о молитвах, обрядах и ветрах

Кладбище – это мрачное тихое место, которое хранит покой всех, кто селится в его владениях. Оно как заботливый отец, оберегающий своих нежных деток от чужого мира лежащего за границей пристанища душ. Люди верят, что умирает лишь тело, а душа – бессмертна. После смерти она возвращается в утробу матери всего живого и ждёт, когда сможет снова вырасти, окрепнуть, чтобы быть готовой к появлению в мире живом, бурлящем, подвижном. Кладбище же всегда хранило глубокое молчание, накрывая куполом безмолвия и шуршание листьев на ветру, и стук погребальных лент на венках о каменные памятники и кресты, и тоскливые всхлипы живых гостей. Здесь не было места физической боли – лишь бесчувственное безвременье. Люди, что здесь проводили много времени будто впитывали в себя эти умиротворение и покой, блаженную покорность воле Богов и природе смертных. Даже долгожители, и те по окончании отмеренного им времени селились в небольших пристанищах бренной оболочки под землёй, даря душе время на отдых от скитаний по миру. Здесь смерть была не страшным наказанием, а благостным даром, наградой за прожитую жизнь. Люди же, которые не просто по воле судьбы или Богов оказывались на этих святых землях, а были частью мира увядания и погребальных ритуалов, кто день за днём неустанно бдил, чтобы ни одна живая душа из мира за гранью не нарушила отдых и блаженство ушедших, – они были совсем другими. Им самим будто была чужда жизнь. И хоть их бренная физическая оболочка была связана с миром яркого солнца, они всецело принадлежали этой грани рождения и увядания. Холодное тело, скрипучий голос, мертвый взгляд, который казался ещё более жутким от того, что в зрачках продолжала перетекать плавленная жизнь, похожая на жидкое золото. Хранителей грани обычные люди избегали, веря, что встреча с ними - предзнаменование скорой гибели. Чушь. Просто они не были склонны к проявленнию эмоций, в частности сострадания и жалости. Они не любили, не ненавидели – бесцветный лист, на который что ни нанеси, то все пропадет бесследно. Их главный инстинкт - оберегать души; быть тихими и незаметными, настоящими слугами костлявой Смерти. Невозможность уживаться даже в самых маленьких поселениях смертных со временем привело к тому, что вот уже три поколения Хранителей грани не покидали уделов кладбища и не приближались к живым людям и в ночи, и при свете солнца. Лишь их никогда не гаснущие фонари были маяками для случайно заплутавших между крестов путников. Неизменно так жили местные жители многие столетия, пока не пришли чужаки. Среди Хранителей новости распространялись быстро – неудивительно, когда живёте маленьким закрытым обществом. Большинство эти слухи никак не тронули – путники это не что-то необычное для любой страны. Погостят, отдохнут, уедут. Казалось бы, они не имели никакого отношения к грани смерти, пока на кладбище не появилась пышная процессия из чужаков – хоронили рыцаря. Хранители наблюдали за церемонией прощания на почтительном расстоянии – чужие обычаи были диковинным, но от того не менее интересными. И лишь один из них внезапно почувствовал несвойственную их природе тоску и тревогу. Невольный взгляд, брошенный на мужчину, возглавляющего процессию, обратился мутным предсказанием. Никто из Хранителей – почивших и ныне живущих – не имел способностей предвидеть смерть. То скорей была лишь догадка, но ему предстояло похоронить ещё многих своих боевых друзей и товарищей, и все это должно было случиться здесь. Уделы кладбища великодушно принимали и чужеземцев, ведь для подлунного мира нет разницы на каком языке ты говорил и к какому народу принадлежал – это все оковы живущих. Лишь они двое так и остались в тишине кладбищенских молитв и причитаний. Высокий статный мужчина, браво держащийся на глазах у своих воинов, оставшись один, вдруг сжался до размеров свернувшегося у мраморного камня верного пса. Влажная от бесконечных весенних дождей земля святотатственно марала белокурые локоны воина, измазывала прижатый к свежей могиле бледный лоб своими черными жилами, будто не насытилась и желала поглотить в себя ещё и пышущего