Не кочегары мы!

9 глава На этого человека и правда никто бы не подумал. Тихий, вежливый, он никогда не выходил из себя. Никогда не повышал голос. Его шрамы и ожоги не пугали, а внушали уважение. Он никогда не жаловался на боль. Не хвастался наградами. Не рассказывал о совершенных подвигах. Вообще о войне не говорил. Сколько раз Тимур сталкивался с ним на общей кухне? Сколько раз он протягивал руку для приветствия? А в другой руке почти всегда была книжка. Книжки он и правда любил. - Владлен Игоревич. Он подходит. У него и шрамы, будто обгорел. Помню его как-то расспрашивала малышня дворовая, в школу, что ли, хотели пригласить, а он никогда не рассказывал, головой только качает и все. Ну и перестали. Мало ли, может больно вспоминать! И еще. Они сидели в небольшом скверике как раз напротив окон теперь уже бывшей квартиры Тимура и пытались понять: а что дальше-то? — И его дома не было, когда того парня нашли. Понимаешь, Леш? Его неделю как раз не было. Надо проверить… — Он Женьку видел? — перебил Лешка. — Видел, конечно. И рисунки его видел. Рассматривал долго. Сказал, что только много переживший человек смог бы такое создать. — Ну да. — Леш, но это же ничего не доказывает. Нам в милицию надо! — в который раз повторил Тимур. — Они проверят, точно ли он лечился? И в другие даты тоже! — Пойдём. Вот только глянем на соседа этого и пойдём. Говоришь, ожоги у него? - Да, но знаешь, я только сейчас понял, его никогда не видели в военной форме, медалей не видели. Но почему-то мы все решили, что он бывший танкист, что в сражениях обгорел. — А вы что ж не спрашивали? Неудобно как-то в душу лезть. Ну, особо любопытные лезли с вопросами, конечно, но он… — Тимур задумался. — Знаешь, он ни разу не сказал, что ранен был в бою. Но как-то улыбался многозначительно, что ли. — Ага. Вы сами всё и придумали. И поверили, — понимающе усмехнулся Лешка. — Надо комнату его осмотреть. — Зачем? — не понял Тимур. — Думаешь, он Женьку там прячет, если это тот, кого мы ищем вообще. — Не Женьку, а что-то. Я думаю, в комнате должно быть что-то. — Нож, что ли, окровавленный? Леш, он же не дурак! — Нет! — Лешка мотнул головой раздосадовано. — Другое! Вроде… вроде… — он раздраженно щелкнул пальцами. — Если это он, то наверняка что-то должно быть… Странное. Будто чужие вещи совсем. Не его вещи. — Чужие, — эхом повторил Тимур. — Леш, это глупо! Если он убийца, то глупо хранить подобное. Зачем ему? Лешка не ответил, нервно барабаня пальцами по лавочке. Он смотрел в сторону, словно в чужих окнах было что-то интересное. Или будто не хотел смотреть на Тимура. — На меня посмотри! И объясни, наконец, откуда ты можешь знать? Если это твои фантазии… — Фантазии? — Лешка повернул к нему побледневшее лицо, улыбнулся с фальшивой бравадой. — А если я скажу, что точно знаю? Точно знаю, что он хранит что-то! На память. Он же не может каждый день так развлекаться, между убийствами перерывы в несколько месяцев. А он хочет. Хочет ещё! — Ты не можешь знать, — губы у Тимура словно онемели. — Не можешь. — Могу! — злым шепотом выпалил Лешка. — И знаю! Так что просто поищи что-то, вещь, которую раньше у соседа не видел! Он снова отвернулся, теперь Тимур снова видел только напряженную, неестественно прямую спину, слышал, как тяжело, учащенно Лешка дышит, будто стометровку пробежал, видел, как крепко сжатые пальцы обхватили край лавчонки. Виски снова сдавило болью, но Тимур не обратил внимания, надо было сказать что-то, неважно что, только разбить повисшую между ними тишину, и не дать хода своим мыслям. Не сейчас. — Что-то вроде портсигара. Или платка? — собственный голос показался неестественным. Лешка вдруг крутанулся, поворачиваясь к нему: — Ты меня не об этом хочешь спросить, так ведь? — он растянул побелевшие губы в вызывающей улыбке, подбородок вздернул, но Тимур видел, как набухла и испуганно подрагивает на виске голубая венка. — Леш. — Он положил свою ладонь на ледяную Лешкину, погладил судорожно сжатые пальцы. — Я спросил ровно то, что и хотел. — Врешь! — Лешка отдернул руку. — Я сам скажу! Лучше сам! Я знаю, как этот… думает! Понимаю, что у него в голове! Знаешь, что он чувствует, когда не может убивать? Или мучать? Пытать? Жажду, Тимур! Голод! Он как хищник в клетке, и он с ума сходит. Но он умный хищник и понимает, что охотиться надо осторожно. И поэтому он и берет эти