В маленькой квартирке на улице Вожирар

Париж содрогнулся под ударами разгневанного неба. Неистовый ливень хлестал по крышам и мостовым, превращая улицы в бурные потоки. Раскаты грома, один другого грознее, сотрясали старые стены, а ослепительные молнии на мгновение вырывали из кромешной тьмы силуэты домов, лишь чтобы погрузить их обратно в пугающую черноту. В такую ночь любой разумный человек сидел бы дома, у камина, запершись на все засовы. Но д'Артаньян был не из разумных. Его сердце, ведомое пылкими чувствами и тревогой, гнало его сквозь разбушевавшуюся стихию. Он не знал, но он догадывался о том, в каком состоянии его милый друг, ибо из однажды (он уже и не припомнит где и когда) он слышал о неприязни Арамиса к грозе. И мысль о том, что его возлюбленный (пусть сам Арамис и не признавал этого слова) может испытывать дискомфорт в такую ночь, не давала гасконцу покоя. Промокший до нитки, с плащом, мерзко прилипшим к телу, он наконец добрался до нужной двери и настойчиво постучал. Ответа не последовало. Д'Артаньян постучал снова, громче, перекрывая шум дождя. Опять тишина. Он решил войти сам, и это ему удалось, так как дверь по неведомым причинам оказалась незапертой. Он ожидал найти друга за молитвенником или иной книгой. Но то, что предстало его глазам, когда он вошел, заставило его сердце больно сжаться. Арамис сидел на узкой кровати, но не с обыденной для него грацией, а съежившись в комок, с коленями, подтянутыми к груди, и руками, обхватывающими их так крепко, что костяшки пальцев слегка побелели. Голова была низко опущена, не слишком длинные светлые волосы падали на лицо, скрывая его. Все его тело напряглось при звуке открывающейся двери. — Арамис? — тихо позвал д'Артаньян, стряхивая воду с плаща. Арамис резко поднял голову. Его обычно спокойное, чуть меланхоличное лицо было бледно подобно полотну. Глаза, широко раскрытые, отражали чистый страх. Однакож, увидев д'Артаньяна, он мгновенно попытался скрыть этот страх, будто бы страшась опозориться. Плечи нехотя расслабились, руки опустились, хотя пальцы все еще еле заметно теребили ткань рукавов камзола. Он попытался встать, но очередной оглушительный раскат грома, казалось, ударил прямо в стены дома. Арамис вздрогнул всем телом, как если бы от удара кинжалом, и невольно вжался в стену, подле которой сидел. Свеча на столе погасла от сотрясения воздуха, оставив комнату в полумраке, освещаемую лишь зловещими вспышками молний. Арамис резко обернулся, словно пойманный на чем-то постыдном. Он вновь попытался распрямиться, опустить ноги, придать лицу обычное спокойное выражение... Но это было похоже скорее на очень плохо отыгранную браваду, нежели правдивое спокойствие. Его пальцы все еще судорожно цеплялись за ткань собственной одежды, а сердце бешено колотилось. — Ах, д'Артаньян... — он сделал усилие, чтобы голос звучал естественно. — Почему же вы без стука, без приглашения? Я не знал, что вы осмелитесь явиться в столь... Неподходящую для визита погоду. Д'Артаньян почувствовал, как сердце его обливались кровью при виде сие картины. Он видел. Видел этот страх, эту уязвимость, которую Арамис так тщательно прятал ото всех, а в особенности — от него. Пылкий гасконец, всегда готовый броситься в бой или громко заявить о своих чувствах, вдруг понял, что сейчас нужна не страсть, а нежность. Не напор, а терпение. Он должен был погасить в себе привычную горячность во благо дорогого человека, как бы тяжело то ни было, и помочь. Крадучись аккуратно, словно бы к раненному или напуганному зверю, д'Артаньян приблизился ко все еще дрожащему Рене. Все с той же осторожностью