жизненным соком рыцаря. Происходило то, кто Кирилл видел не раз за свою длинную жизнь – человек, имевший цепкую нерушимую связь с усопшим при жизни, теперь не мог позволить уйти душе спокойно, насильно удерживая ее на грани перехода, а та в сопротивлении тянула его за собой. Ему надлежало вмешаться, если эта связь наконец не оборвется, но он впервые не был уверен, стоит ли ему это делать. Не хотелось обидеть чужие традиции и обряды, ведь хоть Хранители и были черствы, но свято чтили желание людей позаботиться об умерших близких, уважали их память. Мужчине легче не становилось. Его мускулистые плечи бесформенно опустились, ладони прижались к земле – он весь к ней приник-, в землю благоговейно зарывались молитвы об упокое; молитвы, обращённые к Барбатосу, обратить храброго рыцаря в ветер и донести его последние слова на родину к родным, к тем кого он любил и был вынужден покинуть по долгу службы. Ну конечно, Мондштадт. Бархатистый язык, пышные обряды и долгие завывающие реквиемы. Кириллу стоило догадаться, но его не особо заботили чужестранцы. Начинало темнеть, а мужчина все не уходил, будто даже не замечал, что за ним наблюдает пара люминесцирующих в темноте золотых глаз. Хранителю пора было приступать к обходу владений памяти и скорби – сегодня впервые за долгое время здесь поселились новые души, и им нужно было помочь "обустроиться". В полумраке засиял фиолетовый фонарь, и лишь он – маяк – смог привлечь внимание окончательно выбившегося из сил рыцаря. Он медленно поднялся на ноги, попытался кое-как неуклюже отряхнуть брюки от земли, но лишь оставил темные разводы. Выглядел он потрепано, возможно даже более жутко, чем Кирилл с фонарем – казалось он все ещё находился в помешательстве. На затёкших негнущихся ногах он осторожно доковылял до того места, где много часов неподвижно, даже не шелохнувшись, стоял Флинс. – Спасибо, что оберегали те немногие мгновения, что нам с товарищем остались, – его голос был певуч и приятен слуху, а голубые глаза при близком рассмотрении казались чистым озером с прозрачной водой. Его мысли, наконец, были чисты, Кирилл это чувствовал. – Вам показалось. Я лишь слушал молитвы вашего народа, уж очень они благозвучны, – не голос, а шум ветра в хвойном лесу, треск дерева и стрекотание ночных сверчков – шелестящий, еле слышный, но величественный. – Если Вам понравилось, я могу их читать хоть каждый день. Только завтра я хочу воздать молитвы за здравие и процветание, – горькая усмешка исказила это красивое волевое лицо, но в словах чувствовалась не только уставшая тоска, но и рвущийся со дна души искрящийся задор. – Как Вам будет угодно. А теперь пожалуйста уходите, мне пора позаботиться о жителях этих земель. Он чуть заметно качнул фонарем, указывая, в каком направлении лучше всего двигаться рыцарю, чтобы покинуть кладбище. Но тот стоял неподвижно, словно за эти часы земля все же позволила живому созданию пустить здесь корни. Это было противоестественно и неправильно, это буквально нервировало Кирилла. – Поэтично. Я смогу Вас ещё увидеть? – Я часть этого места, хоть и не принадлежу земле. Я его не покидаю. А теперь Вам правда пора. Пламя в фонаре из сиреневого приобретало темно-фиолетовое свечение, и Луна показалась из-за облаков. – Скажите хотя бы, как Вас зовут? – щенячий полный участия взгляд, попытка надавить на жалость или вызвать ещё какие-то чувства, о существовании которых Кирилл не знал. На Хранителях такое не сработает. И все же он решает ответить. Не потому, что вдруг и правда почувствовал что-то, а лишь ради того, чтобы вновь услышать, как красиво и самозабвенно молится этот интересный человек. Только чужак мог подумать о том, чтобы приблизиться к нему, не испытывая страха и скорби. – Флинс Кирилл Чудомирович. – Даже официальней, чем у меня на родине. – веселая усмешка и протянутая для рукопожатия ладонь без перчатки. Ветреный сумасброд. – А Вас? – первое в жизни рукопожатие с человеком ощущалось теплым даже сквозь перчатку, он чувствовал бьющую ключом внутри теплую энергию, бегущую по венам кровь. И никто не умер от касания его руки, ещё одна бредовая сказка. - Варка.