трофеи… сувениры! Смотрит, вспоминает и ему становится легче! — Леша. — Тимур попытался остановить его, положил руку на плечо, но Лешка яростно отмахнулся. — Я знаю, что ты думаешь! Еще с прошлого раза! Грязь, да, Тимур? А теперь не только грязь, это же хуже, да? В сотни раз хуже, отвратительнее, страшнее! Нормальные люди такого не должны понимать! И знать не должны! А я… я… Я, может, такой же, как он! Тимур обнял его, прижимая к себе крепко, не позволяя вырваться, Лешка попытался было упереться, и вдруг сам вцепился Тимуру в плечи, дышал тяжело и страшно, со всхлипами. — Тихо. — Тимур погладил по напряженной спине, потом ласково взъерошил волосы на затылке. — Мы это уже проходили. Это не грязь, это ты. А ты мой, да? Мой эрмин, слышишь. Мы все сможем решить, со всем разберемся. Лешка молчал, вжимаясь лицом Тимуру в шею. — Я с тобой, Леш. Всегда с тобой. Ты же мне веришь? Несколько долгих биений сердца Лешка молчал, потом на одном выдохе ответил: — Верю! Тебе верю. Тимур продолжал поглаживать по сведенным плечам, по спине. — И я верю в тебя. И знаю, ты никого не убивал, верно? — Нет, — выдохнул Лешка. — И убивать не хотел. И не хочешь. — Не хотел. И не хочу, — эхом отозвался Лешка. Он дышал спокойней, не цеплялся за Тимура, как утопающий. — Тимур, я же просто ну… в койке всякое хочу, то есть не в койке, а где получится. Он отодвинулся немного, потом чуть приподнял брови: — Понимаешь, да? — Шайтан ты! — Тимур не выдержал, давая ему легкий подзатыльник. Лешка только усмехнулся, становясь прежним собой, самоуверенным и нахальным. В бывшую квартиру Тимур зашел со странным чувством. Вот его из этой жизни будто вычеркнули, а не поменялось ничего. Тот же звонок, та же дверь, широкая прихожая. Он прошел в кухню: те же столы, по одному на каждого жильца, общая плита. — Добрый день, Тимур, — раздалось за спиной вежливое. От деликатного голоса по коже будто жесткой щеткой продрало. Он развернулся. Человек, стоящий за спиной, улыбался как всегда мягко, глаза за круглыми стеклышками старомодных очков смотрели вопросительно. И он словно бы совсем не удивился появлению Тимура. Будто ждал. Тимур с трудом удержался, чтобы не вздрогнуть. Сейчас эта мягкость и деликатность казалась опасным притворством, безобидностью паука, сидящего на краю паутины. — Добрый день, — поздоровался он. Потом не удержался, взъерошил волосы. — Вы выглядите усталым, Тимур. Я бы сказал, измотанным. У вас что-то случилось, — живо поинтересовался сосед. «Тебе не надо притворяться! Он и так — и так все знает, знает, что ты переживаешь, беспокоишься о Женечке, так что веди себя естественно» — наставлял Лешка, когда отпускал в квартиру. Естественным казалось ухватить эту сволочь за шею и душить, пока не скажет, где Женька. Или нет… вдруг они ошибаются? Ошибаются и тратят время, пока Женька где-то там. Пока с Женькой происходит что-то совсем уж ужасное и невыносимое? — Тимур? Так у вас случилось что-то? Да? — голос соседа немного, самую малость дрогнул в жадном паучьем любопытстве, глаза блеснули. В них на долю секунды появилось нечто совсем не вязавшееся с привычным образом тихого одиночки. — Мой друг. Кажется, с ним что-то произошло, — выдавил из себя Тимур. — Вот как? — сосед склонил голову на бок, ожидая продолжения. — Он… пропал. — Тимур замолчал, потому что ком в горле, совершенно непритворный, мешал ему говорить. — И я не знаю, где он… и что с ним. В прозрачных бледно-голубых глазах соседа теперь совершенно явственно читалось злорадное удовольствие. — Это тот милый талантливый мальчик? Прискорбно. — Бледный язык скользнул по тонким губам. Тимура замутило, стены качнулись перед глазами и словно сдвинулись, сжимая и без того тесное пространство. Он испугался, что его или вывернет прямо здесь в коридоре, или он совершит что-то непоправимое. Так что он нагнулся, упершись руками в колени, стараясь дышать глубоко и размеренно. Коридор показался узким и темным, и присутствие Владлена Игоревича стало вдруг совершенно невыносимым, будто тот пожирал воздух, и свет, и саму жизнь вокруг себя. — Тимур? Вам плохо? Плохо, да? — раздалось над ухом. — Плохо, — согласился он. — Мне надо идти. Надо на воздух. На улице ослепительно ярким показалось слабое осеннее солнце и упоительным — воздух вечерней Москвы, наполненной шумом, гомоном, запахом. — Ну что? Убедился? — Лешка стоял