Поцелуи на пулях

Год после Битвы за Хогвартс. Стены скрепляли заклинаниями, трещины замазывали, но некоторые шрамы так и остались — неглубокие, но упрямые, будто сама школа отказывалась забывать. Всё вернулось к привычному порядку, только теперь в воздухе витало что-то тяжелое, невысказанное, и ученики постарше иногда замирали на секунду, глядя в пустоту, будто прислушиваясь к эху давно отзвучавших заклятий. А на поле боя, там, где когда-то сошлись в последней схватке, земля вдруг породила лилии. Белые, холодные, с перламутровым отблеском на лепестках, будто выточенные из кости. Они вросли плотным ковром на одном-единственном участке — там, где когда-то пролилось слишком много крови. Их пытались вырвать, сжечь, высушить заклинаниями, но корни уходили слишком глубоко, а прикосновение к стеблям оставляло на коже красные полосы, будто ожоги. В конце концов, вокруг них поставили низкое ограждение — просто чтобы никто не подходил слишком близко. Красиво, в конце концов. Почти как памятник. Из еще одних странностей: Выручай-комната перестала быть надежным убежищем. После одного неприятного инцидента — вскользь упомянутой когтевранки, чье имя теперь произносили шепотом, — дверь словно взбунтовалась. Она открывалась редко, неохотно, а тем, кто всё же решался войти, приходилось несладко: пол проваливался под ногами, стены сдвигались, воздух становился густым, как сироп. Но самое странное — это след. Невидимый, но ощутимый. Там, в пыльном полумраке, витал дух озорства, пахло порохом и дешевыми духами — слишком знакомый, слишком родной отпечаток, будто оставленный незримой рукой. Не близнецами, нет. Чем-то другим. Чем-то, что не хотело уходить. В конце концов, дверь запечатали. Не магией, не замками — просто договорились, что туда больше никто не пойдет. Но иногда, проходя мимо, кто-нибудь всё же замечал, как дерево двери слегка трещит, будто комната внутри тихо смеется. И ждёт. 143 дней до Битвы за Хогвартс. Джордж откидывает голову на спинку кресла, крепко зажмуривая глаза. За дверью комнаты слышится как Фред спорит с кем-то, щедро одаривая второго эпитетами, отнюдь не самыми доброжелательными. Джордж пытается понять кто же этот второй собеседник, что судя по грохотам, пытается сопротивлятся кулаками, а не словами, на что лишь Фред смеется и заново называет его "слизьмаком". Точно. Это Симус, которого близнецы одарили прозвищем "слизьмак", из-за того, что год назад он подскользнулся и грохнулся в чан со слизью на уроке Снейпа. Умора. Улыбнувшись воспоминанием, парень закрывает дневник, последний раз пробегаясь глазами по записям:

взрывная смесь №3.1 (улучшенная)

капля слизня | спросить у симуса, хехе;))

сушёные листья колячнука колючника

(какой идиот придумал название????)

порошок от пудры Гермионы (прости Грейнджер)

→ эффект: дым, зелёная пена, запах мёда и гари

→ протестировано на подушке Фреда (он не знает)

заметка:

не давать это Невиллу. Он просто… нет.

изобретение для...

не рассказывать никому, фред если ты это читаешь, я подсыплю ушную серу тебе в еду₽&@&@

Секретное зеркальце-сообщение

→ если в него шепчешь, другой человек слышит это, открыв своё

→ НЕ использовать с близнецами.

→ тестовая надпись:

"Иногда я смотрю на тебя и не знаю, что хочу — быть с тобой или тобой."

господи как ванильно.