***

Как Кирилл и предвидел, вскоре мондштадтские похоронные церемонии стали чем-то привычным в их тихой обители. Почти за год Варка проводил в последний путь восемь своих соратников, своих подчиненых и друзей. Каждая новая смерть оставляла глубокий рубец на его сердце – Кирилл видел это, но ничего не мог изменить. Первое время он продолжал держаться на расстоянии, не утешая, не мешая своим присутствием, а потом в молчании провожал к выходу с кладбища, разгоняя темноту светом фонаря. Варка же приходил к нему каждый день, всегда в одно и то же время после завершения служебных обязанностей. Всегда сам находил Кирилла у очередного креста за работой, а потом вел долгий монолог, зная, что его с интересом слушают, но точно не хотят отвечать. Всю весну он действительно наизусть читал ему молитвенник, привезенный с собой из Мондштадта, затем начал описывать, как устроен собор Барбатоса, чем отличается маленькое кладбище за ним от этого огромного в северных землях, в чем схожи их традиции и обряды. К осени Кирилл начал участвовать в беседе, задавая вопросы уже о жизни Варки на родине и в Норд-Крае, почему он так долго не возвращается в родные края, какой он из себя человек. Когда выпал первый снег в этом году, а Варка предал земле своего восьмого товарища, Кирилл впервые присел рядом с ним, опустившись на холодную землю. Фиолетовое пламя стоящего между ними фонаря светило все ярче и ярче, раздуваемое Хранителем в попытке хоть немного согреть рыцаря в такую погоду; сейчас ему хватало и холода в душе. Тогда и Варка решился на вопрос, который его давно занимал. – Почему пламя твоего фонаря такое холодное? Кирилл опешил – он не знал. Фонарь был частью его самого, и если уж раскрывать все тайны, то пламя в фонаре и было душой Хранителя. Печально узнавать, что ты холоден не только телесно, но и душевно, особенно когда пламя твоей души пыталось отогреть не чужого человека. Кирилл не знал точно, как устроен мир человеческих отношений. Но этот шумный и вольный, как в поле ветер, как ураган в кронах вековых лесов, мужчина точно стал для него кем-то важным, кого хотелось впустить в свою жизнь. Он стал первым, кто продолжал настойчиво приходить в эти безжизненные края ради него, ради призрачного общества Хранителя. Первый, кто не прятался от его взгляда, а наоборот внимательно следил за его жуткими глазами, ловя каждый рассеянный взор, стараясь удержать его внимание. У него больше не было шанса не привязаться к Варке. – Чтобы ты спросил. Отморозился уже, вот и не чувствуешь тепла. – долгие разговоры с Варкой научили его быть более свободным в общении, более открытым и от того, как оказалось, иногда несколько саркастичным. Он научился прятать первые испытываемые эмоции за холодными бесцветными словами. – Как скажешь, тогда сейчас поставлю грелку. Может мы и тебя отогреем. – Варка всегда отвечал ему лёгкой сговорчивастью и безболезнеными тычками. С ним было замечательно. Он не лез глубже копаться в тех темах, которые Кирилл сразу обозначал неприятными, запретными, щекотливыми. Он раскатисто громко смеялся над его шутливыми замечаниями, бережно хранил в памяти все его рассказы. И самое главное – он его совершенно не боялся, хотя как оказалось изначально знал слухи о Хранителях. Просто он был через край самоуверенным в своих силах и способностях, а Кирилла это почему-то не раздражало, наоборот привлекало в нем. С наступлением сумерек он опомнился от того наваждения, которое возникает, если расслабиться и попасть под очарование Варки, и обнаружил, что магистр рыцарей лежит на его плече и мягкими касаниями пальцев вырисовывает круги на ладонях кожа к коже. Когда с него успели снять перчатки он не понял, а может он их снял и вовсе сам. Сколько он молчал, сказать сложно, но по его умиротворенному лицу заметно, что теперь ему с Флинсом комфортно и в тишине. Жар от горелки зимой заменял Хранителю домашний очаг, по крайней мере так он ощущался рядом с этим невероятным мужчиной. Провожал он его тоже в тишине, не нарушая традиций, но в этот раз позволив себе взять Варку за руку, пусть и в перчатке. Объяснять он себе ничего не хотел, просто приятно было впервые что-то чувствовать. Это смешанное сумбурное нечто что ещё год назад было для него противоестественным, недоступным его природе. Калитка на входе издает единственные звуки на ближайшую округу, тихо скрипя от дуновений ветра. Варка не торопится уходить, он все стоит в проходе и держит руки Хранителя в своих широких ладонях, пытаясь пойти против природы и вложить в них хоть каплю тепла. Смотреть друг на друга было неловко, ещё одно новое чувство, которое Флинс раскрыл в самом себе. Наконец Варка, не решаясь прервать тишину полным голос, наклонился прошептал ему на ухо, чуть касаясь губами жёстких волос на виске: – Так у меня на родине признаются. Он вложил в свободную руку Кирилла тонкий бумажный конверт, мазнул сухими губами по холодной щеке и тихо скрылся в шуршании ветра. Свет в фонаре так и оставался холодным, но его сияние больше не казалось таким жутким и ледяным, а больше напоминало танцующее теплое пламя свечи. Место поцелуя на щеке как будто жгло. А в конверте нашлось то, что заставило задушенно улыбнуться и еле сдержаться, чтобы не броситься вслед за рыцарем ветра. На плотной почтовой бумаге размашистым крупным почерком было написано стихотворение, посвященное ему.

Незнакомые прежде мне чувства расцвели недавно в груди...

Как понять, где порог искусства, а где первые мысли о любви?

Иногда я смотрю и не знаю, а действительно ли это ты

Ведь я верю, что есть предназначенные друг для друга люди. Они

Иногда друг на друга похожи, но при этом совсем одни.

Я не знаю, как понять мне точно, что чувствую я в те дни,

Когда появляешься рядом и так заботлив и ласков ты...

Увы для меня непонятны намерения и мысли твои.

Почему я жду посланий, хоть каких-либо слов твоих? Почему меня правда волнует, не замерзнешь ли на холоде ты?

Я пытаюсь понять и не знаю, не пишу ли сейчас о любви...

На родине песен и бардов принято признаваться в любви стихами.