совсем рядом, нетерпеливо скрестив руки на груди. — Это он, — Тимур сплюнул скопившуюся во рту горькую слюну. — Точно он. Знаешь, я почувствовал: он так смотрел. Лешка скривил губы: — Да уж, чуйка у тебя та еще. Охотничьи псы позавидуют. Про меня и Женьку ты тоже все почувствовал и понял, да? — Это точно он! — упрямо повторил Тимур. — И дядя Миша все верно сказал. Ему нравится, когда людям больно. Даже если не физически, не от раны. Даже если просто больно от тревоги, от беспокойства — ему нравится, понимаешь? — Садист, — кивнул Лешка. — Он потому и не убивает сразу, для него главное — помучить. Тимур зажмурился, снова пережидая дурноту. Женька… Женька… — Эй! Его встряхнули за плечо: — Тим? Ты чего? Тебе плохо? — от в точности повторенного вопроса передернуло, но спросили совсем по-другому. Тимур помотал головой, а потом к своему ужасу и стыду осознал, что глаза вдруг защипало горячим и дышать стало тяжело. Он опустил голову ниже. — Порядок, — прошептал он сквозь частые вздохи, не понимая, что с ним творится. — Порядок, порядок, порядок. Он так и твердил про несуществующий порядок, когда Лешка вдруг обнял его, крепко-крепко прижимая к себе, точно так, как его самого обнимали недавно. — Ну ты чего? Чего расклеился-то? Если этот фашист в комнате с тобой говорил, значит Женька один сейчас где-то, и никто с ним ничего не делает. Ты успокойся, Тим, мы справимся со всем. Успокойся только. Ты только не реви. Постепенно горячая неуправляемая волна, грозящая унести, лишить самообладания, улеглась, в глазах перестало щипать, и ком в горле, мешавший говорить и дышать, тоже рассосался. Осталась только легкая слабость, и было удивительно хорошо вот так стоять, уткнувшись лицом в плечо, и чувствовать, как по спине поглаживают теплые ладони, и как Лешка успокаивающе приговаривает что-то ободряющее. Тимур сделал длинный дрожащий выдох. Заставил себя отлипнуть от Лешки. Хотел отвернуться, но тот не дал, ухватил за плечи. — Ну ты как? Порядок? — Порядок. — Тимур даже смог улыбнуться. — Просто. Перепугался. И Владлен Игоревич такая тварь… от него такое идет… не знаю, как объяснить. Но Лешка кивнул, будто понимал о чем речь. — Предлагаю подождать. Если это точно он, то пойдет туда, где Женьку держит. А там дел-то: проследить и скрутить. Они, не сговариваясь, посмотрели на светлеющий прямоугольник окна. Слышались голоса, звуки радио, смех, разговоры, запахло готовящейся едой. Время шло. — Он не пойдет, — сказал Лешка уверенно — Он ждет просто! — не согласился Тимур. — Сейчас все поутихнет. Народ по комнатам разойдется, вот он и… Лешка пожал плечами, но видно было, что не очень-то он верит. Постепенно двор затихал. Яркая мозаика желтых окон угасала, вот замолчало радио, разговоры умолкли. Только окно на первом этаже горело ровным желтым светом. Владлен Игоревич сидел за столом у окна, читал. Видно было, как он неторопливо перелистывает страницы. — Он не пойдет, — убежденно повторил Лешка. — Он тоже почувствовал что-то. У таких, как он, хорошо это развито. Знаешь, как у диких зверей. Они и пожар чуют, и наводнение. — А этот что почуял? — Нас. Ты погляди: он же как на витрине сидит. Специально. Словно показывает себя. — Может завтра… — начал Тимур, но Лешка перебил: — Если он понял что-то, почуял слежку, может и вовсе не пойти. Завтра тоже будет сидеть. Читать. И наслаждаться. — Чем? — Тем, как мы тут с ума сходим! Тем, как ты переживаешь. Как остальные волнуются. Он как паук сидит на паутине и наслаждается, ему хорошо, когда другим больно, плохо! Пытки — это как десерт, но и посмотреть, как ты себе места не находишь, тоже приятно. Вот он сидит там сейчас, вроде как книгу читает, а сам уже понял, что ты заподозрил, знает, чует, как ты тут мечешься, ждешь, волнуешься. И ему это тоже в радость, понимаешь? И наши мушиные трепыхания ему в радость только! И чем больше, чем дальше, тем ему только лучше! — Лешка выпалил это все без пауз, он смотрел, не отводя глаз от темного силуэта в желтом прямоугольнике окна. — Да тебе-то откуда знать! Ты ему в голову влез, что ли? Лешка неловко повел плечами: — Вроде того. Просто знаю и всё! Ты, главное, пойми, никуда он сегодня не пойдет. И завтра тоже. И послезавтра. А потом и вовсе затаится, это тварь хитрая и изворотливая. Он так давно выживает, прячется ото всех. У Тимура перехватило горло, он представил, как