Перечитывая меж строк, Джордж наконец закрывает дневник, обложка, которого сделана под учебник второго курса по основам травологии, и кладет его на самую нижную полку, запуская механизм. Он цапнет любого за руку, кто целенаправленно попытается открыть дверцу шкафа. Единственный засранец, кто может обойти ловушку — Фред — к счастью, не станет лезть в единственное место, где проводится грань между близнецами. Он всей душей любит Фреда, но порой он бывает таким заносчивым придурком, когда постоянно откликает его во время молчаливого слежения за одной когтевранкой. Отвлекаешься на него на секунду — хоп — когтевранки уже нет. Остается теперь дать подзатыльника близнецу и надеятся, что еще встретишь ее. Встав с кресла, потянувшись, парень надевает свитер, который сшила мама, в тишине. Он любит тишину, хоть и ему не часто удается, поймать ее такой; одному, вдыхая запах старых книг и красного дерева в перемешку с пылью. Джордж не был ярым любителем шумихи, но никогда от нее не отказывался. Он вообще редко был сторонником чего-то одного, ему казалось ему по душе всё и вся. Конечно, добро есть добро, зло есть зло, и больше он склонялся к первому, но нет безгрешных, не так ли? Он любил втихаря курить травку с братом, выторгованную у пуффендуйца, затем шутить с ним над стереотипом, что все они заядлые наркоманы. Дальше задыхаясь от ненавистного запаха сигарет (но курить втихаря он все-таки любил из-за риска быть пойманным), он всё таки бросал недокуренный бычок в корзину, в голове отмечая, что такую фигню он врядли повторит (он точно повторит). Но зато постебались над пуффендуйцем и нашли причину для шантажа, что могло бы сделать скидку в поставке ингредиентов для взрывчатки. Нет такой вещи, не испробованными близнецами. И нет, не в таком смысле, по типу начиная от алкоголя до секса в ванной для старост — это скорее к слизеринцам. Все было до ужаса просто: Фред и Джордж — адреналиновые наркоманы. Как говорится, конопля — не наркота, розыгрыши — не преступления. (Никто так не говорит, это Фред придумал на завтраке, но не суть.) Джордж чувствовал себя живым, когда адреналин прилегал в крови, когда пульс отбивал сто ударов в минуту, когда время замедлялось, а реакция и сила организма увеличивалась втрое. Оба близнеца считали, что читать книжки по вечерам, попивая чаёк — это скукотища и вообще полная нудятина для ботанов. Только вот Джордж любил стоять вот так в тишине, вдыхая полной грудью и слышать как бьется собственное сердце. Сейчас. Раньше он вообще не мог находится без суеты хотя бы час, ему видилось, как его кровь вскипала — настолько тело отчаивалось по приключениям. Но появление обьекта обожания у Джорджа постепенно меняло его привычки, медленно поражая его мозг. Парень выходит с комнаты, попутно разминая шею, отправляется на ужин. По пути он встречает Фреда, и приобнимая его за шею и трепля волосы, в то время как он рассказывает о той самой стычке с Симусом, которая закончилась тем, что он пошёл писать мамочке письмо. Придурок. — Кстати, как там твоя благоверная? До сих пор не понимаю, почему ты не делаешь первый шаг, — резко поменяв тон, говорит Фред. Фред стебет его по многим причинам, но он никогда не отпускает шутки по поводу влюбленности Джорджа, так как он понимает, насколько важна ему эта когтевранка. Хоть и за последние почти что три года тет-а-тет встречи когтевранки и Джорджа можно пересчитать на пальцах. Джордж не делает первый шаг, потому что он боится, что она откажет и будет избегать его, ведь тогда его взгляды приобретут подтекст. Тогда он не сможет следить за ней, отмечая в голове ее привычки. Она часто щурит глаза из-за плохого зрения, но редко носит очки. Когда она задумывается, поднимает взгляд в левый верхний угол взора. Когда раздражена прикусывает правую щеку изнутри. Часто крутит в руках длинные, тонкие вещи, поэтому ее перо с отломленными перьями. С гриффиндорцами и с другими факультетами она почти не общается, поэтому людям сложно понять ее эмоции и чувства. Но ее действия довольно цикличны, что помогает Джорджу понять в каком настроении она находится сейчас. Сидя на ужине и поедая тост, Джордж пытается вспомнить когда впервые ее встретил. Точнее, он пытался понять когда влюбился в нее, ведь знал ее с первого курса. Девушка всегда мелькала в поле его зрения, когда они с братом творили шалости. Ему казалось, что это просто совпадение, что она на самом деле скучная и тихая. Но его окрепившое впечатление о ней, разбилось осколком три года назад в пабе «Три метлы». Они сидели с когтевранцами, отмечая победу в матче. Она сидела со своими друзьями, медленно потягивая пиво и изредка смотрела в сторону гриффиндорцев. — Это еще ничего, когда я гостил у своей тетушки Мари, она заставила меня мыть посуду! — разразился хохотом Кадмус, когтевранец, — а она не доверяет магии, поэтому как истинная маггла делает все руками, представляете?! Я отмывал вонючей тряпкой с дырками целую гору посуды как гребаный эльф! — Это ущемляет мое мужское достоинство! Женская сторона стола метала на него презрительные взгляды, а парни, наоборот поддакивали, еще больше заражаясь смехом. — Попробуй мыть руками. Ему послышалась как кто-то запустил обратный отсчет до влюбленности гриффиндорца. Резко стало тихо. Но после того как каждый переварил сказанное, люди за столом разразились еще сильным хохотом, включая девушек. Кадмус смущенно покраснел, пока девушку хлопали по плечам, не сдерживаясь от смеха. Джордж не смеялся; пялил в сторону девушки минут пять. Одна фраза, брошенная так легко и буднично, пустила краски образу сказавшей, делая всё остальное черно-белым. Словно за ней включился прожектор, а фоном заиграла мелодия из маггловских фильмов или, или же она, словно Иссусе, одарила помещением теплом и покоем в столь холодный миг. Весь его мир сузился до этой зеленоглазой ведьмы, весь мир померк оставляя только ее. С того самого момента он стал наблюдать за ней — не впрямую, а будто между делом, пытаясь уловить: привиделось ли, или в ней и правда было что-то… искрящее. Но нет — она действительно была остроумна, легко бросала реплики, от которых заливались смехом даже те, кто обычно молчал. Это сбивало с толку. Он не мог отделаться от мысли: как они до сих пор не пересекались? Девушка часто была в центре — смех, движение, огонь в глазах. И каждый раз это немного резало. После того случая прошло три года. Он не мог обьяснить, почему его тянуло к ней, почему он хотел сростись с ней в одно целое, почему его кулак хотел оказатся в лице тех, кто слишком близко к ней. Она была паразитом пустившая корни в его имунную систему, поразившая сперва сердце, затем — мозг. Он смотрит сквозь пальцы на руины собственных, пораженных мыслей и обрывает остаточные связи, потому что бесконечный поиск замены не даёт никаких результатов. Влюбленность в Селин - сплошная полевая полынь, такая же горькая и сдирает с рук кожу, когда пытаешься выдрать её из себя. Срощенная с ним в безумной мутации, извращенном симбиозе, прорастающая из сердца вверх, сквозь мышцы и позвоночник, в кромешной и непроглядной тьме. С той секунды по воспаленному сознанию растеклась пустота. Серая, как непроглядный туман или небо над головой с тяжелым покрывалом туч и их вечными дождями. С той секунды внешние звуки стали доноситься до слуха все четче, как будто сознание медленно выныривает из далеких глубин на поверхность. И туман медленно рассеивается, как будто после этого должно выглянуть давно уже не существующее солнце. Селин — его личный паразит, поразившая весь его организм, напитавший собой все его мысли, экстазом заполняя всё его нутро. Его ровесница, учится в факультете со значком орла, шатенка с зелеными глазами, с маленькими вкраплениями карего цвета у зрачка. Полукровка: живет мире магглов, мать — волшебница, перебралась к магглу-мужу на кануне войны, отказавшись от магии. Но дочь почему то отправила в Хогвартс, видимо она боялась скопления магии как бывает у обскуров. По рассказам подруг она совершенно отличается от той версии, что показывает, ведь по их словам она самая настоящая для своих, близких. Довольствуется тем, что для болшинства тихая и спокойная; впринципе не было дела в каком впечатлении о ней вообще. Селин не боится фильтровать свое окружение, но никогда не была аморальной или же жестокой, просто имела свой круг "избранных". Что-то тогда под ребрами Джорджа зачесалось от желания быть "избранным". Селин играла с его разумом, вызывая в его крови нужные ей гормоны, сама того не осознавая. Когда Джордж пытался переубеждать себя в обратном, пытался сбить курс этих мыслей, девушка смеялась и играла с волнами в его голове, перенаправляла их или вообще вырывала с корнем. Теперь радио в его голове состояло из оголенных проводов, где предсшествовала она. Селин никогда не была тихой. Джордж перепутал скуку с покоем.

