Always

«Привет! Я только что добрался до кампуса. Америка сумасшедшая страна, но я постараюсь привыкнуть. Надеюсь, что год пролетит быстро и я увижу тебя. Жаль, что ты не смогла поступить. Я правда готов был отказаться от бюджетного места, чтобы быть рядом с тобой. Но ты такая упрямая, так сильно любишь меня, что пинком под зад отправила в аэропорт. Ёнхи, не гуляй поздно ночью одна, меня нет рядом. Не забывай закрывать окна перед сном, тебе достаточно легкого ветра, чтобы заболеть. А если всё же болезнь не отступит, то в ванной, в правом шкафу, я оставил коробку с лекарствами. Обязательно пей их и не плачь. Они невкусные, но организму твоему помогут. Я буду сейчас обустраиваться, свяжусь с тобой позже. Люблю тебя». Первая слеза упала на экран старого телефона. Ёнхи дрожащей ладонью смахнула соленую каплю с щеки и зажала зубами губу, чтобы не разреветься. Сейчас не время. Она убрала телефон под подушку и натянула улыбку, когда в гостиную забежала девочка лет восьми, а следом и мальчик на пару лет старше с курткой в руках. — Мама, я не могу надеть на нее куртку! Она не слушается меня! — Кихо топнул ногой и бросил злой взгляд на младшую сестру. — Мы в школу опаздываем. Серьезно, Боа, перестань капризничать! — Кихо, иди, оденься, а я поговорю с ней, — Ёнхи взяла осеннюю куртку и притянула дочь к себе. — Боа, мы, кажется, договорились, что ты будешь слушать своего брата, — она таки надела куртку, затем шапку и положила руки на теплые щеки дочери. — Что случилось, радость моя? — Я не хочу в школу, — закрыв маленькими ладошками лицо, Боа расплакалась и прижалась к груди матери. — Хочу быть с тобой, я скучаю без тебя. Папы нет, я боюсь, что когда приду домой, то и тебя тоже не будет. — Радость моя, но мы ведь вечером обязательно увидимся. Мама тебя никогда не бросит, — борясь с желанием разреветься вместе с ней, Ёнхи поцеловала ее в лоб. Боа слишком похожа на нее. — Я приготовлю твои любимые пирожки с малиной, хочешь их? — она радостно закивала, подняв голову. — Сейчас за вами заедет дядя Джейк, он отвезет в школу. Ничего не бойся и слушайся учительницу, хорошо? Боа снова захныкала, но в итоге кивнула, прижавшись к матери, как к спасательному кругу. На самом деле это они спасали Ёнхи каждый день, вот уже на протяжении десяти лет. Вся жизнь пошла под откос, растить детей в одиночку оказалось куда сложнее, чем она думала изначально. Но Кихо, несмотря на возраст, всячески помогал и пытался взять на себя часть бытовых дел, чтобы мать хоть немного отдохнула. Порой Ёнхи не понимала, как, будучи сломленной и лишенной крыльев, ей удалось вырастить таких добрых и понимающих детей. — А где моя малинка? Из коридора послышался знакомый мягкий голос, а в следующую минуту в гостиную пожаловал Джейк, у которого дрожали уголки губ из-за натянутой улыбки. Он раскрыл руки для объятий, и Боа, разбежавшись, прыгнула на него, маленькими руками окольцевав шею. С Джейком у Ёнхи непонятно, что происходит, однако опустить тот факт, что он рядом и подставляет плечо, когда это необходимо — она никогда не могла. Никто, кроме него, так сильно не помогал и не поможет. Даже родители, которые отказали в поддержке, когда Ёнхи была всего лишь на втором месяце беременности в восемнадцать