Женька, связанный, запертый без воды и еды где-то в темноте. Ждет и ждет, когда его спасут, но только помощи нет. — Делать-то что! Вытрясти из него? — А ты сможешь? Это тебе не в драке в челюсть, дать нос сломать. Человека ломать — уметь надо. Он же сразу увидит что ты боишься за Женьку, что тебе больнее. Не получится. У тебя не получится. Что-то в лешкиной интонации неприятно царапнуло. — А у тебя получится? Лешка отвел взгляд от окна, посмотрел странным взглядом. Глаза — как мутные стекла, не увидишь сквозь них ничего. И снова вспомнилось, как он давал пощечины Женьке, стоявшему перед ним на коленях. — Нет. Сломать такого я не смогу. Пока не смогу. Тимур не успел спросить, что значит пугающее «пока». Лешка кивнул, словно договорился сам с собой. — Ты жди здесь! Смотри. Слушай! Потом за нами, ясно? Понял? — и зашагал к подъезду. Тимур, чертыхаясь про себя, остался. Вот силуэт у окна повернул голову, словно услышал что-то (стук в дверь, понял Тимур), он перебрался под самое окошко. Сначала ничего не было слышно, потом послышался хлопок двери, неразборчивые голоса. Вот голоса ближе. Стукнула негромко ещё одна дверь, эта уже в комнату Владлена Игоревича — Молодой человек, — голос звучал так, будто Владлену Игоревичу очень скучно и самую малость досадно, — я никак в толк не возьму, вы меня обвиняете в чём? — В убийствах. В похищениях. И в пытках, — Тимур чуть не взвыл: Лешка с ума сошел? — Ну это решительно забавно! Вот так прийти, нести околесицу. — Вас узнали, — перебил Лешка. — Вы были неосторожны и вас узнали. У меня есть свидетель. Снова тишина. Тимур замер, боясь даже дышать. — Свидетель? — Тимур ждал, что бывший сосед начнёт возмущаться, пригрозит милицией, и придется как-то его успокаивать, и извиняться, и вытаскивать Лешку, но… — Я не оставляю свидетелей, молодой человек, — очень серьёзно сказал Владлен Игоревич Тимур прикусил зубами сжатый кулак, чтобы не завопить: так это он!!! Точно он! У них получилось! Теперь это не догадки, не притянутые за уши выводы! Убийца найден! Сквозь гул в ушах раздался Лешкин голос: — Сейчас, может, и не оставляете, а вот в своем прошлом вы особо не таились. Так что свидетель есть. — Хм… — Это, конечно, человек недалёкий, но даже он скоро сложит два и два. Уравнение-то несложное. Рано или поздно кто-то связи уловит. Тишина. Тимур сжал кулаки, он не понимал, что там Лешка творит. И столько самодовольства в голосе! Послышался тихий смех. — Что ж… придется с этим как-то разобраться. Мне казалось, что я все предусмотрел. И зачем же вы, Алексей, так любезно предупреждаете о моих… хм… недоработках? — А затем, что вы взяли чужое! — снова повисла тишина. Тимура аж по коже продрало от этого тона, вроде и спокойного, и голос Лешка не повысил. Но. Владлен Игоревич снова мягко рассмеялся: — А вы откровенны, Алексей. Так прямо признаетесь. Вам так дорого это… этот насквозь испорченный мальчишка? — Я не люблю, когда берут что-то мое без спроса. — А… — в этом коротком звуке Тимуру послышалось понимание, словно эти двое заговорили на одном языке. — Ну что ж. Я должен принести извинения, верно? Не хотел никоим образом нарушить чужие границы. Но я вас понимаю. Этот мальчик… с ним было интересно. Такие забавные реакции. Уж простите, но сомневаюсь, что это вы его так воспитали. Склонности и способности у вас, несомненно, есть, но чтобы выучить так вставать на колени, так опускать взгляд… — раздалось причмокивание и Тимура снова замутило. — В общем, с мальчиком работал человек опытный. — Вы правы. Это ещё до меня, — сухо сказал Лёшка. — Но этот мальчик — теперь мой мальчик! — Разумеется! Вы же понимаете, Алексей, некоторые просто рождены для того, чтобы ими пользовались? Это как в дикой природе: есть хищники, а есть травоядные. Это доказал один учёный из Лейпцига. — Ученый? Так есть настоящие научные работы? — в голосе Лешки чувствовался непритворный интерес. — Ну конечно. Уж не обижайтесь, но вы так невежественны. Это не ваша вина, не ваша! Немцы понимали, что люди вовсе не стадо, где все скоты и все равны в своем скотстве! Есть кто-то, кто предназначен на убой. Есть кто-то, кому уготовано быть жертвой, кто рожден для этого. Есть высшие хищники. Это наука, Алексей. Психология. Тимур ушам своим не верил. Эти двое разговаривали! По-настоящему. Лешка спрашивал и спрашивал. Разговор вдруг стал до