***

Перед отбоем парень направляется в уборную, рядом с классом ЗОТИ. Они с Фредом наконец-то установили конструкцию по салютам, что должно запустится прямо во время экзамена, который ведет мерзкая Амбридж в своем мерзком розовом костюмчике. Зайдя в уборную, он замер. Перед зеркалом стояла она, склонившись над раковиной и медленно перевела на него взгляд. В мужском туалете. Она запыхалась и не отводя от него взгляда, сняла свой галстук. — Закрой дверь, — девушка быстро подошла к парню и обойдя его, хлопнула дверью туалета, — Тише. Джордж так и стоял замерев, пока она прислушивалась звукам за дверью, нагнувшись. В его голове должно было пролететь столько мыслей и вопросов, но он просто стоял и пялился на нее как умалишенный. Он всё ещё стоит, как истукан. — …это ведь… — он осторожно прочистил горло, — …ты ведь знаешь, где находишься, да? Она кивнула, всё ещё запыхавшаясь, оперлась руками о колени и подняла взгляд. В свете вечерной луны она казалась нереальной. — Да. — пауза, — Я тут… прячусь. — От кого? — вырвалось у него. Она пожала плечами. — От слишком назойливого разговора с одногруппником. Он вдруг решил, что я должна знать всё о его стратегии подготовки к СОВУ, — сказала она закатив глаза, но чуть улыбнулась. — Я сделала вид, что меня вырвало. Он испугался и убежал за мятными конфетами. Я свернула сюда. Атмосфера в уборной стояла легкой, чуть интимной, Джордж мог слышать ее запыхавшее дыхание и видеть подрагивание ресниц. Джордж уставился на неё, моргнул. — Прямо мастер побега, — заметил он, приподнимая бровь. — Ты в курсе, что ещё пара таких уловок — и тебе путь в ряды Мародёров обеспечен? — Не интересует, — усмехнулась она. — Там, говорят, испытательный срок бесконечный. Он хмыкнул, по привычке засунул руки в карманы, поймал себя на том, что как-то чересчур разглядывает её. А она — совершенно спокойно. Даже волосы поправила, глядя в зеркало. — А ты что здесь? — вдруг спросила. — М-м… проверяю состояние сантехники. — Он выпрямился. — Общественная инициатива. — Прямо герой. — Местами. — Я уйду через минуту, обещаю. — Не торопись. Тут тихо. — Именно. Молчание. Но не неловкое. Скорее… уютное. Она что-то поправляет в воротнике, он делает вид, что смотрит на потолок, а не на её отражение в зеркале. — Если что, я тебя не видел, — сказал он, уже у двери. Она кивнула. — И я тебя тоже. Он усмехнулся. — Обоюдная слепота — святое.