лет. — Садись в машину. Кихо тебя ждет. Боа закатила глаза, когда речь зашла о старшем брате. Вздохнула и побежала на улицу, стоило ногам коснуться деревянного паркета. Джейк проводил ее долгим взглядом, а затем повернулся к Ёнхи, лицо которой не выражало абсолютно ничего, кроме давящей грудную клетку боли. Он посмотрел в ее опухшие глаза и понял, чем она занималась до его приезда. Снова те оставленные записи до внезапного исчезновения. Хотел бы Джейк открыть ей глаза на всё, вот только сгорит вместе с ней. — Я ведь просил, — он вздохнул и устало потер глаза. Слышать голос любимого человека приятно, он заглушает на некоторое время тоску. Но итог всегда ясен — будет больно. — Ёнхи, ты хоть о детях думаешь? Кихо уже задается вопросами насчет твоего состояния. Прошло почти десять лет. Может, пора постараться отпустить? Легче сказать — сделать гораздо сложнее. Особенно, когда всё напоминает о первой любви. Дом, каждый угол в нем, двор, улица — весь город. Встретив его поздно ночью, сломленного, под дождем, сидящего на ступеньке возле круглосуточного магазина, Ёнхи не думала, что вся жизнь перевернется с ног на голову. — Я бы смогла отпустить… — она закусила дрожащую губу. — Если бы только знала что с ним. Он полетел учиться, я заставила его. Когда узнала, что беременна Кихо, все его надежды и планы рухнули, как карточный домик. Я лишила будущего, престижного университета в Штатах не по своей воле. — Бред, ты ни в чем не виновата, — Джейк, отвернувшись, отрицательно покачал головой. На его плечах огромный груз. Смотреть в глаза Ёнхи, зная правду — невыносимо. Сказать — то еще испытание. — Вы оба любили друг друга, иначе почему и Боа появилась? Я не встречал человека, который любил бы свою семью так сильно, как Чонсон. Сколько бы ни жалела ты, он отказался бы от своего будущего ради вас снова. — Чонсон никогда не жил ради себя. Ухаживал за неадекватными родителями, которые дальше бутылки соджу ничего не видели. Работал как проклятый, чтобы держать в доме еду, оплачивать счета. Когда я встретила его, он был в дырявых кедах… — Ёнхи разрыдалась, опустившись на мягкий диван. — Не забуду его эмоции, когда подарила ему новую обувь. В тот момент, утирая слезы с его щек, я себе дала слово, что он больше не будет плакать, — она схватилась за сердце и зажмурила глаза от острой боли. Джейк опустился на корточки и положил руки на ее колени. Каждый день, вот уже десять лет Ёнхи живет в таком состоянии. Он пытается вытащить ее из петли, но пока попытки не увенчались глобальным успехом. Джейк осмотрелся: на подоконнике толстый слой пыли, окна грязные, на полу хлебные крошки и волосы, на кухню он вообще боялся заходить. Кихо делал всё, что мог, но иногда не успевал. Он учился за двоих. И вся причина заключалась только в одном человеке. Для Ёнхи Чонсон был солнцем. И сейчас те яркие лучи, что пробивались сквозь задвинутые шторы, никак не освещали мир как прежде. — Я отвезу детей в школу и приеду обратно, — Джейк убрал прядь волос за ухо. — Возьму выходной сегодня. Вечером нам нужно поговорить. Ёнхи хотела спросить о чем, но Джейк ушел. Она же упала обратно на диван, взяла кнопочный телефон, нашла нужную запись и включила ее, ведь засыпала даже только под его голос.