ужаса похож на беседу учителя с увлеченным учеником. — В конце концов, это искусство! В страдании, в боли, в изломанности — есть своя красота. Разумеется, увидеть и понять её дано только избранным. Взгляните. Послышался легкий стук и снова шорох. Тимур напряг слух, пытаясь понять, что там такое. Потом Лешка откашлялся: — Красиво. Это вы? Вы делали сами? — О да! Небольшой сувенир на память. О самых удачных экземплярах. — Так их не три? Снова снисходительный смех. — Нет конечно! Просто я был неосторожен! Признаюсь вам, иногда появляется желание продемонстрировать особенно удавшиеся работы. Эти бабочки — так, шалость непризнанного художника. Снова смешок. - В память о другом непризнанном художнике. — Это похоже… на картины. Я видел в Третьяковской галерее. Вот тут тени не случайно так легли? — А вы тонко чувствуете. А вот еще. Узнаете? Ваш мальчик. Только взгляните на изгиб спины. — А следы? это плеть? — Стек. Обратите внимание на рисунок. Надо уметь обращаться с подобным инструментом. А ваш мальчик… Хорошенький. И непрост, совсем непрост. Я с ним еще по-настоящему не работал. Как раз планировал сегодня приступить. Пауза. Она тянулась и тянулась. А потом Лешка сказал: — Вы… вы покажете мне как? Я хочу научиться. Тимур снова перестал дышать, сжимая кулаки до боли, потому что Лешка действительно хотел знать и хотел учиться. Уж он-то этот искренний интерес, этот тон хорошо знал. Тимур зажмурился, прогоняя воспоминание о том, как Лешка смотрел на стоящего перед ним на коленях Женьку, как удерживал за волосы. Он заставил себя сделать несколько глубоких медленных вдохов: потом, что там в голове у Лешки творится, он разберется потом, а сейчас… — Ох, Алексей, — в голосе соседа послышалось сожаление. — Как бы я хотел. Но боюсь, время упущено. Сильно упущено. В комнате что-то загрохотало, послышался короткий крик, и Тимур сорвался с места, Дверь в квартиру была распахнута, он влетел в комнату. Под желтым уютным светом лампы кровь на лешкином лице казалась неестественно красной, словно лаковая краска, она стекала тонкими ручейками. заливала светлые волосы. — Он побежал. Давай за ним. — Тимур повернулся к двери, но ноги словно приросли к полу, потому что он видел, как стремительно пугающе бледнеет Лешкино лицо, как заливает вокруг ярко-красным. — Да не ко мне. За ним. — Лешка скорчился на полу, одну руку прижимал к боку, и там из-под стиснутых пальцев тоже просачивалось багровые капли. — Тим… за ним надо… уйдет. Во рту ужасно горчило, и в груди болело так, словно сердце медленно и неумолимо разрывало на две половины. И все время, пока Тимур бежал в машину за аптечкой, пока осматривал и накладывал повязку, пытаясь остановить кровь, а она все просачивалась сквозь белые бинты, пока стирал кровь с такого же белого лица, в груди боль становилась все острее и острее. Потом Тимур пытался отмыть трясущиеся пальцы, казалось, что Лешкина кровь въелась намертво в кожу, под ногти, навсегда останется там багровыми ободками. И никак не получалось вдохнуть полной грудью, слишком больно было. Дверь в ванную тихонько стукнула, показался Лешка. Присел тяжело на край ванной. — Он догадался. Не знаю как, но догадался. Как щенка меня разделал, у него нож был в кармане, вроде. Он меня в бок ударил, хотел в печень, чтобы наверняка. А там блокнот мой с записями. Так, по ребрам скользнуло. Крови много, но Тим, это не опасно совсем. Тимур тупо кивал, потом погладил Лешку по белой щеке: — Я не смог, — прошептал он. — Увидел кровь и не смог, — дрожь в пальцах никак не получалось унять, и никак не получалось осознать страшное, немыслимое, невообразимое: Лешка мог умереть. Если бы не привычка таскать во внутреннем кармане блокнот, мог истечь кровью прямо на руках у Тимура. Лежал бы сейчас мертвый. А Тимур остался бы один. — Да всё со мной нормально будет, — Лешка отмахнулся, — а вот… Он не договорил, потом протянул руку, сжал пальцы Тимура в своих: — Спасибо, Тим. Он не стал говорить, за что благодарит, но и так было понятно: за то, что выбрал его, а не Женьку. Не за похитителем побежал, а остался. Тимур сполз на холодный пол, стиснул зубы так, что челюсти заломило. Всё зря: их поиски, их догадки, его внезапное озарение. Он всё испортил! Предал Женьку и уже не первый раз! — Тимур? — Лешка тоже соскользнул на пол, ухватил пальцами за подбородок, заставил посмотреть