разглядывая незнакомые места, что не сразу услышал, как позади него, вспахивая землю, остановилась следующая по пятам машина.   — Добрый вечер. Заблудились?   Знакомый голос с хрипотцой настиг Минхо со спины, перехватывая дыхание. Расплывшись в смущенной дурацкой улыбке, доктор Ли весь приосанился, поправляя свои и без того идеально лежавшие волосы.   — Добрый, — обернулся он, безуспешно пытаясь скрыть свою совершенно подростковую радость от встречи. Грудь сдавило от волнения: казалось, сотня бабочек внутри была готова выпорхнуть в ту же секунду. — Вышел подышать воздухом.   Взгляд Минхо упал на измазанный в засохшей грязи бампер джипа. Улыбка стала еще более придурковатой: Чан пылинки сдувал со своей машины, а тут не нашел минуты, чтоб облить из шланга. Но затем глаза Ли поднялись выше и застыли на водителе.    — Занимательно. Хотите стать ближе к природе?    Уставший и рассерженный, Чан смотрел на него через лобовое стекло, на котором появилась новая трещина, и выглядел таким же помятым, как его собственная визитка. Минхо неуверенно продолжил:   — Почему нет, удача мне сегодня благоволит.   — С вашей удачей можно наступить в собственный капкан, — рявкнул Чан, впиваясь ногтями в кожаный руль до побелевших костяшек. — Какая моча вам ударила в голову разгуливать по заповеднику в брачный сезон леопардов? Если не хотите стать обедом для агрессивного самца, полезайте в машину.    У Минхо внутри что-то стремительно отмирает, обрывается и падает вниз с протяжным свистом. Улыбка окончательно стекает по лицу, оставляя уголки губ опущенными вниз, как у дешевого мима. Чан на деле — такой же безжизненный и сухой, как и эта земля. И Минхо всего перекашивает от обиды: как же все это было предсказуемо.   — К еще более агрессивному самцу? Вы почему на меня орете?   Чан смотрит пораженно, способности доктора наглеть даже в такую минуту можно только позавидовать.   — Минхо. Сейчас, — приказывает Кристофер, заводя мотор. — Или я уеду и оставлю вас на съедение этим очаровательным зверушкам. Не говорите потом, что вас не предупреждали.   Голос сквозит неприкрытой грубостью и вместе с тем каким-то отчетливо уловимым бессилием: даже когда они по-настоящему ругались, Чан и то живее злился, метал молнии и гадости, а сейчас его глаза потухли — пустые и воспаленные, они буквально кричат о том, что Кристофер не спит. Борясь с сомнениями и наступая на горло своей гордыне, Минхо смотрит на протянутую Чаном ладонь и, крепко ухватившись, в конце концов залезает в джип. Усталые глаза Чана то и дело находят его в зеркало заднего вида, только если раньше они смотрели с любопытством, сейчас впервые — с сожалением.   — Извините, — собравшись с мыслями, бросает охотник, наезжая на кочку. Минхо подпрыгивает на заднем сидении вместе со своим портфелем на коленках. Шляпа с его затылка так и норовит сорваться, и он придерживает ее, цепляясь свободной рукой за спинку кресла Чана, как за спасательный круг.   — Тяжелый день?   — Неделя, — исправляет его Кристофер, и даже в том, как агрессивно он сегодня водит, прослеживается одолеваемая охотника тревожность. — Без мата не опишешь.   — Опишите с матом, — без задней мысли предлагает Хо, когда внедорожник заносит на повороте, и чужие глаза в зеркале недоуменно ловят его спокойный взгляд. — Раз так легче.   Чана не приходится просить дважды, он просто непривычно долго молчит, но вскоре сбавляет ход машины и выдает все без запинки: что леопарды на кого-то напали в резервации, что патрульного из его отряда загрызли прям во время обхода, что народ напуган, и что его — Кристофера — ебут за это все, кому не лень. Последние дни он только и делает, что разъезжает из одного конца города в другой, а самое смешное, иронизирует охотник, что тем же браконьерам в их стране живется привольнее: не им отчитываться обо всех убитых животных в департамент, на трех листах по каждому подробно изъяснив причину. Минхо вдумчиво слушает и сдержанно молчит — типичное состояние во время сбора анамнеза, только Кристоферу в его состоянии ничем не поможешь: можно одарить сочувствующим взглядом, да ни один ему не усрался.   — Знаете, могло быть явно ху.. — открывает рот доктор — фраза всегда срабатывает с такими, как Чан — и в ту же секунду Кристофер дает по тормозам.   Непристегнутый Минхо чуть не вылетает в лобовое, больно приложившись челюстью о водительское кресло. На какие-то доли секунд на кожаной обивке даже проступают очертания его сплющенного лица. Минхо болезненно хмурится, хватаясь за щеку.   — Вы совсем сдурели?   Чан заглушает мотор посреди длинного шоссе. Слева и справа от дороги — пустошь, простирающаяся на многие километры без единого тенька. Песчаный выжженый пейзаж, как и все вокруг, окрашен закатным багрянцем, и Минхо не сразу понимает, на что именно в этом мареве уставился Чан.   — Оставайтесь в машине, — строго говорит охотник, выхватывая припрятанную за сидением винтовку. — Я сейчас.   От удара дверцей Минхо прошибает мурашками. То, как резко тени пролегли на лице Чана, заострив напряженные черты, по-настоящему его напугало. С минуту он сидел, притихнув, и боязливо следил за Кристофером, который с каждым шагом от машины только отдалялся, но как бы Минхо ни щурился, приглядываясь, ничего разобрать не смог, и любопытство его в конечном счете пересилило. Спрыгнув с подножки, он нагнал Чана у обочины. И тут же остановился, утыкаясь ему в спину: ботинки его вляпались в лужу подстывшей вязкой крови.   В глубокой трещине возле дороги, прикрытый редкими кустарниками, лежал умирающий жираф. Из растерзанного брюха выпали внутренние органы, прибитая к земле изящная шея подрагивала, прошибаемая судорогой. Он все еще дышал — надсадно и из последних сил, издавая тихие предсмертные вздохи — и Минхо замер, в ужасе хватаясь за локоть Чана. Большие красивые глаза страдающего в агонии прекрасного животного взирали на двоих мужчин с невыносимой мукой. Должно быть, хищника, что оставил характерные раны, спугнул гул проносящихся машин, и он не успел разделаться с добычей. Чан стоял, крепко сжимая ружье. Горький запах горелой травы перекрывал тяжелый смрад разложения, и Минхо затошнило: казалось, запах впитался ему даже в кожу. Прикрыв рот рукой, он отходит от побледневшего на глазах Чана на пару метров, сгорбившись у одинокого куста. Чан колеблется: пусть лицо его — непроницаемая маска, руки дрожат, перезаряжая винтовку. Да, это милосердие, а для Африки будто и вовсе типичный сценарий — выстрелить, чтобы не заставлять живое мучиться, кому, как не Кристоферу, об этом знать? Но что-то внутри охотника надломно воет, скулит и вздыхает, как умирающий жираф, и Чан отводит глаза к горизонту, собираясь с мыслями. Веки животного поднимаются все медленнее, закат настолько алый, что практически сливается с кровью.    — Хотите, я сделаю это? — едва слышно предлагает подошедший Минхо, осторожно касаясь холодного дула винтовки. Отчего-то вид замешкавшегося Чана делает только больнее, усложняя и без того безвыходное положение. Чан резко качает головой и снимает ружье с предохранителя.   — Нет. Не смотрите.   Рука Минхо соскальзывает с металла, повисает в воздухе безвольно — Чан отстраняется. Ли успевает заглянуть ему в глаза: когда из горла жирафа рвется рваной вибрацией жалобный стон, Чан часто-часто моргает. Еще какое-то время охотник стоит, настойчиво дожидаясь, пока Минхо неохотно развернется. С хрустом его ботинки приминают жухлую траву, он взбирается по насыпи, загребая пыль и песок. Скосив через плечо взгляд, Чан вскидывает винтовку, только когда убеждается, что Минхо почти дошел до машины. Выстрел разносится по всей пустоши, Минхо вздрагивает, будто пуля проходит насквозь его самого.   Когда все было кончено, Чан сделал пометку в своей записной книжке, сообщил в рацию координаты и сел в машину.    — Его убил леопард? — осмелился спросить Минхо, прерывая их затяжное молчание, легшее на плечи обоих неподъемным грузом: глаза жирафа, полные боли, и его распоротое брюхо что-то в них обоих надломили. Пытаясь выплеснуть куда-то жуткое волнение, Минхо щелкает складным ножом, что подарил ему Чан.   — Скорее всего.   Кристофер снова спокоен, на сконцентрированном лице ни единого отпечатка скорби. Минхо хмурится и смотрит на дорогу: к тому, что они сегодня видели, страшно привыкать — страшно думать, что когда-нибудь привыкнешь настолько, что в один момент станет уже безразлично.   — Ужасно, — вырывается у доктора, пока он смотрит в боковое зеркало как с каждым метром постепенно отдаляется от них темный сгусток на земле.   — Вы не видели, как убивает человек.   