а потом мы танцевали

— Чем же все это окончится? — Будет апрель.

— Будет апрель, вы уверены? — Да, я уверен.

Я уже слышал, и слух этот мною проверен,

будто бы в роще сегодня звенела свирель.

— Что же из этого следует? — Следует жить,

шить сарафаны и легкие платья из ситца.

— Вы полагаете, все это будет носиться?

— Я полагаю, что все это следует шить.

Ю. Левитанский, «Диалог у новогодней ëлки»

      Ноябрь 1976, Ленинград       Кондратий почти впадает в квартиру спиной вперед, Серёжа придерживает его за талию, но парень все равно бьется затылком о слишком низкую полку, в попытках устоять на ногах задевает ложку для обуви, и та валится на пол с металлическим грохотом. С губ Кондратия срывается непонятный звук, вызванный то ли ладонью, сжимающей его ягодицу, то ли неприятным ударом, Серёжа пытается защелкнуть засов на входной двери, не выпуская из рук чужое тело и не прерывая поцелуй — почти получается.       Они не включают в коридоре свет, а только торопливо сбрасывают пальто и ботинки, стремясь сократить время, которое их губы не касаются друг друга. Серёжа, не выпуская из рук узкую талию, тянет Кондратия в свою спальню, тот кусает чужие губы, но с шеей обращается исключительно нежно — никаких меток на видных местах.       Еще минуту назад Серёжина кровать была аккуратно заправлена клетчатым пледом, теперь тот моментально смялся под спиной упавшего сверху обладателя. Кондратий занял место на его бедрах, куда больше интересуясь тем, что скрывается под Серёжиной рубашкой, чем окружающими предметами. Он был в гостях у Трубецкого впервые (их свободное время наконец совпало с занятым временем Серёжиных родителей), но не собирался отвлекаться.       Как только они переместились в горизонтальную плоскость, торопливость в Серёжиных движениях сменилась на расслабленную уверенность. Его пальцы мягко скользнули под рылеевскую футболку, изучая пресс — хотя он столько раз глазел на него в облегающем трико, что видел уже практически все. Тело Рылеева не слишком отличалось от его собственного: спортивное, но худощавое, выкованное часами тренировок для того, чтобы создавать ровные линии и срывать аплодисменты. Но всем этим людям, отчаянно хлопающим в ладоши, не было позволено по-настоящему дотронуться до Кондратия — а Серёже можно. До крайности подтянутые мышцы отзывчиво сокращались под прикосновениями, а темные глаза выжидающе смотрели из-под упавших на лоб кудрей. На Серёжу еще никогда так внимательно не смотрели.       Одежда одна за одной отправилась на пол, руки — на бедра, и Серёжа всем весом вжал в узкую кровать Кондратия, тихо выстанывающего чужое имя (будьте прокляты, тонкие стены советских хрущевок).       Секс часто сравнивали с танцам, и кому, как двум танцорам, вдохновиться этой метафорой, но для Серёжи секс с Кондратием был полной противоположностью балету. Там (у станка, в репетиционной, на пробах, на сцене), делая па, ты точно знаешь, каким будет следующее, и следующее, и еще одно за ним. Танец требовал концентрации, он был усилием и превозмоганием, которое, в конечном итоге, конечно, приводило к катарсису и эйфории, но лишало сил. Секс с Рылеевым не предполагал планирования, не требовал выверенных движений и не заставлял быть чем-то большим, чем ты уже являешься. Серёже часто говорили, что он будто рожден для балета, что он танцует, как дышит, но это было не так. Ради танцевания Трубецкой раз за разом переламывал себя, чтобы стать тем, кем он стал и еще наверняка станет. А вот сжимать рукой бицепс Кондратия, тяжело дышать в изгиб его шеи и замирать при наступлении оргазма казалось самым естественным занятием в мире. Будто ничего другого между ними и быть не могло.       — Очередной день — очередное нарушение уголовного кодекса, — Сережа, посмеиваясь, поставил чашки с чаем на тумбочку и плюхнулся обратно к распластавшемуся в кровати Кондратию.       — Чтобы попасть под эту статью, нужно с пикетами выходить, а не с мужчинами спать, Серёженька, — Кондратий поцеловал его в висок. — Во сколько меня выгонишь?       — Да не буду я тебя выгонять, мама не против гостей, если они одеты. И кровать заправим для проформы.       — Образцовый советский гражданин не позволит капиталистической идее свободной любви пробраться в свою постель, поэтому держит ее заправленной, — пародируя политический пафос, продекламировал Рылеев, и все-таки потянулся за своим чаем.       — Там в тумбочке кое-что для тебя есть, — анонсировал Трубецкой, но в поскрипывающий ящик все равно полез самостоятельно. Сдвинул в сторону несколько изделий номер два, звякнул неизвестно откуда здесь взявшимися копейками и наконец извлек маленький пакет ирисок.       — Мммм, — Кондратий запустил в пакетик руку и закинул конфету в рот, не дожидаясь разрешения. На его лице замерло выражение абсолютного блаженства.       — Даже полчаса назад ты был не такой довольный, я буду ревно… Кондратий увлек его в сладкий поцелуй, а потом, краем глаза покосившись на часы, в еще один и еще.       К приходу Серёжиной мамы в итоге одевались впопыхах, но заподозрены в конечном итоге ни в чем не были. В следующий раз Кондратий остался на ночь.