себе в глаза. — Прекрати! Я знаю, что ты думаешь, но ты бы не смог, слышишь? Не удержал бы этого… эту тварь. У него нож и пользоваться им он умеет. Тимур только продолжал кивать. Смог бы или не смог — он уже не узнает. — Надо к этому рыжему ехать. Если дружок у него оттуда, — Лешка кивнул куда-то в потолок — то он помочь сможет. Только он и сможет. Ехали недолго, остановились у высокого здания, Тимур присвистнул, задрав голову. Это была одна из громадин-высоток, на которые Тимур заглядывался, он и сейчас не удержал восхищенного вздоха, осматривая широкую лестницу с чугунным литьем на перилах, ковры, просторный холл. — Красиво. — Красиво устроились, — процедил Лешка и зашагал к лифту. К квартире их не пустил суровый швейцар, начал звонить, выяснять, действительно ли их ждут. Тимур только сейчас сообразил, что видок-то у обоих тот ещё. Наконец им позволили пройти к просторной кабине лифта. Квартира была огромная, точно такая, даже больше, чем та, в которой жил Тимур, только не поделенная на отдельные комнатки, да еще перегороженные, а целая для одного человека. — Добрый вечер, — рыжий Вениамин в домашних брюках и рубашке улыбался дружелюбно, но Тимур заметил, как нетерпеливо покручивает отточенный карандаш. — Решили рассказать про бензин? — и улыбнулся снова приглашая вместе посмеяться общей шутке. — На лестнице беседовать будем? — хмуро спросил Лешка, и Вениамин нетерпеливо замахал рукой, приглашая. Устроились за круглым столом в большой просторной гостиной, Тимур не удержался, посмотрел на огромные окна, за которыми темнела река и очертания Кремля. Странно, вот он же сам хотел бежать, кричать, звать на помощь, на Лешку злился, что тот удерживает, а теперь сидит и не знает с чего начать. Будто все слова закончились. — Наш друг в беде. Его схватили. Может, пытают, — выдавил он наконец. Звучало одновременно и страшно, и бредово, словно кошмар пересказывает. Ну какие пытки, когда так уютно светит лампа, и за окнами пламенеет закат. Хлопнула входная дверь, Вениамин повернулся и Тимур поразился произошедшей с ним перемене, только что был весь как охотничий пес, и а тут заулыбался, даже карандаш свой опустил. Жена, что ли, пришла? — Веня, у нас гости? — раздался глуховатый голос, в гостиную вошел мужчина, тот самый, со шрамом, остановился на пороге. — Герман, это ребята с завода, у них дело, что-то небанальное, понимаешь? — О, я понимаю, — мужчина подошел ближе, садиться не стал, встал за спиной рыжего, и рассматривал их внимательно, не торопясь. Под этим взглядом стало неуютно. Перед глазами вдруг всплыла картинка: бетонный пол гаража, кусок брезента и на нём разложено аккуратно то, что недавно было отлаженным мощным механизмом, а теперь просто детали. Жалкие, беспомощные, каждую из них выдрали из положенного места, тщательно изучили и отложили в сторонку. Тимур потряс головой, ну и глупости же напридумывал, но ощущение беспокойства никуда не ушло. Покосился на Лешку, тот наоборот сидел, вызывающе задрав подбородок и тоже смотрел на вошедшего, не отводя взгляда. По напрягшейся линии челюсти, по сдвинувшимся бровям Тимур понял — злится. — Здравствуйте. То есть, добрый вечер. — Тимур с трудом одернул себя, чтобы перестать вести как первоклашка перед директором, но под неприветливым серо-желтым волчьим взглядом по-другому не получалось, хотелось, как минимум, волосы пригладить, рубаху заправить Всё это время в просторной гостиной было тихо, только Веня ритмично постукивал карандашом по кожаной обложке блокнота. Тимуру стало стыдно, Лешка ранен, ему, наверное, больно, а он здоровый парень, мнется, слова подыскивает. — Дело важное и неотложное, — сказал он — Мы нашли убийцу. Того, который в Москве парней убивает. Веня издал удивленный вскрик, а Шефер только брови чуть приподнял. — Нашли? — Тимур кивнул. — Рассказывайте. И Тимур рассказал всё. С самого начала, как и потребовал Шефер. Тот слушал молча, не перебивая, только косился иногда на Вениамина, строчившего безостановочно в своем блокноте. — А когда я на улицу выбежал, его не было уже, — закончил Тимур и почувствовал страшную усталость и одновременно облегчение, потому что они больше не одни, сейчас этим делом займутся знающие и умеющие. У них и машины, и собаки, и что там еще. Что-то нужное! И Женьку спасут наконец. Он оглянулся на так и продолжавшего молчать Лешку: тот