Чан говорит это так между делом, что до Минхо не сразу доходит смысл. Лишь когда охотник молчаливо высаживает его у дома, и силуэт огромной машины растворяется, укрытый тенями стройных эвкалиптов, тогда Минхо понимает. Этот нож, что вечно зажат у него в руке, скучно ему, страшно или просто любопытно, не спасет, естественно, от льва или крокодила. Но он убережет Минхо от человека.   — Слушайте, вы так и будете ко мне приезжать?   Спустя неделю Минхо снова на пороге. Как маятник, он возвращается снова и снова, даже когда для этого нет видимых причин, и Кристофер тянется за очередной сигаретой, выразительно приподнимая брови: воспринимать доктора на полном серьезе удается исключительно под никотином.   — Да, потому что вам легче отправить почтового голубя. Почему-то, когда вы нужны, вас никогда нет в окрестностях госпиталя, зато стоит свернуть с тропы, тут как тут по пятам ваш джип.   — Представьте себе, кроме больницы на мне висит целый заповедник, — Чан чиркает по коробку, ломая спичку за спичкой. — Что на этот раз? Опять гиены?   — Нет. Насекомые.   — Насекомые? Только не говорите, что саранча.   — Я даже названия не знаю. Но оно огромное и шевелится. Оно заползло ко мне в бунгало.   Незажженная сигарета чуть не падает у Чана изо рта. Он поднимает глаза, выжидающе долго смотрит на Минхо, что топчется у его стола, как провинившийся школьник.    — Извиняюсь?   Но доктор Ли Минхо молчит, отводит взгляд, настойчиво избегая пересечений с Крисом.   — Я правильно понимаю, что вы приехали к старшему охотнику, чтобы просить его убрать из вашего бунгало букашку?   — Я больше никого не знал.   — Но букашку?   — Я арахнофоб.   Чан тяжело вздыхает, наконец-то поджигая сигарету. Затягивается утомленно и выдыхает дымом в потолок, молчит, смакуя момент.   — Ну, хорошо, — бессильно сдается он, растирая глаза ладонью, словно сгоняя пролегшую муть. — А я позиционирую себя как мужчина.   Минхо запоздало вспыхивает, заливаясь бесконтрольно румянцем. До безумия неловкая пауза с подачи Кристофера заставляет провалиться под землю.   — Это не гендер, — возмущается стыдливо доктор, весь насупившись. — Это фобия! Да прекратите же вы, наконец, курить!   Кристофер беспечно жмет плечами, посмеиваясь и приходя в совершенно детский восторг от сердитого лица собеседника. Как занятно выводить Минхо каждый раз из себя, тыкать в него палкой, как в медузу, и отскакивать, когда она агрессивно колышется в ответ.   — Мало ли. До Африки с запозданием доходят новшества цивилизации, — и поднимается со скрипом с протертого кресла, с хрустом в позвонках сводя за спиной лопатки. Чан бросает взгляд на тлеющую сигарету в своей руке, затем на Минхо. Тот стоит, нелепо прибившись к двери, куда еще не долетел дым, весь красный и возмущенный, удивительно в ту минуту уязвимый. Чан тушит сигарету, впервые не докурив. — Пойдемте, убьем ваше чудовище.   В собственный бунгало Минхо заходит, опасливо выглядывая из-за спины Чана. Кристофер исследует каждый угол, рассматривает карнизы и проверяет под кроватью, встав на четвереньки.   — Он висел здесь еще утром, — показывает Минхо на пустой угол под потолком и непроизвольно съеживается: бог знает, куда эта тварь могла деться. Возможно, прямо сейчас она ползет у него по штанине.   — А по-моему, вам просто нужен был предлог затащить меня к себе домой, — говорит Чан, навалившись на тяжелый комод.   Минхо недовольно цокает: Кристофер как всегда в своем репертуаре.   — Поверьте, — убеждает раздраженно доктор. — Я бы придумал причину получше.   Натужно усмехнувшись, Кристофер тянет на себя комод. Но стоит ему сделать рывок, как из-под мебели на него выскакивает песочного цвета мохнатый паук.   От неожиданности Чан спотыкается и падает поясницей на кровать. С пронзительным криком, от которого закладывает уши, Минхо вскакивает сверху, и, проваливаясь в матрас, цепляется в Кристофера, подтягивая к себе за шиворот. Чан ищет паука глазами, тяжело дыша, резво сканирует пространство. Минхо стискивает его рубашку на груди дрожащими пальцами так сильно, что отрывает в бреду пуговицу.   — Видите?! — верещит доктор, серьезный вроде бы человек. — Я же говорил!   — Вы сказали, он висел под потолком! — Чана качает на неровной поверхности, под ногами путается свисающий с потолка балдахин. — Сольпуга не плетет паутину.   Минхо бледнеет от этого заявления, вцепляясь в Чана еще сильнее.   — Хотите сказать, она тут не одна?!   Кристофер не отвечает, не отталкивает Минхо — лишь спохватывается, замечая насекомое на полу.   — Вон она! — палец Чана следует за паукообразным, рука машинально тянется к пистолету, и в последний момент включаются мозги. Крис хватает лежащую у подушки записную книжку, замахиваясь со всей силы.   — Только не журнал осмотров! — повисает на его предплечье Минхо, и Чан, матерясь, как сапожник, судорожно пытается найти замену. Ладонь вдруг холодит стекло.   — Вы серьезно? — спрашивает он, когда Минхо подсовывает ему стакан. Ответом охотнику служит умоляющий взгляд.   Оказавшись в метре от кровати, сольпуга застыла, как восковая, изредка шевеля лапками. Чан осторожно спустил одну ногу с матраса, опираясь на пальцы, задержав дыхание, начал медленно наклоняться вперед. План был прост: накрыть паука стаканом, подкравшись, сделать это методично и быстро, как у Чана всегда происходит на охоте. Кристофер склонялся все ниже, от напряжения на висках его выступил пот. И вот, когда он практически опустил стакан, насекомое пугливо дернулось, готовое вцепиться в чужие пальцы. Минхо взвыл сиреной.   Звук битого стекла смешался в единую симфонию с треском ткани и грохотом оторванного с потолка кронштейна. Подпрыгнув от крика доктора, Чан, окончательно запутавшись в балдахине, выронил стакан и рухнул с постели, потянув за собой Минхо. Под их весом ткань, закрутив обоих в воронку, сорвалась вместе с держателем, и оба мужчины с шумом упали друг на дружку, сплетаясь ногами и руками, стукаясь головой, сцепившись, как спаянные. Барахтаясь в стекольной крошке, испуганный не меньше доктора паук шлепнулся на спину, какое-то время побил лапками, перевернулся обратно и со всех сил рванул на улицу через открытую входную дверь. Вслепую нащупывая осколки, Чан вынырнул из-под ткани, тяжело дыша. Продолжая безотчетно стискивать охотника в своих объятиях, чувствуя все его изгибы, Минхо растерянно молчал, судорожно втягивая воздух.   — Я.. — сглотнул Чан, не решаясь отстраниться. Взмокший, растрепанный и с оторванной пуговицей на груди, он лежал поверх Минхо и следил за тем, как изящные пальцы доктора осторожно изучают карту его шрамов по коже. — Я должен вам стакан.   Ресницы Минхо дрогнули, пальцы замерли на чужой вене, невольно считывая бешеный пульс. Кристофер рвано выдохнул, пытаясь понять, когда только успел заразиться чужим безумием так безнадежно.   — Ничего страшного, я.. Я бы все равно из него больше не пил.   Чан неохотно отпускает. Чан неохотно уходит, начиная выдумывать в дверях самую нелепую причину остаться, готовый искать по полу свою пуговицу, лишь бы задержаться на пару минут, которых у них с Минхо не осталось. Кристофер смотрит на него и вдруг догадывается: доктор думает о том же, лихорадочно осматривая свою комнату в надежде, что где-нибудь оторвется полка, которой тут отродясь не было, просто чтобы Крис ее приделал. И тогда понимающая улыбка — не привычный взгляду хитрый оскал и не насмешливая кривая — расцветает на лице охотника, делая его еще моложе.   Чан звонит в больницу спустя пару дней. Просит позвать доктора Ли Минхо к телефону, а сам отсчитывает секунды на другом конце провода до тех пор, пока в трубке не раздастся знакомый голос.   — Неужели вы наладили связь? — спрашивает Минхо, кокетливо оперевшись локтями о стойку регистратуры.   — Каких чудес только не бывает, да? Больше никакие тараканы вас не беспокоят?   — Чан, если бы это действительно был таракан, я бы вас не просил. Но нет, — вздыхает Минхо, задумчиво растягивая пружинку провода. — Либо, надеюсь, я этого просто не вижу   — Ясно.   Чан умолкает, но нет в этом молчании уже неловкости, как раньше. Тишина между ними давно изучена, пальпирована, если выражаться на языке доктора Ли, и в ту секунду оба чувствуют странное незримое родство, как когда молчишь с правильным человеком.   — Закончили работу? — осведомляется вдруг Кристофер, на мгновение голос покрывается скрежетом помех.   — А что?   — Хотел позвать вас в одно место.   Минхо любопытно прикусывает губу, обводя кончиком пальца по контуру барабан крутящегося циферблата.   — В какое?   — А вам все расскажи.   — Хотелось бы знать заранее, где именно на безлюдном шоссе меня скормят стервятникам.   — Стервятники любят тухлятину, вам для этого надо как следует разложиться, — спокойно объясняет Кристофер, на фоне — скрип его кожаного кресла и крик какой-то городской птицы, доносящийся с открытого в офисе нараспашку окна. — Так что, я заеду через час? Успеете навести марафет?   Минхо запускает пальцы в свои волосы, задумчиво оттягивая пряди.   — Вы серьезно не скажете, куда мы едем?   — Нет, не скажу. Но вам понравится, — убеждает его охотник, и Минхо выдыхает шепотом: самоуверенно.   Губ доктора касается ухмылка, проскакивает между строк, как бы он ни старался спрятать, и ее тотчас улавливает Чан. На душе как-то само собой теплеет, растекается по телу приятной тяжестью, словно после дня, проведенного на солнце, и вместо ответа от охотника — лишь хриплый довольный смешок перед тем, как положить трубку.   Кристофер везет его в центр реабилитации раненых животных. Центром это сложно назвать — так, небольшая территория в самом сердце заповедника, огороженная высоким забором, тем не менее, каждый день дюжина сотрудников под началом Бана ухаживает здесь за своими многочисленными подопечными. Купаясь в лучах закатного солнца, в отдельных вольерах содержатся те, кто так или иначе пострадал от рук человека — обезьяны, попавшие в капканы, экзотические птицы, которых выкупили у живодеров, слон, оставшийся без мамы. Засмотревшись так на маленького львенка, что пытался себя развлечь, бегая наперегонки со своей тенью, Минхо ненадолго остановился у вольера, коснувшись плетеных железных прутьев пальцами.   — Странно признавать, но вы были правы, — говорит он, пока Чан шумит связкой ключей, отпирая клетку. Кристофер проверяет кормушки, ставит свою подпись в графике, что прибит на двери и колышется поднявшимся ветром.   — Было не трудно, — Чан достает из-за пазухи стеклянную детскую бутылочку с молоком, взбалтывает хорошенько, высматривая на солнце осадок. — Детеныши нравятся всем. Хотите подержать?   Минхо неопределенно качает головой, провожая Чана взглядом. Словно ручной, львенок любопытно бежит к протянутой руке Кристофера, как только тот опускается рядом на корточки, и тычется мокрым совершенно игрушечным маленьким носом в широкую мужскую ладонь. Чан терпеливо позволяет себя с ног до головы обнюхать, разрешает львенку игриво куснуть его за пальцы, пошипеть и боднуть пушистым лбом охотника в ногу. Легко подхватив зверька на руки, Чан на опыте прижимает львенка к груди, не обращая внимания на то, как когти малыша застревают в его рубашке. Минхо смотрит, завороженный, и вдруг замирает, когда Кристофер без предупреждения вкладывает львенка доктору в руки. Подсказывая, как удобнее его держать, Чан снова взбалтывает бутылочку, пока детеныш урчит, принюхивается к чужому запаху и, прижатый к сердцу Ли, вдруг начинает кусать себя за хвост.    — Его забрали у браконьеров, — Чан хмурится на солнце, воспоминания — все еще открытая рана, ведь тем, кого все-таки увезли, можно лишь пожелать погибнуть в дороге. — Выходят и выпустят обратно в природу.   Минхо несмело перебирает пальцами мягкую шерстку. Слишком маленький для льва, но уже большой для обычной кошки.   — Назвали Симбой? — спрашивает он, когда Чан протягивает львенку бутылочку, принимаясь кормить.    — Лев по имени «лев», — взгляд Кристофера — непередаваемое и несравнимое, и Минхо снова ловит себя на том, как беззастенчиво любуется даже его хмурым выражением. — Вы издеваетесь?   — Ну, не львенок же номер два? Хотя, зная вас..   В ту же секунду детеныш брыкается, с силой заезжая Минхо по лицу мягкой лапой. Чан глушит усмешку хрипом, треплет зверя за ухом и вскоре отнимает бутылочку.   — Та́бо, — объясняет он, пока Минхо безуспешно проигрывает в своих попытках удержать звереныша на руках. Чересчур активный, львенок весь изворачивается, дергая доктора за шейный платочек, как за кошачью дразнилку, и Минхо приходится его отпустить на землю прежде, чем тот упадет или раскромсает ему аксессуар. — Означает «радость».   Шкодник весело устремляется наворачивать круги по вольеру, на усах и маленькой довольной морде блестит молоко. Облизываясь, детеныш кубарем катается по песчаному грунту, фыркая и очень трогательно чихая.   — А вы похожи, — говорит вдруг Минхо, и улыбку никак не сдержать — Чан стоит улыбается тоже.   — Чем же?   — Оба своенравные. И усидеть не можете на одном месте.   Кристофер массирует шейный позвонок и, подождав еще немного, снова принимается звенеть ключами, на этот раз закрывая вольер. Минхо отходит в сторону, уступая его широкой фигуре, невзначай задевает Чана рукой, касаясь невесомо ремней охотничьей портупеи на его спине. Доктор бросает последний взгляд на львенка, но перед тем, как отвернуться, неожиданно сам для себя понимает: глаза. У пока еще крошечного царя зверей они такие же янтарные, как у Чана на свету.   — Не грустно с ними расставаться? — спрашивает Минхо, когда Кристофер предлагает отвезти его до дома. Вдоль дорог неспешно плетутся рабочие, женщины с корзинами, дети подгоняют отстающий скот. Вечерний прохладный ветер треплет Минхо волосы и платок, пытаясь сорвать его с чужой шеи. Чувствуя, как по нему осторожно скользит скошенный взгляд Кристофера, доктор Ли отворачивается, словно бы изучая пейзаж, на деле же позволяя мужчине разглядывать изгиб своей шеи чуть более явно.   — Дикий зверь на то и дикий, что его не надо приручать, — жмет плечами охотник, отвлекаясь на дорогу. Чан как-то неожиданно умолкает, в задумчивости становится похож на каменное изваяние, и Минхо смотрит, как распадаются лентами по его плечам закатные всполохи огненного света.   Когда они подъехали к бунгало, Кристофер заглушил мотор и лично вышел из машины, чтобы помочь Минхо спуститься.   — Вы сегодня просто мистер галантность, — поддразнивает его доктор, тем не менее, принимая руку. — Неужели выспались?   — Я вам в жизни больше не открою.   — Простите, — и смех Минхо звонко рассыпается по дворику — он кроет все остальное, Чану хочется просто застыть во времени, послушать. — Просто редко вижу вас в таком хорошем настроении.   Несколько шагов до бунгало — и вот уже дверь, которая их разделит, но Минхо при всей своей усталости совершенно не спешит.   — Спасибо, Чан. Такие вечера помогают мне чувствовать себя живым. Видно, что.. — слова застревают в горле, разлетаются, как бумажные конфетти — так сложно говорить, когда он, Кристофер, так смотрит. — Вы любите свое дело.   Неловко делать ему комплименты. Пригласить на чай? Но чая нет. Из мебели-то — кровать с сорванным балдахином, и Минхо борется с самим собой, чтобы не возвращаться в день, когда губы Чана были к нему немыслимо близко.   — Рад, что вы оценили.   Кристофер переступает с ноги на ногу, тянется за сигаретой по привычке, вспоминая тут же следом, что при Минхо решил больше не курить. Почему-то его собственное тело в ту секунду кажется ему неудобным, громоздким, слишком большим.   — Чан!.. — окликает его Минхо, когда Крис разворачивается к машине, цепляясь кончиками пальцев за рукав его кожаной куртки. — Подождите.   Вопросительный взгляд Кристофера опускается вниз, взлетает по чужим ключицам, несется к губам, замирает на переносице. Минхо сомневается, делает шаг, поднимаясь на носочки. Затем дотягивается до щеки Чана и вдруг — шлепок!   — У вас комар, — смущенно говорит он, показывая размазанное в ладони насекомое, пока глаза Чана расширяются от шока. Легкий розовый след от руки доктора тепло расползается по коже. Чан касается его, словно не веря.   — Признайтесь, вы просто хотели дать мне по лицу, — говорит он, и Минхо облегченно выдыхает, когда усмешка трогает чужие губы.   — Будь это так, я бы вмазал сильнее.   Он просит Чана позвонить в больницу утром, чтобы я знал, что вы живы, вдруг комар был малярийный? В моменте это звучит так притянуто и поверхностно, что Чан заходится долгим смехом.   — Как скажете, док, — кивает он, поддаваясь на уловки Минхо, и пронзительный взгляд доктора медленно затягивает поволокой африканских сумерек — он тонет в их красках, а Чан добровольно — в нем. — Доброй ночи.   До самого рассвета Кристофер проворочался в постели. Образ Ли, держащего детеныша на руках, врезался в память, словно пленочный кадр, отпечатавшись под веками после проявки. Кажется, что длинные пальцы доктора гладят не шерсть львенка, а его, Чана, по волосам, путаясь в темных прядях, и Кристофер закрывает глаза, представляя, как те осторожно оттягивают его голову книзу. Так, думая об этом в очередной раз, он сидит под навесом на ступеньках госпиталя в перерыв, подпирая плечо Минхо своим, и снова смотрит на его руки: на этот раз те сжимают стеклянную бутылку лимонада — Чан привез из города, нашел-таки повод заехать.   — В последнее время поступило много раненых, — рассказывал охотнику Минхо, черпая от нечего делать носком туфли землю. — Колото-резаные, два перелома, три отравления.   Кристофер хрустит затекшей шеей.   — Племена воюют.   — Им можно помочь?   — Берите ружье и стрелы.   — Я серьезно.   — Я тоже.   Минхо делает глоток с какой-то внутренней подростковой обидой. Наверное, звучит он до невозможного капризно, но шило справедливости не дает спокойно работать с тех пор, как приземлился самолет: хочется что-то сделать, а ничего сделать нельзя. Вообще.   — Мы чужаки, Минхо, — спокойно говорит Чан, отпивая лимонад, когда Минхо протягивает к нему горлышко. — И война эта не наша. Не лезьте в дела общин, а еще лучше не выходите ночью на прогулку, ваша задница так и ищет приключений.   — Я просто спросил.   — А я вам просто ответил, — и, подмечая огорченное выражение спутника, одергивает себя, чтобы не продолжать этот летящий в бездну диалог. — Люди страшнее зверей. Поверьте на слово.   Не хочется так прощаться, еще меньше хочется признать, что Чан постоянно смотрит на часы: сколько там у них осталось до того, как Минхо скроется до конца смены в своем кабинете, до того, как Чан начнет снова о нем постоянно думать? Уже не странно приезжать, звонить ему на работу — Ли и сам звонит, когда выпадает минута-другая — но как забавно всякий раз выдумывать причину, лишь бы не вырвалась из горла правда.   — Минхо, от чего вы все время бежите? — неожиданно спрашивает Кристофер, выжидательно склонив голову.   — Что?   — Чтобы спасать людей, не обязательно лететь через полсвета. Можно делать это с относительным комфортом дома.   Минхо рассеянно болтает остатками лимонада на донышке. Как не вовремя Кристофер решил поиграть в священника и отпустить ему грехи.   — Вы здесь не ради них, а ради себя, — кивает на больницу, полную пациентов, удивительно проницательный в ту минуту охотник. — Как бы это ни было эгоистично.   — Я никогда не думал, что бежал.   Минхо молчит, напряженно замирая в ломкой нерешительности. Чан качает головой в тишине больничного двора, губы растягиваются в колючую недобрую ухмылку: я тебе не верю.   — Вы не похожи на любителя острых ощущений. Всемирная слава тоже вам чужда. Сюда ежегодно приезжают толпы журналистов, миссионеры, актеры — я вижу их насквозь еще до того, как приземлится самолет. А вас не понимаю. Привычная жизнь и горячий душ стали так ненавистны?   — Два года назад у меня умер пациент. Ошибка в анамнезе.   Слова отзываются ознобом в тридцатиградусное пекло, вышибают из Кристофера воздух, пробивая до хруста грудь.   — Умер из-за вас? — уточняет Чан, пытаясь отыскать в остекленелых вмиг чертах доктора ответы до того, как он произнесет их вслух. Минхо изможденно ведет рукой по лицу: как тяжело ему говорить, как тяжело просто туда возвращаться.   — Технически это была цепочка событий. Позже мне сказали, что его уже нельзя было спасти — стадия такая, что не выбраться. Но я должен был назначить повторный анализ, предложить терапию, выиграть ему время.   Минхо задерживает взгляд на сгоревшем под африканским солнцем кустарнике. Никто никогда не спрашивал, а оно, оказывается, все это время в нем неистово болело.   — Я должен был хотя бы попытаться.   Чан задумчиво соскребает бумажную этикетку со стекла, вертит бутылку, пока по земле осколками рассыпаются блики. Минхо говорит:   — В Сеуле я убил одного. Здесь пытаюсь спасти сотни.   И Кристофер понимает: у Минхо вся жизнь выстроена по законам математики искупления. Если он вообще живет с тех пор.   — Вы не убивали его, Минхо, — Ли замечает, как меняется у Чана тон, как дергается его рука в попытке дотронуться до Минхо, заземлить, почувствовать, простить. — Есть вещи, которые от вас не зависят. Ваш чертов моральный компас способен на что-то, кроме вины?    Минхо встряхивает головой, резко приходя в себя, хмуро косится из-за плеча на Чана за эту неуместную претензию.   — Бросьте считать, — смягчается вдруг Чан, когда Минхо ловится в его взгляд, злой, как собака. Янтари Кристофера обрамляет черная глубокая кайма. — Скольких бы вы ни спасли, вам всегда будет недостаточно, но жизнь — не калькулятор. На тот момент вы сделали все, что могли.   Минхо затихает, постепенно расправляется морщина между сдвинутых бровей, и лицо его, недоуменно-взбешенная маска, медленно обретает покой. Чан не хочет его исповедовать, Чан его не винит. Из всех людей в мире в минуту, когда Минхо самому от себя тошно, именно Чан принимает его без остатка.   — А что насчет вас? — спешит сменить тему доктор, растерянно потирая запястья. — Не поверю, что вы однажды проснулись в собственной квартире и решили поехать на другой конец света.   — Когда нечего терять, тогда и страха нет. Я уже ни от чего не убегаю.   Чан снова бросает взгляд на часы — нужно собираться, с минуты на минуту у Минхо начинается прием. Отряхивая от пыли брюки, он поднимается, захватив пустую бутылку, и, ничего не говоря, идет к машине. За спиной — знакомые шаги, след в след, как тень.   — Она не стала для вас домом? — спрашивает Минхо, а сам ума приложить не может, откуда в них обоих в этот жаркий полдень желание друг в друге так отчаянно копаться.   Чан останавливается посреди дороги, собирается с мыслями и, развернувшись, улыбается грустно краешком губ.   — Африка похожа на мать, что работает без продыху. Ты любуешься ею рано утром и на закате. Она не ласковая, но ты все равно ее любишь. А еще ты видишь, как она увядает. Это происходит не одномоментно, но все на твоих глазах.   У Минхо нет времени оценить глубину фразы, Чан тут же гаркает на облепивших его джип зевак, разрушая хрупкость их с Ли момента собственными руками. Любопытные подростки бросаются врассыпную, спотыкаясь и громко смеясь, а глаза доктора расширяются удивленно:   — Вы знаете суахили?   — Выучил пару фраз, чтобы ругаться.   Чан запрыгивает на водительское сидение, надевает золотистые авиаторы, достав футляр из бардачка. Минхо задумчиво ведет рукой по корпусу машины, отдергивая ладонь, когда пальцы начинает жечь раскаленным на солнце металлом.   — Предусмотрительно, — хмыкает он, засмотревшись в свое отражение в широких очках Кристофера. — Я вот понятия не имею, о чем говорят местные санитары за моей спиной.   — Не переживайте, в большинстве случаев высмеивают вашу походку или придумывают вам странное погоняло.   Чан проворачивает ключ зажигания — джип рычит, как разъяренный хищник.   — Это такая благодарность за мою работу? За то, что я день и ночь вытаскиваю жителям из разных частей тела песчаных блох?   — Это менталитет. С ним ничего не сделать.   Минхо цокает и нехотя отступает от внедорожника. Запрыгнуть бы к Кристоферу в кузов, поехать бы с ним на край материка и потеряться где-нибудь в тропиках — все лучше, чем провести очередной день в четырех стенах душной больницы.   — Африканцы не плохие люди, — говорит охотник, и Минхо бросает на него короткий взгляд в секундном замешательстве. — Они просто другие. Тем более, тут столько племен, порой нужно сказать «спасибо» за то, что нас просто не распяли.   Не сговариваясь, оба они как по команде оборачиваются на больницу. У входа уже маленькая толпа, в пунктуальности африканцам не откажешь. Цветные юбки, платки и босые ноги — женщины и мужчины, старики и дети сбиваются в кучки в ожидании Минхо, делясь друг с другом последними новостями. Зацепившись глазами за простенькую вышивку на чьем-то платье, Ли расчесывает свежий укус очередного насекомого на своей шее.   — Я не говорю, что они плохие. Просто их культура для меня порой за гранью.   Чан жмет плечами.   — Вы научитесь понимать эту землю.   — Я бы хотел ее полюбить.   Словно бы слыша его просьбу, со временем африканцы, сами того не подозревая, преподносят Минхо этот шанс. В благодарность за лечение какого-то их троюродного родственника старейшина одного племени посылает приглашение всему больничному персоналу на свадьбу. Оглядываясь, как в музее, на зажженные всюду факелы и костры, Минхо неловко бредет под танцевальные ритмы дудок и барабанов, провожая взглядом торжественную процессию. Всюду люди, галдеж и суматоха. На плечо ложится крепкая рука.   — Вы здесь, — испуг на его лице вмиг сменяется облегчением, стоит лишь обернуться. Кристофер на этом вечере такой же неуместный, как Минхо, а может, думает Ли, как раз-таки то, без чего теперь невозможно представить континент. С тех пор, как Чан убил льва, что загрыз племенных коров, местные возвели его в ранг почетных гостей любого мероприятия общины, будь то рождение, похороны или проведение линий электропередач.   — Вы не рады? — спокойная ласковая улыбка на его губах расцветает, как небо над пустыней, и Минхо не может притворяться, это выше его сил.    — Учитывая, что я единственный сегодня не дежурю.. — загадочно тянет доктор, исподлобья следя за реакцией охотника. — Увидеть знакомое лицо.. приятно.   Чан усмехается на вздохе, тени от костров пляшут по его щекам, подчеркивая скулы. Он подает Минхо руку, вежливо и старомодно, но не проходит минуты, как Минхо ее принимает.   Легкие прикосновения чужих пальцев отдаются щекоткой по венам, сминают закатанный рукав льняной рубашки, крепко цепляясь за мужской локоть, когда они идут сквозь праздник. Круговерть жизни и смерти, думает Минхо, но это цикл, его не остановить: недавно кого-то хоронили, и вот уже снова что-то празднуют. Местные были преисполнены особой священной торжественности. Им не требовалось помещение, чтобы танцевать — лишь ровная площадка, где поместится огромный хоровод. Внутри него кто-то постоянно прыгал, задирал голову или ритмично топтался на месте. Порой один из мужчин принимался крутить копьем над головой, и остальные вскрикивали ему в такт. Гости подтягивались дюжинами, по пятнадцать-двадцать человек, и многие несли с собой инструменты, так что всю ночь дороги и тропы в окрестностях оглашались традиционной музыкой. Вдоль костров сидели пожилые, жевали табак, поглядывая на молодежь. Как-то незаметно Минхо с Чаном затянуло в танцевальный круг, и местные удивительно гостеприимно разомкнули свои звенящие браслетами руки, принимая чужестранцев в самое сердце праздника. Они смотрели на них — Минхо и Кристофера было невозможно не заметить — но как ни старался доктор Ли уловить ноты знакомой враждебности, которую до сих пор иногда чувствовал на приемах, в ответ он получал лишь улыбки, смех и искреннее любопытство.   Свадьба была пышной. Оказывается, она продолжалась целых семь дней, и Минхо с Чаном попали на главную церемонию. Под монотонный рокот барабанов компания женщин вела невесту навстречу компании мужчин с женихом. Радостные возгласы то нарастали, то затихали, но никогда не прекращался танец: он жил в кострах, что пытались достать до неба, в клятвах, что звучали в ту ночь под южными звездами. Когда жених и невеста завершили традиционный обмен дарами, на всю деревню запел сильный чистый голос. Исполняя свадебную песню, взрослый темнокожий мужчина с едва заметной проседью бродил по кругу, иногда делая высокий прыжок и всякий раз припадая на колени.   Минхо не понял, когда их с Кристофером вновь подхватило и унесло всеобщее веселье. Они пили традиционный самогон, соревновались с местными в их конкурсах, каждый раз проигрывая с оглушительным треском. Снова водили хороводы, и Минхо уже сам тянул в них Чана, падая ему на грудь и прерывисто вздыхая. Морщинки в уголках глаз Кристофера смеялись вместе с ним, и вечно напряженные плечи охотника опускались под тяжестью рук доктора. Оглядываясь вокруг, Чан подмечал, как со временем успокаивался хоровод: медленно, как волны, раскачивались танцоры, словно погруженные в транс. Они с Минхо вдруг оказались в самом центре, и в ночной прохладе, прижимаясь близко-близко, тело доктора пылало.   — Что она говорит? — спрашивает шепотом Минхо, когда одна из старейшин, обмакнув пальцы в натуральную краску, выходит к ним из круга. — Вы же знаете суахили.   Темнокожая пожилая женщина, что-то приговаривая на родном языке, берет то охотника, то доктора за запястья, оставляя на чужих ладонях длинные оранжевые метки — ритуальные узоры.   — Вы от меня слишком много ждете, — Чан шепчет в ответ, чувствуя, как касается кожи пигмент. — Я знаю только как отослать особо наглых на свой причиндал. Ну, и поторговаться могу.   Тем не менее, он прислушивается, послушно продолжая протягивать руки, и рисунок в конце концов становится ветвистым, похожим на раскидистое древо.   — Что-то про обряд, — важно уточняет Чан, пока Минхо, околдованный, следит, как фаланги небрежно кроет краска.   — Я и без вас догадался. А в чем суть?   — Перед их местными богами. Какая-то церемония обмена душ, это честь для любого гостя. После жениха и невесты старейшины выбрали нас, — и встречается взглядом с Минхо, у того в глазах — сплошь вопросительные знаки. — Не смотрите так, я сам не знаю.   Закончив наносить узор, женщина отходит назад, снимает со своих плеч хлопковую накидку с этническим орнаментом и набрасывает Минхо с Чаном на склоненные головы. Те застывают в нерешительности под тканью, практически лоб ко лбу, совершенно не зная, что на это говорить.   — Надеюсь, это только обмен душ, а не болячек, — бросает шутливо Минхо, рассыпаясь после каждого слова глупыми смешками. Слегка коснувшись чужого лба, Кристофер осторожно убирает упавшую Минхо на глаза прядку. И мурашками идут оба. — Бог знает, что у вас там накопились за букеты.   Было давно за полночь, когда они покинули свадьбу, хотя праздник все еще продолжался. Придерживая Минхо за пояс, Кристофер медленно провожал его до бунгало, вспоминая события уходящего дня. Но не успела голова доктора Ли коснуться подушки, как в дверь раздался громкий требовательный стук: Минхо вызвали в больницу.    В ту ночь цикл жизни замкнулся для двух соседних общин жестоким кровопролитием. В госпиталь поступило критически много людей — всех не получилось вместить, и в срочном порядке медики оказывали помощь под открытым небом. Одному восьмилетнему ребенку выстрелом из ружья снесло пол-лица. Когда Минхо увидел, как темнокожий безутешный отец несет на руках сына и на коленях умоляет его спасти, Ли натурально затрясло. Старший хирург сразу дал понять, что все, что они могут — помочь продержаться до приезда бригады из города. Здесь, в глубинке, в их полевом госпитале, нет такого оборудования, как в центре, нужных лекарств, протезов, специалистов — ничего. Только молитвы.   — Минхо! — резко выворачивая колеса, Кристофер выпрыгнул из машины, не выключая фар: в темноте африканской ночи они били по глазам, как прожекторы. — Поедем навстречу, тут одна дорога.   Кристофер узнал тревожные новости по рации, развернул джип на полпути домой и тут же помчался обратно. На какие-то доли секунд Минхо растерялся.   — Быстрее, садитесь в машину, — торопит его Чан, помогая погрузить ребенка. Голос Чана строгий и решительный, действует не хуже пощечины и удара мокрой тряпкой.   — Я возьму его на руки, — говорит Минхо, забираясь на заднее сиденье и укладывая мальчика на колени. От невыносимой боли ребенок все время в пограничном состоянии — теряет сознание и просыпается, кричит, задыхается и снова обмякает. Из его лица хлещет кровь, хотя назвать это лицом теперь довольно трудно — месиво скорее, заряд угодил ему прямо в голову, оторвав нижнюю челюсть. Дрожащими как никогда руками Минхо принялся бинтовать лицо, каждые полминуты проверяя, как бы тот не захлебнулся кровью.   Выехав на шоссе, Кристофер разогнался так, что Минхо вжало в сидения. Потеряв много крови, мальчик все медленнее приходил в сознание, его хрупкое тело начинал бить озноб, пульс становился все реже. Минхо беспомощно прижимал к себе его голову, снова и снова принимаясь накладывать повязку поверх мокрых бинтов. Кристофер старательно избегал ухабов, из-за этого постоянно выезжая на встречку и пару раз чуть не столкнувшись с перебегающими дорогу животными. В конце концов, когда начало светать, на горизонте замаячила карета скорой помощи. Затормозив прямо посреди дороги, Чан спустил ребенка и помчался вместе с Минхо навстречу. Последние пару километров мальчик уже ни на что не реагировал, даже не стонал на кочках, но перед тем, как быть переданным городским врачам, ребенок проснулся. Его охватил настоящий первобытный ужас: он сотрясался от истошного плача, цепляясь за Минхо и его форму до побелевших костяшек. Местный врач усмирил его инъекцией, носилки загрузили, и скорая уехала в город. В нетипичном беззвучии просыпающегося континента Минхо механически побрел обратно к джипу, но так и не дошел, бессильно рухнув у дверцы. Колени его подкосились, он осел на землю, привалившись спиной к колесу. Ни говоря ни слова, рядом опустился Кристофер. В кромешной темноте было не так заметно, но сейчас, в предрассветной дымке, когда Минхо хотел уронить голову в ладони и посидеть так пару минут, собирая себя по кускам, он содрогнулся: руки были по локоть в крови.   — Минхо, — зовет его по имени Чан, протягивая флягу с водой. Бесчувственные пальцы доктора принимают ее, не в силах откинуть крышку, и Чан следом добавляет, впервые отрекаясь от набившего оскомину на языке привычного -те: — Давай я. Я помогу.   