***

После той встречи в туалете они не обменялись и десятком слов, и всё же какое-то странное ощущение общности будто закрепилось между ними — нечто, о чём не договариваются, не спрашивают, не обсуждают. Он никому ничего не рассказывал, хотя Фреду, конечно, показалось бы это особенно забавным. Но Джордж хранил эту сцену как личную безделицу в кармане воспоминаний — как те маленькие вещички, которые вроде бы не имеют особой ценности, но, стоит к ним прикоснуться, на секунду становится тепло. На следующий день в коридоре она кивнула ему почти незаметно, но достаточно, чтобы он уловил: да, она тоже не забыла. Потом был урок ЗОТИ, где они пересеклись у дверей, потом в библиотеке — короткий диалог ни о чём, но именно из тех, что потом почему-то греют по пути в башню и вспоминают глупой улыбкой. А затем пришла записка. Сложена вдвое, с аккуратным почерком. "Выручай-комната. В семь. Только не опаздывай, спаситель сантехники." И рядом маленький рисунок унитаза с глазами и плачущим смайликом. Он усмехнулся, сложил бумажку и небрежно засунул в карман — так, будто получал такие каждый день и как будто бы не считал ее ресницы, когда она не смотрит. Хотя сердце будто развернулось в груди и почесало изнутри ребра. Когда он пришёл, она уже была там — стояла у окна, спиной к нему, и в комнате пахло чем-то терпким, что-то вроде старой краски и резины. Заметив движение боковым зрением, она повернула голову и прищурилась, пытаясь понять кто это: рыжих макушек в школе хватает и даже не скажешь, что в средневековья половину ликвидировали. Поняв кто это, она улыбнулась своим мыслям, как ни странно, было что-то особенно тёплое — не показное, а буднично-заботливое, будто она просто решила, что он должен это увидеть. — Кстати, — вдруг вспомнила она, слегка опустив взгляд, будто что-то прятала под ресницами. — За зеркальце… спасибо. Оно действительно оказалось полезным. Особенно, когда все остальные только и делают, что разрываются между совами, патронами и перехваченными письмами. Селин помахала перед ним маленьким зеркальцем, который Джордж всё таки подарил ей под предлогом "Рождества". Будто бы не придумал его месяц назад. Она чуть улыбнулась, тонко, почти незаметно, и тут же перевела тему: — Скоро пасхальные каникулы, — произнесла она, не поворачивая головы. — Если повезёт, привезу твой подарок сюда, в Хогвартс. Только должна предупредить: ты можешь... — она слегка замялась, подбирая слово, затем посмотрела на него и закончила: — ужаснуться. Он приподнял бровь, но не стал комментировать. Вряд ли его можно было легко напугать после шести лет рядом с Фредом. — Василиск? — предложил он. — Хуже, — сказала она и, наконец, обернулась. Она держала руки за спиной, и он заметил, как уголки её губ слегка приподнялись, будто она и сама немного развлекалась, наблюдая за тем, как он пытается угадать. Интерес внутри него начал колоть сильнее, будто лезвием ложки. — Что ты знаешь о магловском оружии? — спросила она. Он чуть приподнял бровь, сцепил пальцы за спиной. — Видел мельком в газетах. Фильм один помню, где магглы стреляли во всё, что шевелится. Отец рассказывал что-то, но я отвлёкся, когда он перешёл к описанию фелетона. — Отлично, — кивнула она, и из-за её спины появилась вещь, отдалённо напоминающая старую зажигалку или миниатюрный металлический зверёк. Джорджу понадобилось пара секунд, чтобы понять: это и есть та самая вещь, которую она прятала. Предмет был странный: блестящий, компактный, с холодным блеском чего-то, что обычно не встречается в коридорах Хогвартса. Он бы не сказал, что это точно оружие, но от него веяло какой-то маггловской... серьёзностью. — Это... настоящий? — спросил он наконец, делая шаг ближе. — Почти, — усмехнулась она. — Реплика. Но механизм рабочий. Он может издать звук. Или даже выпустить пробку. Он покосился на предмет, потом снова на неё. — И ты притащила это сюда... чтобы я ужаснулся? — Чтобы ты удивился. Хоть раз. У тебя вечно этот вид, будто ты уже видел и полёты гномов, и как Амбридж кого-то поедом ест. Он склонил голову. — Так ты хочешь меня впечатлить? — Я просто несу револьвер в школьную Выручай-комнату. В этом нет ничего впечатляющего. На секунду оба замолчали, и он вдруг понял, как ему приятно быть с ней в этой комнате — где нет чужих глаз, где её голос звучит тише, чем обычно, где она немного оттаивает, будто позволила себе выдохнуть. — Я не сильно впечатлён, — заметил он нарочито спокойно. — Это было бы обидно, если бы я ставила на это свою репутацию. Однако это не приближало к сути. Он все ещё не понимал, к чему она клонит. Внимательно следил за эмоциями на её лице, которых, казалось, попросту нет; следил за её движениями, действиями. За взглядом. Взгляд зеленых глаз не отображал ничего, не позволял прочесть ответ раньше, чем она того захочет. — На всякий случай объясню, — произносит она, слегка приподнимая предмет, словно взвешивая — он казался увесистым. — Это револьвер. Маглы используют его — или подобное этому — в качестве оружия. У волшебников все просто, кинул заклинание и все… здесь, — делает паузу, проводя пальцами по холодной глади, — всё куда сложнее. Целый механизм. Внутри есть пуля, — она что-то сделала, отчего револьвер раскрылся, и в её руке оказался патрон не больше полутора дюймов в длину. Джордж подошел ближе, чтобы лучше рассмотреть. — Замысловатый механизм выталкивает эту пулю, и когда она попадает в магла… или волшебника, но сомневаюсь, что маглы пробовали пули на волшебниках. В общем, когда она попадает