·̇·̇·̇·̇·̇ •๑♡๑•୨୧┈┈┈୨୧•๑♡๑• ·̇·̇·̇·̇·̇

В комнате тускло горел свет. На столе стояла миска с остывшим раменом. На полу, прислонившись к двери шифоньера, сидел Чонсон, слушая крики родителей. У них ломка, алкоголь закончился, поэтому тарабанят и в его дверь, выпрашивая денег на бутылку соджу. Но он поджал колени к груди и закрыл уши, не желая слышать разного рода проклятия в свой адрес. Чонсон не мог понять, в чем он провинился, потому что жизнь с родителями кромешный ад. Посуда билась на части, ручку двери тянули вниз так сильно, что еще чуть-чуть, и она сломалась бы. Отец в последний раз ударил ногой в деревянную дверь, прежде чем уйти, сказав, что он — неудачная попытка аборта. Эти слова врезались в душу, пробрались до самого сердца и выстрелили, пронзив тело адской болью. Чонсон убрал руки, схватился за сердце и перевёл взгляд в окно, когда послышался стук. Первое желание — разрыдаться. Он это сделает, но только тогда, когда голова коснется колен Ёнхи. Чонсон завис, все органы как по щелчку пальцев перестали функционировать. Она прибежала к нему. Не стала задавать лишних вопросов, а просто прибежала, потому что сейчас лучше слов — это объятия. Ёнхи прижала его к себе, сползла вниз вместе с ним и заплакала вместе с ним. Боль Чонсона — ее боль тоже. Он не знает, что значит выбирать себя, свои цели. Вынужден жить рядом с людьми, которым откровенно плевать. В нем жил всё еще маленький Чонсон, мечтавший хоть на секунду ощутить материнскую и отцовскую любовь. Но они оба никогда не ответят взаимностью, а Ёнхи пыталась убедить его в этом. Гладила по вкусно пахнущим волосам, разбиваясь на части от каждого всхлипа. Для Ёнхи Чонсон — весь мир. Для Чонсона Ёнхи — вся жизнь. Он окончательно сломается в тот момент, когда пропадут ее прикосновения. — Мне жаль, — выпалила Ёнхи и ощутила, как он сжал пальцами бедро. Говорить о непутевых родителях — идея не из лучших, поэтому она больше ничего не добавила. Чонсону нужно забыться. Чонсону нужен тот, с кем боль — давно забытое чувство. Он кулаком утер слезы, поднялся с пола и прислонился обратно к шифоньеру. Закрыл глаза и болезненно улыбнулся. — Твоя улыбка такая красивая, Чонсон-и, — Ёнхи приблизилась к нему и положила руку на щеку, повернув голову к себе. — Каждый раз любуюсь. — А я каждый раз задаюсь вопросом, как во мне что-то может привлекать, — Чонсон усмехнулся, смотря в ее карие глаза. В них лучше него никого не было. — Ты. Меня привлекаешь ты. И я люблю тебя, просто потому что это ты. Всегда будешь только ты. Сердце пропускало удар как в первый раз. Чонсон подался вперед и оставил поцелуй на родных губах, исцеляясь. Чхве Ёнхи заклеивала его раны пластырем. Он целовал ее нежно, наслаждаясь каждой секундой ее присутствия. — Опьяненные любовью, мы пытались найти чуда, — отстранившись, запел Чонсон. Ёнхи вздрогнула от неожиданности и быстро накрыла его губы рукой. Если родители услышат, то очередного скандала не избежать. — Наедине с любовью, словно мир исчез, — продолжил он, когда она ослабила хватку. — Тебе не нравится, как я пою? — Твой голос — лучшая колыбельная. Но меня немного смущают твои родители. Давай полежим? — Ёнхи погладила его по волосам и чмокнула в губы. Но Чонсон не послушался. Сегодня он, казалось, хотел нарушить все правила. Прижался снова к ее губам, положил руки на бедра и притянул к себе, затем усадив на колени. Он жадно толкнулся в ее рот языком, грудью прижался к дрожащему телу, желая быть как можно ближе этой ночью. Но страх не позволял окольцевать шею, ответить на поцелуй с такой же жадностью, ведь Ёнхи никогда прежде дальше прелюдий не заходила. — Чонсон-и, — мягко отстранилась она, положив руки на грудь, — я… боюсь немного. — Я не обижу тебя, — его теплые пальцы пробрались под белую футболку и коснулись спины. Ёнхи забыла как дышать. — Ты доверяешь мне? — губы оставили поцелуй на шее, выше — на щеке, выбив тихое согласие. Тогда Чонсон потянул вверх футболку, положил на пол и вновь поцеловал припухшие губы. Мягкая кровать скрипнула под их весом. Чонсон аккуратно уложил Ёнхи и быстро подложил под голову подушку. Ее комфорт — превыше всего, поэтому он и свет выключил, оставив, только тускло горящую настольную лампу. Невесомо, нежно касался бледной кожи, словно одно неверное действие могло навредить. Губы его изучали шею и ключицы, а пальцы вытаскивали пуговицу на джинсах из петли. Ёнхи дышала через раз, внимательно наблюдая за Чонсоном, который стягивал последний элемент одежды вниз. — Всё еще боишься? — он навис над ней, убрал прядь каштановых волос за ухо и прислонился к лбу. — Я боюсь лишь того момента, когда перестану чувствовать твою любовь. — Этого никогда не случится.