Принимаясь поливать дрожащие на весу ладони Минхо, Кристофер осторожно стирает налипшую кровь своим платком, массирующими движениями возвращая озябшим фалангам кровоток. Минхо смотрит отчужденно, безразлично, потерянно. Минхо не реагирует, когда, обведя каждый сустав, Чан застывает с подвисшей в воздухе рукой, не решаясь стереть кровь с чужой щеки.   — Посмотри на меня, — просит охотник терпеливо и настойчиво. Минхо медленно разворачивает лицо, поднимает сначала подбородок, в последнюю очередь — взгляд. И вдруг начинает беззвучно рыдать, с каждым надтреснутым хрипом внутри него словно ломается очередная кость.   Со временем в вязкую тишину утренних часов вклинивается далекий журавлиный крик. Небо озаряется пудровыми переливами, надрывы Минхо приглушенно тонут в складках рубашки на чужой груди, когда Кристофер его молча обнимает. Чан крепко держит доктора до тех пор, пока его не перестает трясти, пока он не затихает, пока не говорит, что в порядке, и даже потом. Минхо рвано втягивает воздух, уткнувшись охотнику в ключицы — пахнет кожей, пылью, кострами и впитавшимся в одежду никотином. Пальцы Чана круговыми движениями поглаживают Минхо между лопаток, и Минхо кажется, что он засыпает — что в руках Кристофера кошмар его не достанет.   — Как.. вы?   Чан приезжает спустя сутки, спрашивает неуверенно, осторожно, чувствуя, что ступает по минному полю. С порога не отмылась кровь, и Минхо, стоя на коленях, оттирал ее драной тряпкой.   — Вы на осмотр? — вопросом на вопрос отвечает Ли, не поднимая головы. На нем ожидаемо свежий белый костюм, но Чан не может отделаться от мысли, что всюду видит красный — вчера он точно так же отмывал свой внедорожник.   — Я за вами.   Минхо замирает, недоверчиво щурится, сжимая тряпку. Чан прячет руки в карманы.   — Я вас отпросил у главврача. Поедем, Минхо. И захватите плавки.   Ли усмехается как-то бессильно, без улыбки, просто выплевывая воздух.   — Опять не скажете, куда? — поднимается во весь рост доктор и выжимает тряпку, но ему, если честно, плевать — это написано у Ли на лбу: Минхо поехал бы с ним сейчас куда угодно.   — Проще показать.   Чан забрал Минхо развеяться. Хотя, возможно, в конечном счете это было нужно ему самому. Красивое место, в котором не думаешь о смерти — в Африке таких много в отличии от прогрессивного мира, где некуда бежать.    — Тут есть крокодилы? — спрашивает Минхо, уже по пояс будучи в воде. Прохладное маленькое озеро посреди тропического леса совсем не похоже на место, где ему откусят конечность, тем не менее Чан совершенно серьезно говорит, издевка едва различима:   — Отчего ж им не быть.   Он стоит на пригорке возле берега, руки в боки, вместо плавок, как у Минхо, шорты по колено, и взгляд волонтера любопытно скользит по изгибам, подмечая, как липнет к сильным бедрам мокрая ткань. Чан готов закатить глаза.   — Доктор Ли, — насмешливо обращается к нему Кристофер, ничуть при этом не стремясь прикрыться. Внезапно взгляд его смещается за мужчину, улавливая еле заметную рябь на водной поверхности. Кристофер напрягается. — Минхо, без резких движений.   Смена настроения охотника привлекает внимание Минхо за секунду. Он начинает отчаянно вертеться, пытаясь понять, куда уставились чужие глаза. Руки игриво шлепают по воде, разгоняя блики, серьезный тон вызывает череду кокетливых смешков до тех пор, пока пальцы не нащупывают чешую. Поднимая в воздух фонтаны брызг, Минхо оступается, провалившись в подводную яму, и даже не успевает закричать — вмиг захлебывается. По берегу, спешно устремляясь в кусты, ползет откинутый Ли со страху ужик.   — Там была змея! — откашливался Минхо, пока Чан вытаскивал его на берег. Не думая ни секунды, охотник рванул за ним на глубину, нахлебавшись вместе с доктором подмышкой.   — Она не ядовитая.   — Змея в воде!   — Да, они умеют плавать.   — Какой кошмар!   К этому привыкаешь, уже даже не пререкаешься — Минхо, молча бинтующий ребенка с отстреленной челюстью, визжит при виде рептилии, у которой даже нет зубов, и спасать его уже все равно, что столько лет водить машину: ты просто забываешь, что раньше было по-другому, что ходил пешком, что Минхо, этой бедовой невыносимой язвы, в твоей жизни когда-то не было. Что только сейчас рядом с ним эта жизнь стала полноценной.   — Почему меня никто не предупредил?! — Минхо тяжело шагает к берегу, подтягивая съехавшие с зада плавки, ворчит и дубасит пятками по воде, бесконечно причитая. — Я бы никогда сюда не приехал, если б знал. Чан!   Он оборачивается резко, снова чуть не падая, и Кристофер, идущий сзади, упирается в него грудью. Подсвеченная на солнце, вода кристаллами стекает с его мокрых волос по подбородку, блестит крупными каплями на плечах, бежит по запястьям. Чан видит, как Минхо открывает рот, как весь надувается, чтоб выдать гневный комментарий, и прежде, чем с чужих губ слетит хоть еще одно слово, от которого разболятся мигренью виски, Кристофер резко подается вперед, затыкая Минхо поцелуем.   Прохлада тропического озера вмиг превращается в кипяток, тело Кристофера, мокрое и загорелое, на свету искрится. Глаза Минхо широко распахнуты, мажут Чана по переносице, прикрытых веках, замирают на мокрых густых ресницах. Шумный вдох через нос, и ноги его опять готовы подкоситься — Чан целует настойчиво и долго, вкладывая в жест что-то дикое, опасное, какую-то томительную первобытно-искреннюю страсть.   Минхо не может сопротивляться. Минхо не хочет.   — Прошу прощения, — отстраняясь первым, Кристофер вовсе не скрывает довольной улыбки. — Не удержался.   И обратно всю дорогу до дома оба естественно молчат — о том, что случилось на озере, говорят лишь смущенные переглядки в зеркало заднего вида.   Наверное, думает Минхо, это работает. Воспоминания о жуткой ночи теперь кроют чувства, выдержанные временем, событиями и африканской духотой. Когда Чан залезает на дерево под улюлюканье местной детворы, чтобы сорвать для доктора самый красивый цветок в деревне, Минхо восторженно наблюдает из окна госпиталя, не в силах усидеть на месте. Чан не романтик, эта сопливая гадость действует ему на нервы, но, перегнувшись через оконную раму в кабинет, он протягивает Минхо цветок, убирая тому за ухо, и дурацкий влюбленный взгляд превращает опасного хищника в ласковую кошку. Минхо смеется с этого сравнения себе под нос — нельзя говорить, Кристофер обидится и снова станет невыносимым— но как идет вечно одинокому мужчине любовь, как к лицу она им обоим.   Цветок оказался ядовитым, и на следующий день Чана с Минхо раздуло от пыльцы. Отекшие и с температурой, они оба оказались на больничных койках под капельницами — Ли в одном крыле, Бан в другом. Ситуация была настолько идиотской, что Чану стало до истерики смешно и — видит бог, наверное, смех продлевает жизнь — спустя пару дней он уже встал на ноги. Когда по пути в уборную он столкнулся в коридоре с Минхо, оба уставились друг на друга, опухшие и перекошенные — махровые, одним словом, алкаши — и тут же резко отвернулись.   — Поешьте, — говорит как-то Чан, принося в палату Минхо тарелку с завтраком. Пару часов Ли сильно потряхивало, бросало то в жар, то в холод, снилось всякое температурное дерьмо. Кристофер, сам до конца еще не восстановившись, обивал от тревоги порог, чувствуя, как спирает грудь: забрать бы твою боль, пусть и дважды переболею.   — Кашу тоже отравили? — Минхо бросает взгляд на тарелку, натягивая простыню на подбородок. — Не надо.   Чан закатывает глаза, позвякивая металлической ложкой.   — Вы умрете от гордости раньше, чем от лихорадки.   Присев на край больничной койки, Чан набирает каши и подносит Ли к губам. Упрямство доктора он гасит своей настойчивостью, стойко выдерживая его прямой болезненно-блестящий взгляд. Показательно громко вздыхая, Минхо сдается и открывает рот.   — Сегодня без цветов? — проглатывая ложку за ложкой, Минхо неугомонно ерзает по постели, ежесекундно задевая Чана коленями, забыв уже за пару дней без охотника, что значит — его касаться. Кристофер скребет по дну тарелки, собирая остатки каши.   — К счастью, без. Решил больше не рисковать.   Запивая кашу безвкусным киселем, Минхо с кряхтеньем опускается на взбитую Чаном подушку, вперив в потолок испытующий взгляд.   — Удивительно. Живете столько лет, и не знаете, что ядовито, а что нет.   А сам косится на Чана, под одеялом пальцы находят пальцы, стискивая бессильно — не уходи, не уходи, не уходи больше ни-ку-да.   — Не приходилось никому дарить.   И вот однажды, когда окончательно спадает отек, а Минхо возвращается к работе, он приходит снова. Нечего сказать и нечего спросить — Чану кажется, что Минхо он знает целую вечность, что жизнь до него заволокло пылью и туманом.   — Отвлекаю? — снова опирается о капот, джип намыт и отполирован, точно новый. Минхо загадочно скрещивает руки на груди.   — Мой рабочий день кончается через час.   — Я подожду вас.   — Зачем?   — Сам не знаю.   И выходит так искренне, что Чана самого пробивает на улыбку. Передав смену кому-то из коллег, Минхо садится в машину уже по привычке.   — Глаза закроете? — спрашивает Кристофер, развернувшись к Минхо всем телом. Мгновение перед тем, как двинуться с места, выжать сцепление и раствориться в очередном закате. Доктор кивает.    — Закрою.   — И даже не спросите..?   — Даже не спрошу.   Чан кивает. Кладет обе руки на руль, но вдруг, о чем-то подумав, тянется к Минхо развязать платок на его шее. Он медленно стягивает ткань, коснувшись кончиками пальцев шеи и ключиц, вынуждая Минхо сглатывать подступивший к пересохшему горлу ком. А затем завязывает узелок доктору на затылке, и минут двадцать Минхо едет в кромешной темноте.   На вершине дуют ветра. Кристофер неспешно ведет Минхо под руку, помогая ступать по поросшим травой холмам туда, куда не заехала машина, и на самой высокой точке они останавливаются — пальцы Чана с осторожностью снимают с чужих глаз повязку, губы замирают у виска. Как высоко они над городом, над лесом, над всем миром. Дороги, крыши маленьких бунгало, выжженые земли. Длинной вереницей по склонам нагорья бредут домой в золотой пыли заката волы. Погонщики не гонят их, как прежде, ослабли путы и упряжь — рабочий день завершился. Стая птиц прочертила по пурпурному небу острые черные линии, их крики рассыпались в наступающей тишине. Где-то вдали у водопоя силуэты антилоп замерли на фоне огненного диска, совершенные, как наскальные рисунки. Сидя на пригорке, Минхо закрывает глаза, всей грудью делая вдох, но пейзаж продолжается даже под сомкнутыми веками, и он кладет голову Чану на плечо, чувствуя, как приобнимает за пояс крепкая рука.   Там они встретили ночь. Их накрыло усыпанное звездами небо. Спустившись на равнину, Чан безмолвно укутал Минхо в свою кожаную куртку, когда стало совсем прохладно, и, не произнося ни слова, продолжал молча идти рядом. Где-то горели костры, в высоту взлетали трескучие искры, свежий хворост издавал чарующий аромат. Светлячки, взмывая и опускаясь, плыли в прозрачном воздухе. У своего дома, припарковав машину, Чан поймал одного в ладони и показал Минхо. А потом отпустил.   Он крутит колесика фитиля, чтобы потушить керосиновую лампу. Продолжая кутаться в его куртку, вбирать в себя его запах, Минхо касается его локтя, перехватывая на сгибе.   — Пусть горит. Хочу тебя видеть.   — Минхо.   — Прошу.   Пальцы Чана нерешительно застывают на ремне, выскользнув из шлевок, тот с глухим стуком падает на пол. Он снимает брюки нехотя, долго, взгляд Минхо приковывают бинты — привычка носить их, словно шрам до сих пор кровоточит, для Чана нерушимое табу. Он начинает их скатывать, марля податливо скользит по фалангам, но на последнем кусочке ткани рука Чана дрожит, и Минхо опускается на колени у его ног, распутывая повязку сам. Он долго смотрит на открывшееся взгляду израненное бедро. В приглушенном свете керосиновой лампы не так видны глубокие борозды небрежно сшитых ран, но их можно почувствовать — пальцы Минхо пугливо касаются изуродованных участков кожи.    — Пума, — обозначает Кристофер, ведя коленом, как бы от Минхо закрываясь. — Первый год, когда я сюда приехал. Наткнулся в лесу. Она спустилась с гор поохотиться, я.. заметил слишком поздно.   Кристофер морщит лоб, считывая ожидаемый ужас на лице доктора. Мысль, что его тело вызовет у Минхо отвращение, бьется о черепную коробку, как загнанный в клетку зверь, истошный вой раскалывает череп изнутри.   —  Выстрелил ей прямо в лоб, нога была в мясо. Меня зашивали почти сутки.   Минхо смотрит неотрывно, касания его становятся увереннее по мере того, как он привыкает. Чан натужно выдыхает, задумчиво почесывая корки старых шрамов на руках.   — Те, что здесь, они другие, — показывает он на предплечья, на усыпанные зажившими порезами кисти. — Придают какого-то шарма, что ли, а этот..    Взгляд Кристофера тускнеет, когда падает на вечно скрытое под плотной тканью бедро.   — Постоянно напоминает о моей ошибке. Безобразно уродливый и, как назло, еще и болит.   Чан матерится себе под нос, дергает коленом, до боли впиваясь в ладони ногтями. Уязвимость бьет по гордости, на Минхо он совсем не поднимает глаз — ему, наверно, сейчас очень мерзко и брезгливо, Кристофер и сам столько лет спустя до сих пор не может смотреть на ногу без эмоций. Но вместо того, чтобы отпрянуть, Минхо наклоняется ближе, и мгновение, когда его губы касаются обезображенной плоти, по ощущениям длится бессчетное количество лет.   Минхо целует его шрам на бедре, который Чан всегда считал уродством, с такой нежностью, что Кристофера прошибает разрядами. Кожа отзывается щекоткой и покалыванием, задыхаясь, Чан притягивает Минхо к себе, крепко стискивая в объятиях. Он находит его ладонь, оставляя сухими потрескавшимися от вечных ветров и песка губами смазанный отчаянный поцелуй на костяшках, пока Минхо гладит его по затылку. Саванна рассыпается многозвучием птичьих криков, топотом антилоп, величественным львиным рыком. Но теперь в ней звучит и что-то еще, неуловимое и хрупкое — два чужеземных сердцебиения, отныне сплетенных в одно.   — Храбрый охотник, — безмятежно улыбается Минхо, касаясь кончика носа Чана своим. — Ты хоть чего-нибудь в этой жизни боишься?   — Боюсь, — тихо произносит Кристофер, покорно упираясь лбом в изгиб чужой шеи.   Минхо хотел любить Чана в сезон дождей и в засуху, делить на двоих зной тропических джунглей, выезжать с ним на сафари и коллекционировать закаты. Минхо хотел любить Чана в Африке, на континенте, который даже при всей своей отчужденности от остального мира ощущался родным, но конфликт среди общин обострился, и вскоре в стране стало просто опасно находиться. Из-за того, что Минхо не делили людей на плохих и на хороших, сохраняя нейтралитет и помогая пострадавшим независимо от рода, для некоторых племен он вместе с коллегами превратился во врага. В больницу стали делать подклады, наводить порчи, хоть никто из делегации в них поначалу не верил. И Минхо молчал, не жаловался Чану ровно до тех пор, пока в дом его не прилетело камнем посреди ночи. В холодном поту он собрал сумку, босиком добежал по темноте до больницы, зажимая между пальцев подаренный нож, и набрал единственный номер, который уже отскакивал от зубов — Чан приехал тут же, он мчал, как сумасшедший.   — Сколько себя помню, местные всегда конфликтовали, но еще ни разу не втягивали в это приезжих, — хмурится Чан, помогая Минхо разложиться в своей квартире. Они условились, что Минхо поживет с ним, пока в его доме не заменят разбитое окно, но даже когда все починили, Кристофер все равно его не отпустил, ведь это странно, а еще, конечно, страшно: у некоторых местных есть оружие, и стреляют они даже по детям — ни Кристофер, ни Минхо этого не забудут.   Теперь, чтобы отвезти Минхо на работу и самому не опоздать, Чану приходилось вставать в пять утра. Из-за конфликтов снизился поток туристов, каждое сафари становилось на вес золота — нужно было содержать не только полноценный штат работников, но и приют. Отныне за джипом Кристофера по пятам следовала вооруженная машина подчиненных, готовых в случае засады вступить в бой, и Чан со временем перестал чувствовать себя комфортно даже на дорогах, которые знал, как свои пять пальцев — выезды больше не приносили ему радости, лишь тревогу: он только и делал, что следил за тем, как бы его и гостей не проткнула чья-нибудь стрела. Напряжение стало осязаемым, давящим, густым. В госпитале Минхо лишний раз не оборачивался к посетителям спиной, даже к самым на вид безобидным. Раньше маленькие пациенты могли позвать доктора играть с ними в мяч, и Минхо с радостью проводил свой перерыв среди местной детворы. Сейчас он практически не покидал кабинета, да и детей на улице поубавилось. Начиналась война, все это понимали. И пик ее пришелся на день, когда подожгли больницу.   Минхо был на дежурстве. Не сразу заметил задымление — уже горела один раз проводка, но ее как-то быстро потушили. Доктор Ли совершал обход, проверял стационарных пациентов и почувствовал горелый запах слишком поздно, когда пожар уже охватил несколько кабинетов. Кто-то бросил в открытое окно и на крышу коктейль Молотова, и госпиталь вспыхнул.   