Чудо.

Работа. Дом. Работа. Дом. Работа. Дом...     Рутина, повседневность. Моя мучительная повседневная жизнь. Как долго я продержусь на плаву, для чего всё это? Каждый день я смотрю в серый потолок своей комнаты, встаю, чтобы почистить зубы и выйти на работу. На эти чёртовые многочисленные работы. И злость во мне сейчас кипит, бурлит и извергается как жерло вулкана. Я бы всё стерпел и я терпел долго. Я пытался не злиться, пытался оправдать всё это. Свою жизнь, полную неопределённости и заброшенных мечтаний, которые словно бы старые игрушки — пылились на чердаке, то есть, в моём внутреннем забытом "я". Свою усталость, апатию. Я пытался их оправдать, пытался оправдать даже эту злость и других людей. Наглых невежд, которые суют свой нос куда не попадя.     Одним из таких оказался жалкий Уотерсон. Толстячок с блестящей лысиной и толстым мясистым брюхом; неуклюже завязанным галстуком и поведением пятилетнего ребёнка. Он сейчас сидел в грузовике и невинно оглядывался, будто бы ничего не произошло, а Я пытался накинуть хотя бы примерную стоимость всего нанесённого ущерба. Клиенты разбежались кто куда, названивая в службы, подъехала полиция и загудела сирена. Грузовик врезался в здание кофейни, пока я спокойно делал латте для одного посетителя. Стену и окна разнесло в щепки, треснуло стекло и пространство вокруг накрылось пеленою пыли. Уотерсон, под шумок, сбежал, я это заметил, когда пыль осела и я наконец-то смог откашляться.     Я закашлялся тогда. Сейчас же, толстенький полицейский, невысокий и пухленький, такой же как и проклятый Уотерсон, равнодушно покусывая пончик, говорил: — Ну... Раз мистер Уотерсон и остальные, кто мог бы заплатить за весь этот ужас убежали, а мне лень их искать поскольку моя смена кончается, то платить будете вы, мистер... — К-как вы сме-... Ладно, хорошо, — я попытался возразить, но понял, что это бесполезно. Этот полицейский до мозга костей лентяй, который не умеет выполнять свою работу и навряд ли мои слова хоть как-то на него повлияют. Я это давно понял. Многие люди в этом городе, которых людьми назвать сложно, ведут себя так, как будто бы мои слова для них белый шум, они так твёрдо уверены в том, что тот бред который они несут правдив, что... — Я заплачу.     Мой бесконечный, гневный поток мыслей остыл, когда я обратил внимание на того, кто всё же остался в помещении. В уголке сидел мужчина: волосы, седые, завязанные в хвост непослушные мягкие кудри, его вечно странный расслабленный взгляд, морщинистое улыбчивое лицо и цветная одежда. Стив Смолл. Наверное единственный, кого бы я не занёс в чёрный список. Но... Что он здесь забыл? — Эм, вы уверены? Тут как бы, столько капусты! Нет, пончиков! Целый космический корабль пончиков, — заявил полицейский, доедая последний кусочек с равнодушным видом. — Я уверен. Тому, кто оказывается в беде всегда нужно оказывать помощь. Тем более, это не Ларри вовсе сделал, и я знаю, что бог увидит мои действия и благословит меня! Всё возвращается бумерангом... — как обычно, он был странным. Снова читает какие-то молитвы, цитаты и странно смеётся, вероятно он был под эдаким "кайфом", снова, от одних интересных веществ. Но ладно, если он и вправду заплатит всё... Я даже не против. — Хорошо, мистер Смолл, давайте номер своей кредитной карты! — с более весёлым лицом сказал офицер, — тем более, моя смена уже заканчивается, как и мои пончики! Деньги мы спишем, но не сегодня. Сами понимаете, отдых и всё такое! — подмигнул толстячок, подпраяляя фуражку.     Мистер Смолл продиктовал номер своей карты без каких либо сомнений, он то ли не осознавал что делает, то ли всё знал, просто он перешёл на новый вид диеты: «питание воздухом». А он такое, знаете ли, вытворял часто. Порой, этот странный мужчина, просто заявлялся ко мне и без умолку говорил о вознесении на небеса, питание энергией и душу. Я во весь это бред не верю, но иногда было приятно, что хоть кто-то со мной хочет говорить.     Шатающийся Смолл поплёлся к барной стойке, за которой я стоял с тем же латте в руках, совершенно не двигаясь. Он уселся за стул и облокотился на стол. Его взгляд был стеклянным, может быть, он о чём то мечтал. — Латте. Вы же его не будете? И никому не отдадите? Отдайте мне, я даже заплачу... — Не нужно. Бери. Мне не жалко. В любом случае, кофе ещё горячий, не пропадать же ему. А ты... Спасибо тебе, ты мне помог, — поблагодарил его я, протягивая дымящююся чашку с незаконченным латте артом.     Смолл берёт у меня из рук чашку и отпивает латте. Его лицо стало ещё более дружелюбным. Он неожиданно взял мою руку в свою, тёплую и немного мозолистую и что-то прошептал, скорее всего молитву какому-нибудь экзотичному богу. Но даже с неким презрением в разуме, моё сердце, душа, хотели всецело отдаться его странному мышлению, трепету, который затесался внутри меня от этого бережного и немного странного человека.     Его губы изогнулись в небрежной улыбке, когда он, поцеловал мою руку. Я конечно же обомлел и резко отпрянул. Смолл встал, всё такой же сонной, неуклюжей походкой поплёлся к выходу и напоследок сказал: — Шолом. Мир тебе. Я помялся, но ответил: — И тебе... Мир.     Загадочный человек вышел, а я остался один в полуразрушенной кофейне, с грузовиком и его помятым бампером, с осколками стекла и осколками боли в сердце, но также, с расцветающим, различающимся тонкими струйками по телу —  теплом. Мягким, незнакомым теплом. Когда-то я чувствовал такое. Когда моя ныне покойная мать, аккуратно хлопала меня по спине, напевая колыбельную. Она думала что я спал, когда молилась Богу за меня, клялась, что защитит любой ценой. Я никогда не рассказал о том, что тола слышал её. Но этот осколок любви в моём сердце сохранился, отпечталался ярким клеймом в душе как нечто тёплое.     Почти тоже самое что тогда. Просто... Это немного другое.     Я почти не знал кто он. Такое беспочвенное, искреннее добро глубоко тронуло меня и я горько заплакал прямо там, а потом плакал, пока шёл домой по ночным опустевшим улицам. Мне всё равно, даже если он не оплатит штраф, даже если это ложь. То тепло, что я испытал спустя столь долгое время, другое тепло, не такое, но приятное, оно подарило мне надежду. Надежду на то, что я смогу наладить отношения с Карен и возможно...     Я взглянул на звёздное небо.     «Возможно, я наконец пойму, чего хочу в этой жизни. Может быть, это не конец»?...

