Disappearing.

Нам Гю перестал считать дни. По утрам он пробуждался к собственному телу с безразличием: конечности казались чем-то чужим, кожа была слишком тонкой и прозрачной, а кости — слишком заметными. Он знал наизусть свой план питания — или план обхода питания. Крошки хлеба, иногда половина яблока. Если удавалось — стакан воды, чтобы хоть что-то было внутри. Иногда — ничего. Всё доведено до формулы: чем меньше он весит, тем более словно растворённым в этом мире он становится. В квартире стоял кислый запах — смесь немытой посуды и дешёвых духов, которыми забрызгивались вещи в ванной. За окном город напоминал отдельную жизнь, а внутри царила тёплая инерция отчуждения. Иногда Нам Гю думал: хорошо бы стать частью той улицы, исчезнуть среди людей, которые бегут куда-то, закутанные в чёрное. Чужая суета казалась ему недоступной. У него было своё расписание: в 7.20 встаёт, в 8.00 садится на пол у окна и старается не двигаться, чтобы не тратить калории. Су Бон редко был дома. Его звонкий голос звучал чаще по телевизору, чем в их кухне. Пластиковые билеты на концерты валялись, не нарезанные, на столе, старые вырезки из журналов с его фотографией застыли на обоях — как будто в этой квартире жил кто-то другой. Когда Су Бон появлялся, он был с телефоном, bluetooth-колонкой, где играло его демо, и взглядом, проскальзывавшим по Нам Гю невнимательно и устало. — Ты опять не ел, — мог сказать Су Бон. Его замечания всегда звучали одинаково: между вопросами о контрактах и адресами очередных съёмок. — Не хочу. — Нам Гю отвечал, не поднимая глаз. Су Бон пару раз, не глядя, кидал коробку с едой на стол: рис, кимчи, соевый суп. Всё пахло остро, вызывая отвращение. Нам Гю редко касался еды: иногда откусывал — просто чтобы не услышать очередное замечание. Больше времени он тратил на то, чтобы выбрасывать всё, что осталось, незаметно. Однажды Су Бон принёс домой одежду из бутика — новую толстовку, в которой собирался сниматься. Нам Гю смотрел, как тот снимает себя на телефон, ловит свет, смеётся, выкладывает истории. Его парень был словно двухмерная глянцевая фотография. В удачные минуты он смахивал на знакомого, но всё чаще казался исключительно гостем. — Что так смотришь? — резко спросил Су Бон. — Просто. — Ты сегодня какой-то странный. Опять? — Су Бон скривился, одёрнул рукав, достал таблетки из кармана, пил их, словно витамины. — Я всегда такой. Су Бон надолго задумался: не о Нам Гю, а о завтрашней пресс-конференции. Ему нужно было уезжать, но он вместо этого просидел ещё двадцать минут, вычитывая сообщения в чате, не обращая внимания на то, что кто-то живой рядом. Вечерами Нам Гю лежал в кровати. Он не спал полноценно — скорее, просто вырубался. Обычно он придумывал себе наказания: если съешь что угодно, нужно спрятаться в ванной, вызвать рвоту или ударять себя по лицу до синяков. Если пройдёт хотя бы день без еды — выйдет хороший результат. Утро начиналось с холодных приливов и коротких тёмных кругов перед глазами. Иногда он не чувствовал рук, иногда мир плыл и становился глухой пластмассовой лентой. Су Бон не замечал. Может быть, не хотел. Иногда он говорил: — Ты стал хуже выглядеть. Если фаны увидят, мне будет не по себе. Ты не хочешь прихорашиваться? Сам он проводил часы в ванной, ухаживая за собой. — Может, ты покрасишь волосы? — спрашивал однажды, даже не всматриваясь в Нам Гю. — Может, — отвечал Нам Гю, потому что это было неважно. Пару раз он пытался намекнуть: «Мне плохо. Не получается есть. Не хочу». Су Бон слушал его так, будто это бубнит отвлечённое радио на минимальной громкости. После этих попыток разговора на кухонном столе иногда оставался кусочек денег — как будто забота может быть куплена заранее. В квартире всё становилось всё более запущенным. Пятна на полу, комки волос в стоке ванной, использованные чайные пакеты на тумбочке. Нам Гю иногда думал: почему нельзя просто исчезнуть? Если уйти, кто заметит первым — Су Бон или уборщица, которая приходит раз в неделю? Его организм постепенно отключал лишние функции. Сердце билося медленнее, глаза перестали фокусироваться на экранах. Есть не хотелось — больше пугало то, как быстро тело распадается на части. Внутри поселилась открытая, чёрная нехватка — на грани обморока, на грани шагов. Су Бон уезжал всё чаще и дольше, оставляя после себя парфюмерный шлейф и музыку из колонок. Однажды он зашёл на кухню и, не глядя, предложил свой последний бутерброд. — Ешь, ты совсем исчез, — сказал он, не поднимая глаз. Нам Гю не стал отвечать. Он взял бутерброд. Повернул в руках, как чужую фотографию. Потом аккуратно положил в мусорное ведро. Прошёл в ванную, заперся там на сорок минут и тихо сидел на полу. Он слушал, как за стенкой Су Бон говорит по телефону с кем-то из продюсеров — голос был живым, решительным, почти счастливым. Нам Гю чувствовал себя невидимкой, наполовину призраком, наполовину мусором. Он думал: как выглядит человеческое исчезновение? Как будто тебя просто выносят за ненадобностью, как пустую упаковку, из которой ничего не выжать. Он не звал на помощь. Никто не вызвал бы скорую, никто не заметил бы пропажу строк в чате. Оставалась только слабость, только температура в квартире, только чужие песни, затёртые вывески клонирующихся вечеров. В какой-то момент исчезновение стало реальностью. Нам Гю почти не различал, что происходит: день сменяет ночь, одежда сама сползает с плеч, лежать становится больно, а взгляд — ещё пустее. Су Бон не замечал, даже когда шёл мимо постели: он бросал взгляд, словно на поломанную мебель. Когда пришла уборщица, она заметила только тишину. В квартире не работали часы, телевизор был выключен, в кухне не было еды совсем. Никто не приветствовал её — как будто и не должен был. И скоро комната заполнилась чужими голосами: кто-то из менеджеров что-то спрашивал, раздавался звук закрывающейся двери. Всё было так, будто Нам Гю здесь никогда и не было, будто квартира всё это время жила сама по себе — с кучами мусора, забытым пультом от телевизора, редкими фанатскими письмами и пустотой, которой никто так и не захотел наполнить.