·̇·̇·̇·̇·̇ •๑♡๑•୨୧┈┈┈୨୧•๑♡๑• ·̇·̇·̇·̇·̇

Ёнхи прежде никогда не видела себя такой измотанной: грязные волосы, сыпь на лице, впавшие щеки и искусанные губы. Неприятно было признаться самой себе еще в том, что и зубы она чистила три дня назад. Вся одежда провоняла потом, ей уже неделя. Ёнхи чувствовала слабость — ничего не хотелось делать. Ёнхи испытывала апатию — ничего не интересовало как прежде. Она выдавила на щетку мятную пасту и начала вяло чистить зубы, смотря на свое отражение, которое вызывало лишь отвращение. После потери Чонсона всё потеряло смысл. Лучше бы он в ту ночь ничего ей не обещал. Ёнхи закинула в стирку всю одежду и подготовила для себя бодрящую ванну. Вода была не сильно холодной, но отвыкшее тело дрожало. Она поджала колени к груди и шмыгнула носом, посмотрев в небольшое окно напротив. Небо голубое, солнце сияет так же ярко, как в тот день, когда Чонсон признался в любви. Но Ёнхи не видели этих ярких красок. Она вздрогнула, когда скрипнула дверь, и повернула голову. Джейк стоял с полотенцем в руках, смотря куда угодно, но не на нее. — Заходи. Джейк вздохнул. Снял пиджак, положил на стиральную машину и встал позади Ёнхи, закатав рукава белой рубашки до локтя. Он присел на край ванны, оглядел подругу, которая уткнулась носом в колени, и понял, что она просидела бы так долго, если бы он в итоге уехал на работу. Без лишних слов Джейк взял лейку, настроил воду и прикоснулся к волосам Ёнхи пальцами. Хорошенько их намочил, выдавил на руку шампуня с ароматом персиков и начал мыть голову. — Я знаю, что тебе нелегко, — с тяжелым сердцем начал разговор Джейк. — Но нужно с этим что-то делать. Над Кихо в школе смеются, учителя говорят, что безродный, и не обращают внимания на то, через что он проходит. Боа и вовсе дерется с одноклассниками. Послушай, — он наклонился вниз, чтобы видеть ее лицо, и продолжил, убрав с лица прилипшую прядь волос: — Они не заслужили проходить через то же дерьмо, что и их отец. — Хочешь сказать, что я плохая мать? — абсолютно безэмоционально спросила Ёнхи, смотря всё еще в окно. — Прости, я понимаю, о чем ты говоришь. Но мне безумно сложно, — она повернулась к нему и позволила слезе покатиться вниз. — Я вижу, что им сложно, но… всё кажется таким трудным. — Кихо и Боа были слишком малы, когда Чонсон исчез, на тебя свалился огромный груз. Ты справилась со всем, но сейчас ты им нужна так же сильно, как и тогда. Ты не плохая мать, Ёнхи, нам просто нужно постараться справиться со всем. Я буду рядом, — Джейк одним взглядом пытался вселить в нее надежду, заранее понимая, что та правда, которую он скрывал в себе, размажет ее. — Об этом, — она всхлипнула, — ты хотел поговорить? — Нет… об этом чуть позже, — Джейк улыбнулся, однако совесть втыкала острые ножи и в его израненную душу. Джейк помог ей принять душ, высушить волосы, и теперь они стояли на кухне, лениво убирая мусор, протухшую пиццу с картошкой и грязную посуду. Смотря на широкую спину Джейка, Ёнхи вспомнила день, когда Чонсон накопил деньги и снял этот дом. Губы тронула еле заметная улыбка, они даже фотографию на память сделали, когда она была на восьмом месяце беременности.