Шарль опустился на край кровати, сохраняя почтительную дистанцию между ними. Он не смотрел, дабы не стеснять, не пытался продвинуться ближе. Он молчал, и будто бы выжидал момент для разговора, но его опередили: — Я… — начал Арамис, голос его сорвался. Он сглотнул, потупил взгляд. — Это глупо… Я знаю. — Ничего глупого нет, — тут же возразил д'Артаньян твердо, но все же стараясь говорить тише. Он смотрел не на Арамиса, а куда-то в сторону, на стену, давая другу время собраться с мыслями. – У каждого есть свои страхи, даже если такие... Странные. Еще один громовой раскат, уже чуть дальше, но все такой же мощный заставил Арамиса вздрогнуть, внутренне сжаться. Д'Артаньян видя это движение, позволил себе смелость — он осторожно накрыл ледяные от ужаса пальцы своей теплой, немного грубоватой от работы с клинком, рукой. Арамис не отдернул руку. Его слегка подрагивающие пальцы под ладонью д'Артаньяна постепенно успокаивались, согреваясь. — Если вы мне позволите, то я могу побыть с вами, — просто сказал д'Артаньян. Его порывистый, деятельный характер нашел выход не в словах любви, а в этом простом полу-вопросе полу-утверждении, и в надежном прикосновении. – Гроза скоро пройдет, а я останусь. Арамис неверяще смотрел на их руки, потом медленно поднял глаза на лицо д'Артаньяна. Во взгляде голубых глаз бушевала буря — не та, что нынче наводила шум за ставнями, а внутренняя: стыд, страх, небольшое облегчение, и что-то еще, глубоко спрятанное, что обычно он тщательно скрывал. Видимость спокойствия окончательно рухнула. В глубине этих испуганных глаз д'Артаньян увидел отблеск того самого чувства, которое сам носил в сердце так открыто. — Вы... вы даже не посмеетесь? — выдохнул Арамис, и в этом вопросе была будто детская уязвимость. — Никогда, — ответил д'Артаньян с такой твердостью и искренностью, что сомневаться было невозможно. — Над вами — никогда. Он не стал говорить о любви. Не стал клясться. Он просто крепче сжал пальцы Арамиса в своей ладони и неотрывно смотрел ему в глаза, излучая спокойную уверенность и попытку защиты. Его "я могу побыть с вами" значило больше тысячи многословных признаний. Арамис замер. Казалось, он затаил дыхание, борясь с последними остатками гордости. Потом случилось невероятное. Он неловко, почти неосознанно, наклонился вперед, и его лоб, горячий и влажный от былого страха, коснулся плеча д'Артаньяна. Это было даже не объятие, а скорее просто жест крайней усталости, желание иметь того, на кого можно было бы опереться в трудный час. И этот час настал. Д'Артаньян замер, боясь пошевелиться и тем самым спугнуть это хрупкое доверие. Он лишь чуть повернулся, дабы Арамису было удобнее, и его свободная рука медленно легла на спину друга, между лопаток, ощущая мелкую дрожь под своми пальцами, которая, кажется, наконец начала стихать. За ставнями гроза бушевала с прежней силой, но в маленькой комнате на улице Вожирар воцарилась тишина. Неловкость растворилась, сменившись чем-то новым, хрупким и невероятно тёплым. Д'Артаньян сидел на кровати рядом со своим другом, плечо Арамиса по-прежнему касалось его, их руки были сплетены в замок. Он не говорил о любви. Он просто был рядом. Арамис не признался в чувствах. Он просто позволил ему быть рядом. В грохоте парижской грозы, в полумраке комнаты, между ними протянулась незримая нить понимания, куда крепче любых клятв. Д'Артаньян знал – его любовь не осталась безответной. Она просто была иной. Тихой. Скрытой. Как тот испуг, который Арамис несколькими минутами раньше доверил ему. И для пылкого гасконца в этот момент это было больше, чем все слова на свете.