***

    Звон. Треск. Ненависть к себе.     Это заполонило мои мысли в этот вечер. Я снова себя ненавижу. Всей душой.     На кухне, в свете одной лишь тусклой лампы, нас друг от друга разделил обеденный стол и заваленная куртками прихожая.     Карен могла лишь биться в истерике. Разговор превратился в ссору. Опять. Каждый раз это повторяется, одно и то же. Я вовсе этого не хотел. — Я больше не могу терпеть... Я... Я просто хочу чтобы ты был рядом, но ты меня не слушаешь! Думаешь лишь о себе! Эгоист! — тихо сказала она, опираясь о кухонный стол.     И, она была права. Я такой. Я думал лишь о том, чтобы продержаться на плаву как можно дольше, что совершенно забыл про неё. Это было более чем справедливо, но почему моё сердце так болит? Почему в груди, низу живота от затылка по позвоночнику и до самых пят проходит скользкое, цепкое ощущение горькой вины. Я тяжяло дышал, мои мысли вертелись от одного к другому, я просто не мог понять: что я снова делаю не так?     Что в детстве, что сейчас. Что бы я не делал. Я вечно пытался не ошибиться, успеть и в итоге не мог сделать ни одного — ни другого.     Мне не хватило сил остановить Карен, сказать что-то в ответ. Это зашло слишком далеко. Мне хотелось провалиться под землю и остаться погребённым прямо там — где меня никто не видит, не слышит. Там бы я был одинок, но спокоен и никто бы никогда не нарушил моё спокойствие. Мне бы не пришлось думать, просчитывать всё так, чтобы не ошибиться. Бесконечный, запутанный поток размышлений развязался бы, и превратился в тонкие нити, плавно текущие по течению разума. Я бы вышел из этой клетки, замкнутого круга, вынуждающего меня мотаться туда сюда как белка в колесе: лиж бы оправдать чьи-то ожидания.     Но чьи?     Ответ пришёл неожиданно. Где-то в закоулках, на подкорке разума: «свои».     «Ты ничего не добился. Только и делал, что пытался угодить всем тем, кого не встречишь. Даже этим проклятым Уотерсонам. Ты прощаешь их снова, как тогда простил того задиру, простил отца, простил Карен».     Мне хотелось кинутся навстречу ночи. И я кинулся. Схватил куртку, ничего не сказал в ответ на истошные вопли. Я просто ушёл и помчался по опустевшим улицам, вдыхая холодный октябрьский воздух, следуя порывам неспокойного ветра. По крышам домов, по асфальту и по моей куртке моросил мелкий дождь, и запах мокрой листвы застыл в воздухе. Совершенно спонтанная, необдуманная мысль — вот так ринуться, не зная куда деться. И я побежал, поддаваясь этой странности, лёгкости, такой, какой был переполнен тот незнакомец, Стив Смолл.