·̇·̇·̇·̇·̇ •๑♡๑•୨୧┈┈┈୨୧•๑♡๑• ·̇·̇·̇·̇·̇

Машина остановилась напротив небольшого двухэтажного дома. Ёнхи не понимала, что они тут делали, она вообще планировала поехать в больницу на скрининг, а Чонсон, который улыбался и смеялся как ребенок, притащил ее в Сувон показать сюрприз. Она вложила ладонь в его руку, когда открылась дверь, и со стонам встала на ноги. Спина жутко болела, ноги отекли и стоять то еще испытание. — Мы надолго? У меня запись к врачу. Надо посмотреть, перевернулся ли малыш. Если не поеду, то мама опять назовет нас безответственными родителями, — Ёнхи вздохнула, погладив спину, и взяла Чонсона за руку. — Что мы тут делаем? — Есть ли хоть какие-нибудь предположения? — его распирало от радости, не терпелось выложить всё, но хотелось держать интригу. — Это мой вам с малышом подарок. Ёнхи нахмурилась, всё еще не понимая, что происходит. Тогда Чонсон указал на дом и достал из кармана джинсов ключи. — Я снял его для нас. Мы ведь теперь семья. Весь мир словно задрожал. Ёнхи накрыла губы рукой и сделала несколько шагов вперед, осматривая дом: темно-коричневая крыша, только покрашенный фасад молочного цвета, забор такого же оттенка, идеально скошенный газон и качели. Ёнхи прикусила губу, чтобы не разреветься, дрожащим пальцем указала снова на дом, одним взглядом спрашивая, серьезен ли он. — Я сам до конца в это не верю, но сегодня я заплатил за три месяца. Ёнхи, — Чонсон с улыбкой обхватил ее лицо руками, — совсем скоро я выкуплю его. Буду работать, но обеспечу тебя жильем, чтобы ты жила спокойно. — Но… откуда деньги? — Не думай об этом. Это моя забота, — он оставил короткий поцелуй на губах и снова повернулся к дому. Ёнхи видела в глазах Чонсона гордость за самого себя. Ее родители унижали открыто, называли его отребьем высшего сорта, но он терпел, потому что любил Ёнхи. — Внутри тоже недавно провели ремонт, осталось только детскую обустроить и вещи наши перевезти. Джейк одолжил нам машину для этого. — Мне кажется, что я лишаю тебя будущего, — Ёнхи, шмыгнув носом, повернулась к Чонсону. — У тебя могла быть совсем другая жизнь. Я свалилась как снег на голову с этой беременностью. — Послушай меня, — он, вздохнув, взял ее за руку и улыбнулся снова, забрав все сомнения и мысли. — Я погибал, пока ты не появилась в моей жизни. Ты подарила мне смысл. Научила заново жить. Поэтому никогда не думай о том, что лишила меня чего-то. Ты даже не представляешь, насколько сильно я счастлив сейчас, — Чонсон рассмеялся, искренне, впервые за долгое время. И того пылающего огня в его глазах Ёнхи никогда еще не видела. — Предлагаю запечатлеть это! — он полез в карман за камерой. — Нет, я даже макияж не успела сделать! Я поправилась еще, не хочу видеть свои пухлые щеки! — она протестовала, пока Чонсон целовал, надавливая на слабое место. — Ты у меня самая красивая. Быть красивой и любимой в глазах Чонсона — единственное, о чем она мечтала. Прижалась к нему, положила голову на плечо и улыбнулась, смотря в камеру — смотря на свою любовь.

