Грязные

— Моя мать была хорошей, а отец— конченый мудак.  И это всё, что Римус когда-либо говорил про свою семью. Он не был чересчур уж замкнутым. Уж точно не с ним. Но тему семьи всегда обходил стороной. Сириусу это было на руку. Он тоже ненавидел думать о своей. В этом они были чертовски похожи. В общем то, легче было перечислить то в чем они отличались, чем то, в чем были похожи.  Они оба были предоставлены сами себе и друг другу, оба накидывались в хлам в любой свободный день, оба не могли находится у себя дома когда там был кто-то из взрослых. Нет, они не были родственными душами и созданы друг для друга тоже не были, как это любят представлять в романах. Они просто оказались никому не нужны в одном и том же месте, в одно и то же время. Им просто повезло в достаточной мере, среди горячих песков и бездушных заброшенных домов, найти друг друга. Или не повезло. Никто из них так и не понял. Возможно, было бы лучше если бы они никогда не встретились. Если бы Сириус в тот день не поругался с матерью, если бы его не отдали Альфарду как ненужного пса, если бы Римус тогда не вернулся домой. Лучше было бы, если бы они просто прошли мимо на пустой дороге меж домами с заколоченными окнами. Если бы Римус не протягивал ему свои руки, и если бы Сириус не хватался как в последний раз.  Да. Определенно, это было бы лучше. Тогда, был бы хоть малейший шанс, что это не приведет в эту точку. В эту отвратительную, кровавую точку в фразе «а отец конченый мудак.». Такую какую оставляет дуло, приставленное ко лбу. Как пуля, что разносит мозги, но дарит долгожданный покой.  Сириус бы отдал все за такую пулю. Лишь бы не видеть, не слышать, не чувствовать.  — Ты всё еще мой мальчик?— Рычит отвратительный хриплый голос с гостиной.  И Сириус не может пошевелиться, сидя сверху на лестнице. Темнота под веками кажется почти безопасной. В темноте нет ничего. Ни образа распластанного на полу Римуса. Ни того, как его лицо прижато к паху собственного отца.  — Ты еще мой мальчик, Римус?!— Глухой всхлип, того, чьи всхлипы Сириус никогда не слышал.— Ты ведь не трахался с той шавкой, что таскаешь за собой?!  И это поскуливание всего минут двадцать назад было твердым голосом? Этот человек, что сейчас выглядел как бездушная оболочка, смотрел на него ярко зелеными глазами?  Сириус бы и не поверил, что это Римус, если бы не знал. Не видел, как он вздрагивал при каждом упоминании отца, при любом щелчке или шорохе, когда они были у него дома. — Тише, тише.— Противный дверной скрип, как от отцовского шкафчика с оружием. Сам по себе опасности не несет, но предвещает только боль.— Всё хорошо, мой мальчик. Всё будет хорошо, если он не трогал тебя. Ты ведь не грязный? Ты чист для меня, Римус? Подними глаза, посмотри на папочку.— Выстрел в сердце, но почему-то не смертельный, как бы Сириус того не желал.  — Он не трогал меня, не трогал,— скулеж давно сломленного человека. Треск старых механизмов, в любимой кукле садиста.  И треск этот отдается в ушах. Он должен что-то сделать. Должен спустится вниз. Должен помочь. Но ноги почему то приросли в полу. Почему-то в голове раздается звук ударов плетью.  «Ты грязный и порочный, Сириус!»— кричит скрипучий голос матери, перед тем как ошпарить голую спину новым ударом.  Он знает, как это страшно, когда больно тебе делают те, кто должен был любить. Почему же он не может ничего сделать? Не может спасти. Уберечь единственного, кто у него остался. — Я видел как он смотрит на тебя. Если я узнаю, что он прикасался к тебе— я убью его. Панический всхлип Римуса и рука Сириуса машинально сжалась вокруг утюга, что стоял на полу. —Я застрелю его и заставлю тебя на это смотреть. Он будет истекать кровью и просить тебя о помощи, но ты не сможешь ему ничем помочь. Лестница не была барьером. Лестница вела к фразе «ты не бесполезен.» — Ты будешь занят тем, что будешь прогибаться подо мной и кричать мое имя столько раз, сколько я скажу. Ты только мой, Римус. — Сдохни, ублюдок! Грохот, крики.  Всё погрузилось в туман, когда со всего размаху Сириус ударил Лайела утюгом по голове. Не на смерть, наверное.  В ушах звенело, Римус собирал остатки своей гордости в кулак и подтирал слезы с соплями, что до этого размазались по лицу.  Сириусу было плевать. Он бы вытер их и сам, если бы был в состоянии. Но в состоянии он был только для того, чтобы бить уже бессознательного Лайела ногами.  И как всегда Римус взял контроль. Выволок его на улицу за шкирку, как провинившегося пса. Снова держал за руки. — Ты безбашенный идиот! Римус бежал.  И Сириус бежал следом. За ним.  Потому что единственное в чем Лайел был прав— он шавка.  И он смотрит на Римуса так, будто в этом мире нет никого больше. Потому что в этом мире никого больше и нет. Только они.  Только две оболочки, в которых из живого оставалась только дурь и нужда друг в друге в бесконечно жарких песках. Они не свободные, нет. Они не сбегут вместе в большой город, они не завяжут. Они прокляты на гниение собственными семьями. Потому что они никто. Просто песок под ногами. Таких как они миллионы.  — Откуда ты такой взялся,— всхлипнул Римус.  На фоне белого дома с заколоченными окнами, он смотрелся уместно. Как бездомный бродяга, просящий милости у Бога.  — Из Нью-Йорка,— в ответ сбивчиво прошептал Сириус.  Но Бог не слушает тех, кого уже исписали грязью. Кому вырвали крылья и оставили только память о том, как это — летать. И то, лишь бы эта память приносила боль. Наверное, им никогда не стоило встречаться. Возможно, они бы не стали грязными.  Не сплетали бы языки от безысходности. Не держались бы друг за друга как за возможность не платить по чужим счетам. Не гасились бы чем попало в непонятных городах, не садились бы к незнакомцам в машины.  Не оказались бы там, где оказались.  Но тогда никто бы не держал Римуса за руку, когда его отец закрывал дверь. И никто бы не оттаскивал Сириуса с крыши школы, когда тот всерьёз думал прыгать. Может, это была ошибка. Но, чёрт возьми, хоть одна ошибка, в которой был кто-то, кроме боли. Возможно, стоило Сириусу остаться тогда на лестнице. Окончательно потерять Римуса в мерзких и липких лапах тирана. Возможно, Римусу стоило тогда все закончить, и не дать хотя бы одному из шрамов зажить.  Ведь тогда бы они не дрались до ужасных гематом. Не скручивали бы купюры в трубки и не воровали из магазинов.  А возможно, это было единственным вариантом им остаться на плаву. Остаться выжившими, а не выживающими. Пересчитывать шрамы на запястьях друг друга и улыбаться, закуривая новый косяк. Ошибка. Очередная, грязная ошибка, которая пятнала руки. Наверное, им стоило вскрыть себе вены, лишь бы никогда не встретится.