в человека, это очень и очень больно. Если попадет в жизненно важные органы — очевидно, смерть. — Откуда ты это взяла? Или у вас среди маглов каждый второй ходит с револьверами? Селин усмехнулась. — Нет, но мой отец… скажем так, суровых нравов. В его доме оружие всегда найдется. — Задумалась о чем-то на несколько долгих секунд. Покачала каким-то своим мыслям, тряхнув темными кудрями. — А теперь к самой сути… И в зеленых глазах что-то непривычно блеснуло. Какой-то беснующийся огонек темного пламени, и за все эти месяцы он ни разу не видел этого в её взгляде. Не видел этого азарта. — Маглы — порой люди отчаянные… и идут на отчаянные меры, когда речь заходит о скуке. Смотри, это называется барабан, — указывает пальцем на цилиндр, содержимое этого странного механизма. — Здесь шесть отверстий для пуль. Но у нас есть лишь один патрон. До его осознания стало постепенно доходить, хотя и очень, очень невнятно. Размыто. Потому что происходящее было диким до абсурда. Селин засунула пулю в одно из отверстий и, сперва прокрутив, захлопнула барабан. — Это азартная игра, — произносит она, вздыхая. — Не на жизнь, а на смерть — буквально. Прикладываешь револьвер к виску и стреляешь. Если тебе не повезло… — как-то невесело усмехнулась, — тебе уже будет все равно на проигрыш. — И в чем смысл игры? — У всех по-разному. Для меня — почувствовать хоть что-то. Когда вальсируешь на грани жизни и смерти, мир приобретает иные краски, согласись. Точно. За всеми этими объяснениями он потерял суть. Забыл, с чего все началось. Забыл, зачем она вообще ему это показывает. Селин говорила, что она такой же адреналивый наркоман как он, просто их пути получение кайфа немного отличаются. По пути в гостинную она как-то сказала что хочет показать, что помогает ей почувствовать эмоции. То, что волнует её, заставляет хоть как-то переживать. — Ты уже играла в это? — Время от времени. Лет в пятнадцать попробовала впервые. Отец не замечает, когда я у него беру — у него чуть ли не склады подобного добра. Да и ему никогда нет ни до чего дела, поэтому… Не заканчивает предложение, поджав губы и остановившись на многозначительной ноте. Сколько раз она уже так была на грани смерти? Сколько раз прикладывала к собственному виску оружие, не зная, будет ли жива уже через минуту? — Ты сумасшедшая. — Все мы сходим с ума, просто каждый по-своему. Сыграем? Это какая-то несмешная шутка? Сыграть? В эту нелепость? Джордж никогда не боялся смерти, он часто попадал в опасные передряги (спасибо, Поттер), но он никогда не был настолько безрассудным, чтобы специально попадать в обьятия тьмы, а тут какая-то девчонка предлагает ему поиграть в идиотскую игру, где шанс умереть — один к шести. Один к шести, шестнадцать целых шесть десятых процентов, что пуля войдет сквозь висок, против восемдесять три целых три десятых процента. А вся война, где его брат Рон, Гермиона, Гарри фигурируют главными, борясь ради них, только лишь потому что ему в висок попадет пуля, созданная маглами. За ним столько всего, мать, отец, братья и Джинни... Да и сам он испытал кучу всего в жизни, придумал столько волшебных механизмом, ради... пули в бошке?.. — В общем, как хочешь, — небрежно бросает она, когда пауза затягивается. Прислоняет дуло оружия к виску. — А я попытаю удачу. А меж ребер что-то странно екает острым уколом. — Не глупи. Зачем тебе это? — Я же только что объясняла. Смотреть на неё с этим её магловским оружием, наведенным на голову, — странно. Столько раз в начале их непонятного знакомства копался в мыслях, точно ли это она, ведь казалось бы она была такой тихой и мудрой, а теперь она сама стояла перед ним, готовая вышибить себе мозги из-за какой-то подростковой сумасшедшей прихоти. — А других способов почувствовать эмоции нет? В любом случае сейчас ничто не заставит её убрать револьвер от виска, никакое его слово не поможет. Она скорее действительно сделает всё, чтобы покончить с этим, будет стрелять, пока барабан не встанет нужным образом, чтобы механизм выпустил пулю. — Чего ты так распереживался? — она ухмыльнулась, исследуя глазами его лицо. — Заботишься? Или боишься, что грязная кровь заляпает тебе одежду? — Прекрати. Кому он говорит? Ей — прекратить эти игры? Или себе — прекратить внутренне дрожать от мысли, что прямо сейчас она может выпустить себе в голову пулю, моментально перестав существовать? Его правда почти трясло. И тошнота подкатила к горлу от отвращения к себе, к происходящему. Потому что не понимал, что это. Откуда это. Что это значит. Он не из пугливых. Хочет выстрелить? Пускай стреляет. Её развлечение, не его. Он видел уже смерть. Видел, как угасает жизнь в глазах, как стекленеет взгляд и душа покидает тело. Но эти мысли не волновали пульс, который застучал в горле и висках со стократным усилием. Не волновало жар, в который его едва заметно бросило. Сердце все стучало, стучало… словно стремясь напомнить, что оно у него есть. Не потерялось, не исчезло вместе с обрывками души, заключенными в предметы, в замки, в шкафы, а здесь, живое, лихорадочно бьет о ребра. Для чего? — Хватит, — настойчивее твердит он и протягивает руку с явной целью убрать оружие от ее виска и закончить это бессмысленное шоу. И в этот момент. В этот момент она нажимает пальцем на спуск. А ему хотелось бы в тот же момент проснуться, словно от дурного сна. В ту же секунду хотелось оказаться в постели, открыть глаза и понять, что не было никакого магловского револьвера, никакого разговора. Вообще никакой Селин Андер не было бы. Все