/

      Март 1977, Горький       Измученные бесконечными предновогодними, новогодными и постновогодними «Щелкунчиками», выжатые тридцатиградусными ленинградскими морозами и уставшие от невозможности остаться наедине, кроме как во сне, Кондратий и Серёжа отчаянно нуждались в отдыхе. Громкие всесоюзные гастроли этому самому отдыху не то чтобы способствовали, но хотя бы позволяли сменить пластинку — и выбраться из четырех стен, чем они и занялись.       Любой турист первым делом отправился бы смотреть на только-только отреставрированный горьковский кремль, и именно поэтому Серёжа и Кондратий зашагали от театра в радикально противоположном направлении. Они выскользнули со служебного хода последними из всей труппы, подписали программки лишь самым страждущим и холодостойким из зрителей (тем, кто несмотря ни на что, дождался премьера Трубецкого) — и теперь неторопливо двинулись по улице, отчаянно зевая. Каждый шаг все сильнее отдалял их от возможности выспаться, но такова была плата за время, проведенное вместе.       Кондратий зябко втянул голову в плечи, плотнее запахивая пальто:       — Я бы поел чего-нибудь горячего. Или чего-нибудь не очень горячего, но хотя бы в тепле.       Серёжа растерянно огляделся, не испытывая особых надежд обнаружить открытое кафе хоть с какой-то едой в полночь.       — Может быть, в направлении набережной есть что-то круглосуточное, — он проскользнул рукой в карман пальто Кондратия, переплетая их замерзающие пальцы. Темнота обещала сохранить все секреты.       Несмотря на экстремально низкие шансы, им повезло, и уже через 15 минут молодые люди расположились в привлекающей путников красной вывеской круглосуточной пирожковой. Еда на витрине привлекала только фактом своего наличия, но на текущий момент этого было достаточно.       — Такая себе романтика, — посмеиваясь, Серёжа откусил от своего пирожка с рыбой и яйцом.       Несмотря на иронию, в сказанном была доля правды: за все прошедшие со знакомства месяцы они, пожалуй, впервые оказались на свидании (или чем-то подобном) без интенции закончить его в горизонтальной плоскости. Судя по отстраненной улыбке, Кондратий думал о том же.       — Какой гастрольный город ты больше всего ждешь? — пирожки кончились быстро, но темная и холодная улица не казалась привлекательной. Даже если брать в расчет слегка липкие столы.       — Этот, — Трубецкой улыбнулся. — Ну, и Куйбышев, наверное. Там красивый театр. А ты?       Кондратий пожал плечами.       — Я все еще не совсем спустился с небес на землю и вообще не до конца поверил, что меня взяли на гастроли. Я был бы рад выступить где угодно, даже в каком-нибудь колхозе, а тут огромные толпы поклонников.... Я жду каждый город.       Серёжа бросил быстрый взгляд через плечо, и, убедившись, что продавщица скрылась в задней комнате, перегнулся через стол и оставил невесомый поцелуй на губах Кондратия.       — Мне нравится смотреть на балет твоими глазами, — добавил он в ответ на смущенный взгляд. — Помогает не привыкать к хорошему слишком быстро, напоминать себе, что происходящее — не данность, а очень большое достижение. Тебя, меня, театра.       — Премьер Кировского театра Сергей Трубецкой так хорош, что для него громкие гастроли стали рутиной, а автографы — обязанностью, а не удовольствием, — Кондратий фыркнул, но в его интонации было больше подначивания, чем осуждения.       — Я не это имел в виду! И не смейся. Просто однажды ты добиваешься действительно впечатляющих вещей и перестаешь куда-то двигаться, и тогда эти вещи, которые раньше казались прыжком выше головы, начинают быть обыденностью. Ты забываешь, какой была жизнь до успеха, томишься, мучаешь себя сомнениями, считаешь, что нужно быть еще лучше. Не даешь себе ни мгновения, чтобы осознать, как сильно 10-летний Серёжа бы гордился, узнав об этом.       — Ты с 10 лет хотел стать премьером этого театра?       — С 5. И не этого, а Большого. Но, опережая ваш вопрос, господин танцор, не жалею и не жалуюсь.       — Не уверен, что я в 5 лет вообще знал, что такое балет. Понимаешь ли, у детей в Кемерово другие детские развлечения — палкой крапиву отпиздить, например.       — Не надо делать вид, что я был таким профессорским сыночком в рубашке и в шортах за роялем. Я не был.       — А каким был? — Кондратий едва ощутимо погладил пальцами ребро его ладони. Серёжа чувствовал, что в вопросе нет подвоха: родившемуся в семье рабочих и выросшему далеко от столиц Кондратию просто было интересно, какой он, этот другой опыт взросления. Серёже, сыну университетского преподавателя из Ленинграда, было что об этом рассказать.       — Когда мама впервые привела меня в театр, а было, это, разумеется, «Лебединое озеро», я почти весь спектакль просидел, надев свой свитер на лицо. Кондратий не выдержал и прыснул, прикрывая рот рукой:       — Не смей рассказывать об этом Орлову, иначе весь следующий год только и разговоров будет о том, что на наши вращения можно смотреть исключительно сквозь свитер.       — Никогда в жизни, — Серёжа снова улыбнулся, а, может, уголки его губ и не опускались. — Зато когда я пришел в театр во второй раз, уже с бабушкой и в Москве, в антракте я уверенно заявил ей, что хочу стоять на этой сцене. Не могу сказать, что это было мое первое уверенное заявление, в космос я собирался с такой же страстью, но в этот раз меня почему-то послушали. И отдали на балет.       — Не прогадали.       — Да, ведь это привело меня к невероятному пирожку с рыбой в горьковской пирожковой, — Серёжа фыркнул.       — Ты невыносимый, — Кондратий покачал головой. — Пошли спать, — потянул парня к выходу, и они снова оказались бок о бок на холодной улице.       — Ты не рассказал мне ничего в ответ.       — Нечего рассказывать, Серёж. В 12 меня запихали в хореографическую студию, чтобы я выпустил энергию куда-то, кроме драк с одноклассниками. Драться мы продолжили: но теперь из-за того, что меня дразнили за девчачьи колготки. А потом бате сообщили, что у меня хороший потанцевал, он вздохнул, что в Кемерово у меня нет будущего и отправил поступать. И я каким-то образом поступил с предупреждением, что если я еще хоть раз припрусь с разбитыми костяшками — пойду из училища туда, где их разбил. Пришлось аккумулировать усилия в амбиции.       — Я не помню тебя в училище, — Серёжа задумчиво прищурился. — Ты тоже запирался в залах в одиночестве до поздней ночи?       — Нет, ты просто был слишком занят поддержанием имиджа восходящей звезды. Я тебя, кстати, помню, но уже не в училище. Мы ходили на «Дон Кихота» на выпускном курсе, мастер очень тебя хвалил.       — И как я тебя пропустил? — задумчиво протянул Серёжа, который прекрасно знал ответ на собственный вопрос, но решил не включать его в обсуждение. Кондратия он пропустил, потому что полтора года невзаимно страдал по женатому Волконскому. Тот тоже танцевал в труппе, был старше на 15 лет и в один прекрасный момент променял Неву на Москву и этим Сережин пыл, наконец, охладил.       — Как последний дурак, разумеется, — они свернули в арку, в которой находилась дверь в гостиницу. Спать оставалось часов шесть, если мыслить позитивно, и часа четыре, если реалистично.       Свет во всех окружающих окнах уже давно погас, и потому Серёжа позволил себе обнять Кондратия за талию и притянуть в поцелуй — теперь в по-настоящему долгий.       — В следующий раз, пожалуй, выберем для свидания что-нибудь понаряднее, — прошептал Кондратий ему в губы и сделал шаг назад. — Спокойной ночи, Серёж.       — Сладких снов, — отозвался он, смотря, как за Кондратием закрывается входная дверь.       Серёжа пробыл на улице еще стратегические пять минут — просто чтобы их не видели вернувшимися вместе, на всякий случай. В груди разрасталось никак не связанное с кардиологией теплое чувство. Значит, свидание. В следующий раз.