сидел подобравшись, словно все только-только начинается, напряженный, глаза сужены. — Значит, влезли. Убийцу упустили. Дружку своему не помогли, — сказал вдруг Шефер и у Тимура запылали щеки, потому что упрек был справедливый. — Герман, — укоризненно сказал Вениамин, отрываясь от блокнота, но тот только отмахнулся. — Два щенка глупых! Вы почему сразу в милицию не пошли? Знаете, что за такое может быть? — Знаем. Потому и не пошли! — Лешка вскинулся. — И мы вам не щенки! Сколько милиция убийцу ищет? А мы за два дня справились! И дело раскрытое вам на блюдечке принесли! Тимур оторопел, что на Лешку-то сейчас нашло? Он попытался, как раньше, ухватить за локоть, но не вышло. Шефер рассматривал Лешку со смесью удивления и, как показалось Тимуру, одобрения. — Наглец, — наконец резюмировал он. — Жизнью еще не обломанный и не покусанный. Болит бок-то? Может, врача? Укольчик? — Не болит! — Лешка отмахнулся, но Тимур точно знал, что болит, а еще знал, что Лешка в жизни не признается. — Вот значит как. — Шефер откинулся на спинку стула, — вот значит… Веня, позвони Рэму, он дома должен быть, пусть приходит немедленно. Ему полезно, отвлечётся от хандры, а то закис совсем. Снова повернулся к ним двоим, на Тимура глянул вскользь без особого интереса, а вот Лешку начал рассматривать. Медленно, не торопясь, пристально и даже как-то нарочито. Тимуру бы под этим взглядом было ой как неуютно, но Лешка сидел спокойно, только подбородок самую малость вздернул. — А это что у тебя? — Шефер указал на Лешкин блокнот. — Это чтобы данные систематизировать, так картина яснее становится. Шефер молча протянул руку, подождал, пока Лешка не отдаст блокнот. Перелистнул страницы, хмыкнул, глядя на Лешкины таблички и схемы, глянул вопросительно. — Я пытался понять, что связывает жертв, убийца же не наобум их выбирал. — Недурно, — Шефер продолжил листать блокнот, рассматривая записи, а Тимур почувствовал, как Лешке стало приятно от этой краткой, скупой похвалы, виду он, конечно, не подал, но кончики ушей покраснели от удовольствия, как раньше, когда учитель на уроке хвалил. Хлопнула дверь. — Рэм пришел, — Вениамин, тихонько сидевший и делавший записи, улыбнулся, встал. — Проходи, Васильков, тут интересно, — Шефер даже головы не повернул и протянул странным тоном. — Комсомолец у нас талантливый. Убийцу за два дня вычислил и на блюдечке нам, дуракам, преподнес. Правда, убийца его немного ранил и немного сбежал, но это уже мелкие детали. Верно? — обратился он к зло сверкнувшему глазами Лёшке. В гостиную вошел стройный, коротко, по-военному стриженный блондин в форме, но если товарищ Шефер выглядел молодцом, то вошедший казался то ли больным, то ли уставшим. Он приветливо кивнул Вениамину, но взгляд у него от слов Шефера не загорелся, остался безучастным. — Я в Ленинград собирался. Без меня не обойдётесь? — ни Тимура, ни Лешку словно и не заметил. — А кому ты нужен в Ленинграде-то? — Шефер как-то нарочито вскинул брови. — Или опять собрался по пустой квартире бродить? Ты б угомонился уже, Васильков, да делом занялся. Повисла какая-то нехорошая тишина: лицо вошедшего, до этого уставшее и показавшееся Рэму грустным, словно окаменело. Губы сжались, скулы напряглись. — Это приказ, товарищ Шефер? — спросил Васильков очень спокойным ровным голосом. Но Тимур уже знал, какой ценой это спокойствие даётся. Шефер хлопнул ладонью по столу: — Если тебе будет угодно, то да, Васильков. Приказ! Сопли подобрать и долг свой выполнять. Потом снова перевел взгляд на Лешку с Тимуром. — Так, еще раз. Медленно. Со всеми деталями. Хлопнула дверь, в квартире стало тихо. Тихо и очень-очень тревожно. Пока Шефер и товарищ Васильков обсуждали, что да как, пока спорили с Лешкой, настаивавшим, что он должен пойти с ними, пока Вениамин что-то писал в блокноте — все было не так. А теперь, в тишине, в душу скользкой холодной змеёй вползла тревога. Тимур вдруг подумал: А если не успеют? Если поздно? Для Женьки поздно? А если Лешка сунется, и в этот раз так легко не отделается? А если… Этих "если" становилось все больше. Глупых, пустых, но отделаться от них Тимур не мог. — Всё хорошо будет, — сказал вдруг Вениамин, он так и сидел рядом с Тимуром. И повторил уверенно без тени сомнения: — Всё будет хорошо. Герман свое дело знает. У него опыт огромный. Он еще до войны ловил шпионов и вредителей. И