было бы куда проще. Жилось бы проще. Скучно, да, но проще. Он был готов смирится с этой скукой, отдать все свои воспоминания словно дементору, лишь бы не видеть ее с окровавленным виском. Они оба вздрагивают, когда тишину пронзает приглушенный щелчок. И никаких последствий. Пуля не вылетела, так и осталась в одном из теперь уже пяти отверстий. Джордж рвано дышал. Прикрыл глаза на несколько секунд, в наивной надежде, что это поможет прийти в себя, поможет угомонить бешеное сердцебиение. — Ты сумасшедшая, — шепотом повторяет он. Открывает глаза и видит, что она улыбается. Как редко он видел её улыбку. За все эти месяцы — всего несколько раз. Теперь же она стоит перед ним, с револьвером в руке, и облегченно улыбается. Улыбается, потому что выжила. Потому что получила такую необходимую дозу чего-то, дозу тех эмоций, в которых почему-то отчаянно нуждалась, от которых уже была зависима, ведь они были для нее так редки. Утопала, захлебываясь в этих чувствах. И он — вместе с ней. Не думал, что когда-то почувствует хоть что-то. Хоть маленький укол меж ребер, хоть один намек на то, что он не перепробовал все, что все его проделки — сущая мелочь. Сейчас так тошно было это признавать, но вот оно — доказательство. Вот, под ребрами, продолжает биться доказательство того, что на что-то ему бывает страшно. — Твоя очередь? — Несмешно. — Я серьезно. Селин серьезно протягивала револьвер. Ему и так уже хватило. Пусть не его собственная жизнь стояла на кону, но, спасибо, он с излишеством ощутил на языке этот горький вкус… чего? Ужаса? Глупости. — Боишься? — Не говори глупостей, — прозвучало устало. Он устал от этого разговора, от этих эмоций. Такой абсурд ему чужд. Ему это не нравится. Верните всё, как было. — Тогда что не так? А сердце-то все колотится. Разгоняя по крови жар, адреналин. И этот адреналин ударяет куда-то в голову, заставляя зачем-то протянуть руку и сомкнуть длинные пальцы на прохладном наощупь оружии. Зачем? Зачем он это делает? Бесконечной лентой в голове — зачем. Доказать кому-то что-то? По умственному развитию он не какой-то подросток с юношеским максимализмом, чтобы из кожи вон лезть, лишь бы такими нелепыми способами доказывать всему миру, что он чего-то стоит. Сердце ещё сильнее ускорило свой темп, хотя казалось, что дальше некуда. Дальше — уже попросту проломит ребра, выскочит, остановится. Не выдержит. А комната словно уменьшилась в размере, стены давили, воздух давил. Всё кричало: остановись. Пора уже просто закончить с этим. Нажать. Выстрелить. Ну же… давай. Ты же этого хотел? Доказать? Доказать что? Ну же! Она смотрит. Она же смотрит. А в её глазах удивление заменилось страхом. Боится. За него? Или боится неведения, что делать потом с трупом и тяжестью последствий? Ты же хотела сходить с ума? Теперь не-умереть на один шанс меньше, двадцать процентов возможности умереть против восмидесяти, на четыре процента больше риска, все еще мало, но... Сходи, давай, лишайся рассудка. Теперь погружайся в это безумие с головой, целиком и полностью, ныряй, утопая. И он вместе с ней. Вздохнул, наполняя легкие воздухом, возможно в последний раз. Закрыл глаза. Нажал. Нажал на крючок, резко дернувшись. Словно пуля вылетела, дробя череп в труху, но нет. Ничего не почувствовал. Только громкий щелчок, как было у нее. Открыл глаза; и видит, что она закрыла лицо руками. Эта безрассудная, по-идиотски храбрая девчонка в страхе прятала лицо в ладонях, боясь увидеть. Увидеть его бездыханное тело? Играла ли она с кем-то в это уже? Или всегда одна, наедине со своими внутренними демонами? А если играла не одна, закрывала ли так же глаза или, наоборот, смотрела с жадным любопытством? Была ли в ужасе, в котором была сейчас, дрожала ли всем свои хрупким телом? Андер проверяла его. Теперь он был уверен — она проверяла, сможет ли он, в очередной раз устанавливала свои правила и была убеждена, что победит. Не победила. Потому что он осмелился, как и она. Пора уже ему самому утверждать правила игры. Осталось лишь определиться, какие именно. В голове толпились сразу несколько мыслей, одна безумнее другой. И каждая подгоняется адреналином, что всё ещё бежал по жилам на бешеной скорости. Его самого почти трясло, и мышцы напряжены до предела, почти до боли. В его руках магловское оружие. Что он может с этим сделать? Может застрелить её к чертям, за её нелепые игры, за её вечные дерзкие высказывания и глупый вид? Можно он сам снова приставить револьвер к своему виску и выстрелить, проверяя, насколько удача на его стороне. А мог бы… это сумасшествие уже настолько бурлило там, внутри него, где, казалось, нет ничего уже больше, кроме тлена, что он уже даже не мог мыслить здраво. Мыслил ли он здраво хоть когда-либо? Сейчас все смешалось в кучу. Ничего непонятно. Все размыто, путано, туманно. Отложил револьвер на стоящий рядом стол. Сделал несколько шагов. Она как раз начала убирать руки от глаз, и он сомкнул пальцы на ее запястьях, ускоряя это действие, уводя ладони от ее слегка побледневшего лица. И, слегка склонившись, впился в её губы. Но сейчас имело значение только это безумие, этот все еще бьющий в организме адреналин, это желание эмоций, напоминающее ломку от зависимости. Только бы больше эмоций, больше. Как у нее. Имело значение лишь ее жаркое дыхание, её мягкие губы под его губами, её запястья, все еще сжатые в его руках. И то, что она отвечала на этот поцелуй. Будто ждала его. Ждала долго, терпеливо, кротко, давным-давно. Должно быть, она действительно сумасшедшая.