В больнице началась жуткая паника и давка. Персонал бросился эвакуировать пациентов. Люди толпились в узких проходах, кричали, кашляли, задыхаясь угарным газом. Минхо весь в поту и копоти, зажимая тряпку у лица, выводил женщину с грудным младенцем, возвращался обратно, и снова и снова вытаскивал кого-то из задымленной палаты. Перехватив по рации сигнал о возгорании, Кристофер примчался быстрее пожарных, сорвавшись посреди сафари, которое должно было покрыть долги — в них влез оставшийся без спонсоров приют для диких животных. Не доезжая деревни, Чан еще издали заметил столб черного дыма, валивший из-за деревьев.   — Ли Минхо? — перекрикивал толпу Кристофер на суахили, пробираясь сквозь оккупировавших горевший госпиталь людей. — Вы видели Ли Минхо?!   Пламя продолжало пожирать больницу, но из главного входа до сих пор выводили пострадавших. Слыша за спиной сирены, Кристофер рванул внутрь, не дожидаясь пожарных. Густой удушливый смог заполнил комнаты — огонь пожирал немногочисленное оборудование и регистратуру, обваливалась крыша.   — Минхо! Минхо!   Кристофер кричал до хрипоты, всякий раз заходясь жутким кашлем до спазмов. Он пробирался в кабинет Ли, перешагивая и уклоняясь от падающих на голову деревяшек. От невыносимой жары рубашка на нем насквозь промокла, свинец потек по венам.    — Минхо!   Вдруг Чану показалось, что в конце заволоченного дымом коридора мелькнула тень. Тень словно бы остановилась, дрогнула и полетела ему навстречу, но в ту же секунду с жутким треском полыхающая балка над головой Чана надломилась. Стоило ему посмотреть на потолок, как та рухнула на спину, придавив охотника к полу.   — Минхо..   Голос Чана едва различимо шептал единственное имя. В попытках подняться надышавшийся дымом Кристофер придавил себя только сильнее. Его тошнило, сознание путалось, мышцы слабели. Он кое-как подобрал под себя ноги, попробовал встать на четвереньки и без сил свалился, обжегшись. Мир накрывает тяжелая вязкая темнота — это происходит настолько стремительно, что Чану практически не страшно. Кристофер пытается сделать вдох, но на исходе каждого — надрывное бульканье. Чан уже не открывает глаз и почти не слышит треск полыхающего дерева. Но когда Чан не может больше шептать, лицо Минхо приходит ему сквозь пелену черного непроглядного дыма.   Спустя несколько часов госпиталь потушили. На рассвете залитая водой сгоревшая практически до основания больница лишь немного дымилась, дотлевая. Большая часть местных разошлась по домам, сильно пострадавших забрали в город, остальным продолжали оказывать помощь на пепелище. Примостившись под деревом вдали от остальных, погруженный в мысли, Минхо отрешенно менял Кристоферу повязку, когда тот распахнул глаза.   — Кто просил тебя геройствовать?   Минхо не смотрит на него, все так же продолжает накладывать свежий бинт, и голос строг, балансирует, правда, на грани истеричного надлома. Ли слышит, что дыхание под кислородной маской стало глубже, проверяет показатели на баллоне и, немного увернув поток, возвращается к бинтам. Но на Кристофера по-прежнему не смотрит, затягивая узел, и по покрытой копотью щеке доктора неконтролируемо катится слеза. Чан тянется смахнуть ее пальцами, дотрагивается едва ощутимо до кожи, и Минхо тут же перехватывает его ослабшую ладонь, прижимая к лицу.   — Придурок, — шепчет Минхо, всхлипывая и целуя ладонь, а Чан стаскивает с себя маску, рвано втягивая воздух.   — Мне нужно было твое разрешение? — спрашивает охотник, приподнимаясь на локтях. Минхо впервые за эти невообразимо долгие сутки облегченно выдыхает.   Он спас его, и лицо Минхо — не предсмертная проекция умирающего в пожаре мозга. Минхо вытащил Чана на себе, вынес из-под завалов его тело, как тягловая лошадь, и чуть было не погиб сам. Тогда Кристофер еще не замечает, но спустя пару дней, случайно задержав за завтраком взгляд на чужом запястье, роняет из рук полную кофе чашку, разбивая вдребезги о плитку. Ожог расползся от локтя до ладони, еще бы чуть-чуть — и коснулся пальцев, лишая доктора чувствительности. Минхо небрежно фыркает, когда замечает в глазах Чана настоящее невысказанное горе.   — Эй, я не стеклянный. Не надо так со мной теперь возиться.   Кристофер разглядывает руку на свету, слегка приоткрывая компресс, и от вида многочисленных волдырей ему становится плохо. Чан бесконечно просит прощения, так часто, что вскоре речь становится неразборчивой. Он сожалеет о чужом ожоге больше, чем сам Минхо, каждый раз, как мантру, повторяя:    — Я не должен был тебя оставлять. Надо было отменить сафари, я..   — Что «ты»? Ночевал бы на пороге больницы? Чан..   Минхо устало прикрывает глаза, догадываясь, о чем думает Крис: хоть оба живые, теперь они поврежденные.   — Ожог останется с тобой навсегда, — напоминает Кристофер, болезненно сглатывая подкативший к горлу ком. Нежное запястье теперь — навечно спаянные ломти кожи, уродство, как и шрамы Кристофера на ноге, но Минхо не страшно. Коснувшись пальцами бедра Чана в успокаивающем жесте, он не сводит с него глаз.   — Это воспоминание о том, как я спасал любимого человека, — и губы в губы, невесомо и мягко перехватывая на излете чужой вдох. — Разве это не гордость?   Пожар в деревне привлек внимание общественности, но не положил конец кровопролитиям: конфликт теперь охватил новые земли. Миссия медиков-волонтеров была спешно свернута, и через неделю за делегацией прислали самолет. Минхо с коллегами не полетел. На первое время по протекции главврача его пристроили в городскую больницу Найроби, но надолго там Ли не остался и вскоре стал помогать Крису, подрабатывая в приюте. Возиться с животными пришлось ему по душе. Он убирал вольеры, разносил еду и крайне успешно ассистировал ветеринарам, но как бы соблазнительно ни было это иллюзорное ощущение контроля над жизнью, Чан с Минхо знали: они не могут остаться.   — Мы ехали не в зону боевых действий, и я.. — однажды признался Кристофер с тяжелым сердцем. — Я просто не хочу однажды проснуться и узнать, что тебе всадили в грудь копье.   Чан как мог оттягивал этот разговор и принятое им решение: если бы речь шла только о нем, он бы, возможно, и остался. Если бы, как прежде, было нечего терять, но теперь на кону стояло слишком много — дело было в Минхо — и Чан категорически не мог себе простить, что каждый день подвергал возлюбленного неоправданному риску. Когда охотник в принципе заговаривал об отъезде, Минхо знал — это последняя инстанция. Кристофер прошел всеми тропами африканских нагорий и лучше любого другого приезжего знал здешние почвы, смену времен года, растительность, диких зверей, запахи и ветры. Он видел здесь все перемены погоды, людей, облака, звезды в ночи. Совсем недавно Минхо наблюдал за ним, когда Чан стоял в лучах закатного солнца, внимательно рассматривая в бинокль лежащие внизу земли, а теперь он впервые за столько лет сдувал пыль со своего чемодана, и Минхо было как никогда за него горько.   — Мы вернемся, когда станет поспокойнее, — Минхо обнимал его со спины, прижимаясь щекой к позвоночнику. Все чаще Кристофер застывал у окна, пытаясь запомнить каждый упавший на пересохшую землю солнечный луч. — Я обещаю.   — Я знаю, — поглаживал с нежностью охотник руки, что обвивали его за пояс. Морщинки в уголках задумчивых глаз становились глубже, но стоило взгляду пересечься с любимыми глазами, и Чану становилось чуточку легче.   Вечером перед отъездом Минхо вышел в одиночестве на прогулку. Недавно они с Чаном отправили паромом джип, и последнюю неделю приходилось всюду ходить пешком. Не имея теперь возможности содержать приют, Чан подписал бумаги, полностью передавая его департаменту по охране природы. Он очень долго бродил вдоль вольеров, заходил к животным внутрь, особенно тяжело прощаясь с полюбившимся львенком. Расставаться с персоналом тоже было не просто — часть работающих в штате Кристофера людей были местные, и в глазах их читалась невыносимая скорбь: Чан был замечательный начальник. Минхо наблюдал за ним вблизи и издали, за тем, как что-то внутри Кристофера и внутри самого Ли неумолимо угасает. Проходя знакомыми тропинками, Минхо чувствовал, как с корнем вырывал из себя что-то очень ценное, но вместе с этим понимал: уезжали вовсе не они с Чаном. Покинуть Африку было не в их власти, слишком оба к земле прикипели — это она медленно отдалялась, как море при отливе. И потому, бросая последний взгляд перед тем, как войти в самолет, Минхо уже было не так невыносимо больно.   — Идем? — спрашивает Кристофер, сплетая пальцы. Он подносит к губам костяшки Минхо, запечатывая на них поцелуй, осторожно касается корки обожженной кожи. Несколько ступенек по трапу, и тяжелая дверь самолета закроется, отделяя их с Чаном от целого мира, раскинувшегося в иллюминаторе — мира неприветливого и вместе с тем гостеприимного, дикого и опасного. Мира, в котором их больше не будет, но благодаря которому будут они.   — Идем.