Рэм с ним войну прошел. — А ты? — А я писал о том, что делали другие, — негромко рассмеялся Вениамин, — сам никого не ловил. И сейчас напишу, если Герман разрешит. Сам понимаешь, панику и страхи сеять нельзя. Давай, я чаю заварю и ты мне ещё раз все расскажешь. Для статьи, ладно? Расскажи про вашего друга, про Евгения. Тимур улыбнулся, не вязалось строгое и официальное «Евгений» с Женькой. Женечкой. Только ведь этому рыжему журналисту не расскажешь всего: каким он увидел Женьку впервые, глаза огромные, и улыбка будто не рассмеяться готов, а расплакаться. И какой он стеснительный… и как боялся сделать что-то не так. И как не умеет, ну совсем не умеет говорить «нет»… Его, наверное, так легко было поймать. Тимур вспомнил новорожденных зайчат, которых мамаши крольчихи оставляли в гнездах. Нежные пушистые комочки, они никуда и не пытались убежать, жались к земле, надеясь, что это их убережет от опасностей. — Ты расскажи, что он любил? — теплый спокойный голос, уверенная ладонь на плече чуть рассеяли страхи. — Рисовать, — сказал Тимур, не задумавшись, — Он талантливый очень. Знаешь, как художники, чьи картины в музее висят. У него такие картины были: смотришь и начинаешь чувствовать радость, или счастье, или грусть. Эти картины были не как у всех. Они особенные. Тимур говорил, говорил. Как впервые увидел плакат с чудесным парящим городом, как Женька учился, но бросил, но обязательно продолжит. Наконец замолчал, отхлебнул остывшего уже чая. Подумал, что главного-то не расскажешь. Какой Женечка застенчивый и какой он отзывчивый. И как он радовался любым подаркам. Потом вспомнилось другое: как доверчиво тянулся за поцелуем, как выгибал спину, как жмурился, тихонько постанывая, издавая тихие скулящие звуки, от которых Тимур совсем голову терял. Щекам стало горячо, Тимур с силой потер лицо ладонями. Нашел время! Вениамин смотрел внимательно, словно понимал, что Тимур ему и половины всего не рассказывает, но в душу лезть не стал, только подлил еще чая, подвинул вазочку с конфетами. Чай в Тимура уже не лез. Конфетку он взял, покрутил в пальцах, вспомнилось, что Женька сладкое любит и радовался всегда, когда Тимур чем-то его угощал. — Товарищ Шефер… он… с ним нелегко, наверное? Он тобой… командовал прямо. Как ты это… Ну, то есть, как с таким жить можно? — вопрос вырвался прежде, чем Тимур успел прикусить язык. Просто вспомнился Лешка и само собой вырвалось. Сейчас Вениамин скажет, что это не его ума дело и будет прав, но тот только плечами пожал. — У Германа работа трудная, опасная и ответственная. Вот он и стремится все контролировать и на службе, и дома. Не всегда получается вовремя остановиться. Я понимаю. — Ага… — Тимур облизал пересохшие губы. — То есть… Тебе не обидно, что он постоянно указывает, что и как, вот он же указал, что можно писать, а что нельзя… И с кем общаться, и что делать… — он понимал, что его несёт, что сейчас наговорит лишнего, а может и вообще на статью, и не на ту, что в газете напечатают, но возможность обсудить, что происходит, оказалась сильнее. Вениамин покрутил в пальцах карандаш, помолчал, отстукивая какой-то маршевый мотивчик по столешнице. Заговорил медленно, тщательно подбирая слова, взвешивая каждое слово. — Герман не контролирует мою жизнь полностью. Но я признаю, что в каких-то областях он разбирается лучше и понимает, что будет… — Вениамин подумал, — что будет безопаснее. Он снова замолчал, на Тимура уже не смотрел, взгляд был словно направлен внутрь, словно сейчас он раскладывает аккуратно по полочкам мысли, до этого момента хаотично метавшиеся внутри или просто задвинутые вглубь сознания, в самые далёкие темные его уголки. — Мы взрослые люди. И мы разговариваем, понимаешь? Обсуждаем такие вещи. — Веня помолчал, потом вдруг невесело усмехнулся. — Но мне кажется, что если бы я не отстаивал постоянно границы, свои границы, то Герман, он… — Веня покусал губы, но так и не подобрав слов, просто пожал плечами, глядя Тимуру в глаза. — Но ты все равно с ним. — Я всё равно с ним. Тимур замолчал, все главное было сказано, хотя и не все вещи они своими именами назвали. — Давай-ка я тебе ещё чаю налью, — поднялся Вениамин, и все оставшееся время они просидели молча. Тимур держал в ладонях чашку с остывающим чаем и смотрел в большое окно, ждал, когда же наконец край темного темного неба начнет светлеть.