***

Всё случилось не в виде решения, а как будто естественный отклик на что-то, что давно уже происходило, просто раньше это казалось частью их странных бесед, особенностей, привычек — но не отдельным фактом. После того вечера в Выручай-комнате, он не стал возвращаться в башню сразу. Присел на подоконник возле библиотеки, полистал книгу, которую уже и не читал, а потом вдруг поймал себя на том, что смотрит на свое отражение в окне и почему-то улыбается. Не во весь рот, не глупо — просто чуть заметно. Как от мысли, что в мире есть кто-то, кто может вытащить из-за спины оружие и сказать об этом так, будто рассказывает о новой прическе. А потом всё пошло своим чередом. Он стал чаще смотреть, не пришла ли она в Большой зал. Не в том смысле, чтобы ждать, а просто… замечал. Иногда проходил мимо, иногда останавливался, иногда будто случайно оказывался рядом. Она тоже ничего не говорила, но ни разу не отстранилась, не уклонилась от разговора, не дала понять, что всё это — случайность. Напротив: будто бы даже рассчитывала, что он будет рядом. Со временем он стал сидеть рядом с ней на уроках, если выпадал шанс. А если не выпадал — выжидал перемену, чтобы пройтись до следующего кабинета вместе. Люди не сразу обратили внимание. Всё выглядело обыденно: они говорили, обсуждали, смеялись редко, но с тем особым оттенком, когда смех не нужен для сближения, а просто случается сам по себе, когда двое понимают одну и ту же вещь одинаково. Он не спрашивал, почему она пряталась в туалете. Не потому, что это неинтересно, а потому что не нужно. У каждого свои причины, и он уважал молчание так же, как уважал знание. Она знала, что он не будет спрашивать, и потому не чувствовала нужды защищаться. Однажды вечером она села рядом, когда он читал в холле, и не произнесла ни слова. Просто взяла его руку, будто это был давно обговорённый жест, просто забытый до сих пор. И он не удивился. Не напрягся. Только перелистнул страницу и чуть сжал её пальцы. Если на уроке она что-то забывала, он уже держал это в руках, не спрашивая. Если он задерживался в подземельях, она знала, где найти. А если ему становилось скучно на лекции, он отправлял ей сообщение в зеркальце, которое сам же и подарил. Короткое. Иногда просто "Скучно". И она отвечала через пять минут, будто ждала. Всё это плавно перетекло в страстные поцелуи в безлюдных коридорах, в переплетения пальцев и лежания на коленях у друг друга. Они не признавались друг другу в любви, не обозначали свои отношения официально, словами. А Джордж пытался. В мире столько эпитетов и слов про любовь, столько деревьев было срублено ради любовных поэм, писем, стихов. Но каждый раз видя эти зеленые глаза с карими вкраплениями, в горле вставал ком, вместе того «Я люблю тебя, Селин» и вырывался флирт, шутки и ухмылки, и Джорджу оставалось смирится и надеятся, что в следущий раз обязательно получится. С ним она почти не менялась — просто молчала чуть меньше. С ней он тоже был тем же, каким был всегда — но появилось то едва уловимое: он иногда ждал. Не событий, не праздников, не побед. Просто ждал её. Иногда. Когда думал о ней. И она, возможно, делала то же самое. Селин ему чертовски нравилась. Не из-за громкого, не из-за яркого. Ему нравилось, как она хмурит брови, когда читает что-то особенно скучное, словно пытается испугать текст обратно в перо автора. Нравилось, как она сидит, закинув ногу на ногу, будто вся атмосфера Хогвартса ей должна и она это прекрасно знает. Как ест — быстро, тихо, почти незаметно и всегда отдает недоевший кусок ему. Иногда, когда она была особенно задумчива, её пальцы начинали двигаться в воздухе — коротко, точно, что-то беззвучное. Сперва он думал, что это жесты — какие-то магические сигналы или просто тика. Но в этом было что-то упорядоченное. Как будто язык. Он даже пробовал повторить пару движений, когда был один, но это выглядело глупо. Она никогда не объясняла, и он не спрашивал. Только хранил в уме, как часть её странности, как очередной пазл, который не нужно складывать, чтобы ценить. Была ещё одна её привычка — касаться стены, когда проходила по узкому коридору. Легко, кончиками пальцев. Словно сверялась с пространством. Иногда поднимала голову к потолку на середине лестницы и останавливалась на секунду, будто проверяя: не обрушится ли сегодня весь замок. И снова шла, ничего не говоря. Он знал, что она любит холодные помещения и не переносит запах лаванды. Что у неё всегда с собой зеркальце, даже когда она носит только мантию. Что она пишет заглавные буквы по-другому, чем учат в школе — как-то угловато, строго, по-военному. Что она терпеть не может, когда кто-то касается её плеч неожиданно — вздрагивает, как будто вернулась в воспоминание, куда её не звали. Она была другой. Ни загадочной, ни волшебной, ни особенной в каком-то надумано романтическом смысле. Просто — невозможно настоящей. И именно в этом, наверное, была главная причина, по которой он не мог перестать смотреть. Он бесповоротно влюблен в Селин Андер.

***

Джордж Фабиан Уизли умер 2 мая 1998 года в 2:37 ночи в Западном коридоре северного крыла Хогвартса. Причина смерти — прямое попадание взрывного проклятия в результате дуэли с Пожирателем смерти Алекто Кэрроу. Его тело было найдено через 11 минут учениками старших курсов. Последние зафиксированные слова: «Вы не видели Селин?» Селин сидит в Выручай-комнате уже час и не отводит взгляда от треснувшого стекла зеркальца. Плечи сгорблены, впитав в себя вселенскую грусть, а лицо — уже выплакавшое всю реку Коцит — не выражало ничего. За дверью уже стихло: видимо, война окончилась и считают тела погибших, но кто победил, увы, ей неведомо. Тело дрожит — то ли от холода, то ли от того, что за дверьми, среди груды тел и отрубленных конечностей лежит тело ее возлюбленного. Казалось, воздух стал тяжелее, чем её собственное тело. Казалось, если она вдохнет ещё раз — сердце не выдержит, вырвется из груди и упадёт рядом, как камень. Она смотрела в одну точку, будто боясь пошевелиться, будто любое движение может сделать всё реальным. Но всё уже было. Это случилось. И никто не пришёл ей этого сказать. Просто стало известно. Просто исчез голос в зеркальце. Исчез, и всё. И теперь боль была в костях. В пальцах. В шее, в челюсти, в спине. Боль заполняла всё, как яд, как дым. Она не могла ни вздохнуть, ни закрыть глаза. Ни кричать, ни замолчать. Каждая клетка, каждый нервный узел будто распух от невидимого давления. Ей казалось — если кто-то прикоснется, она разлетится. Выручай-комната стояла в полной тишине, и всё вокруг — как будто замерло, дожидаясь. Когда Селин в последний раз моргнёт. Когда сердце всё же решит: хватит. Непонятно, сколько времени прошло. Пальцы сжимали ткань мантии, ногти впивались в ладони, но боли от этого не было — всё было глухо, как под водой. Она смотрела в пол, но ничего не видела. Просто пустота. Просто чёрное пятно. И тишина. Тяжёлая, вязкая тишина, от которой болели зубы. А потом из горла вырвался странный звук — не то всхлип, не то глоток воздуха, который не прошёл до конца. Будто она пыталась сказать что-то, но не знала, что именно. Будто всё, что было внутри — тесное, раскалённое — не помещалось больше в теле. Она вдруг захрипела, прижав ладони к лицу, и резко разрыдалась. В голове не осталось ничего, кроме боли. Голос её дрожал, срывался, но ее переставал хрипеть, постепенно заливаясь слезами. Слёзы хлынули сразу — как прорвало, как плотину снесло. Она зажмурилась, качнулась вперёд, будто её кто-то толкнул, и завыла — тихо, срываясь на глухие, оборванные звуки. Как зверь, которого пырнули прямо в горло и кровь хлынула, попадая в глаза и пачкая все вокруг. Вспомнилась их последнее встреча: как они разделенные помостом, смотрели друг на друга. Он стоял с братьями, она с теми, кто слабее, чтобы держаться вместе. Вспомнила, как показала ему «козу» оттопырив большой палец, а он, так и не поняв, подмигнул ей задорно. И стало ещё хуже, потому что его лицо в сознании жгло, как соль на живую рану. Её трясло. Плечи ходили ходуном. Она хватала воздух, как будто в комнате его не осталось. Она будто падала — в какую-то бездонную, нескончаемую темноту. И никто не держал. Никто не держал. Селин, всё ещё задыхаясь от спазмов, едва успокаивая дыхание после истерики, опустила взгляд на револьвер. Он лежал рядом, чужой, тяжёлый, но всё ещё — подарок. Подарок, который она держала при себе всё это время. Который должна была вручить после войны. В тот день, когда всё закончится, и они вернутся в Хогсмид, как договаривались. Когда будет пирог, горячий шоколад, и слишком громкий смех. Револьвер был необычный; почти театральный. Винтажный, с выгравированными на каждой пуле инициалами G.F.W. — George Fabian Weasley. Так глупо и так нежно. Она заказывала это заранее, с каким-то подростковым восторгом, думая, как он усмехнётся, щёлкнет барабаном и скажет что-то вроде «Теперь я — официально опасный». Селин взяла оружие в обе руки, дрожащими пальцами провела по выгравированным буквам. Внутри вновь затрещало — не сердце, не сознание, а просто что-то основное, фундаментальное. Как будто в человеке что-то может треснуть до основания, и это уже не склеить. Мордред, как же больно. Она глубоко вдохнула. Медленно, с усилием, как будто вдыхала воду. Зарядив одну-единственную пулю — ту, на которой имя. Его имя. Сделала это почти машинально, как учил отец, как запомнила рука. Если судьба — рулетка, то пусть в случае проигрыша её последней мыслью будет он. Пусть через неё пройдёт только его имя. Пусть будет тихо. И, наконец, просто. Револьвер коснулся виска. Металл оказался ледяным, почти обжигающим. Он будто вернул её на секунду в реальность. В гулкую, пустую комнату. В её тело. В эту тишину, где всё закончилось. Но разве холод может напугать ту, кто уже вся — холод? Медленный вдох. Щелчок. Удача оказалась на стороне шестнадцати целых шесть десятых процента.