·̇·̇·̇·̇·̇ •๑♡๑•୨୧┈┈┈୨୧•๑♡๑• ·̇·̇·̇·̇·̇

Удивительно. Прошло десять лет, а кажется, что это было совсем недавно. Ёнхи пальцами погладила висящий на холодильнике снимок. Только бы знать что с ним. Она хочет выдохнуть, обжечься от любой правды, но освободиться. Джейк закрыл дверь холодильника, выбросив все испорченные продукты. Перед ним стыдно, он возится с ней и детьми, не жалуется, но Ёнхи видит и понимает, что ему сложно. Сколько бы она ни просила уйти он упрямо приближался всё больше. — Надо в магазин за продуктами съездить, заодно прикупить средства для уборки, — Джейк завязал узел на пакете с мусором, сполоснул руки и присел, устало вздохнув. Его взгляд бегал, ногти царапали стол, а зубы кусали губу. Было видно, что он нервничал, но севшая рядом Ёнхи не могла понять, почему. — Есть ли то, что ты не смогла бы простить? Она хорошо подумала, опустив голову. Как и любой человек не терпит ложь, но бывают и такие моменты, когда необходимо соврать. Ёнхи в итоге ничего не ответила, пожала плечами, чем еще больше усложнила задачу. — Мне безумно сложно… это медленно съедало каждый мой орган, словно прогрессирующая болезнь, — Джейк вскинул голову и закрыл, мотнув головой. — Нет, это оказалось слишком сложно. — Ты о чем? — Ёнхи оживилась, напряглась, почувствовав и на себе всё его волнение. — Что случилось? — Он молчал, жалел, что вообще начал этот разговор. — Джейк! — Ёнхи, я не говорил лишь потому, что он сам этого не хотел. Прости меня, пожалуйста… Господи! — он заплакал. — Пожалуйста, прости меня! — Джейк встал из-за стола, достал из кармана брюк телефон и протянул ничего непонимающей Ёнхи. — Я буду в соседней комнате. Он ушел, оставил ее наедине, плотно закрыв дверь. Ёнхи опустила взгляд на знакомый смартфон, а когда загорелся экран, перестала дышать. Это телефон Чонсона, а на обоях маленькие Кихо и Боа. Ёнхи быстро смахнула пальцем вверх и увидела аудиозаписи, коих было очень много. Пролистала вниз и сердце тотчас пропустило болезненный удар, потому что последняя запись сделана в день рождения Боа, девять лет назад. Ёнхи занервничала, положила телефон и сжала вспотевшие кулаки, не решаясь включить первую запись. Оказалось, взглянуть правде в глаза тоже очень трудно. Но, закрыв глаза, она таки провела пальцем по экрану, и в следующую секунду послышался до боли знакомый голос. «Моя любовь, привет. Не знаю, сколько уже прошло времени, смог ли вообще Джейк продержаться. Если нет, то постарайся его понять. Я взвалил на него такую ношу, он сам, наверное, чуть с ума не сошел». Он рассмеялся, а Ёнхи тотчас разрыдалась, соскучившись по его смеху. Казалось, что он рядом, стоит прямо за спиной. «Я заслуживаю звания самого главного эгоиста в этом мире. Но я принял решение не быстро, мне понадобилось больше времени, чем я думал. Не было ни дня, чтобы я не вспоминал о тебе, о наших прекрасных детях. Прости, что вот так пропал, но я не мог по-другому… не мог смотреть на вас и понимать, что вижу в последний раз». Уши заложило. Ёнхи перестала плакать. Она замерла, слушая дыхание и еле слышные болезненные стоны Чонсона. Это шутка?.. Сон? «Я долго мучился со слабостью, с тошнотой, позже к ним прибавились обмороки и чувство тяжести в груди. Сначала я думал, что это я просто устал или работа на фабрике подкосила здоровье. Может, гемоглобин упал, железа недостаточно в крови. После рождения Боа я решил провериться, мне выдали результаты анализов, и кардиолог вынес заключение. В тот момент мне показалось, что вынесли смертный приговор, что я поднимаюсь на эшафот, а не спускаюсь вниз, держа в руках бумагу с диагнозом». Душу беспощадно кромсали слова, а сердце, казалось, остановится, стоит услышать диагноз. Неужели это правда? Неужели он в одиночку справлялся со своей болью? Ёнхи уничтожала одна мысль об этом. «У меня ишемическая болезнь сердца. Как мне сказал врач, она давно прогрессирует, но сейчас активнее. Боли невыносимые, я не хотел, чтобы ты смотрела на меня и страдала от того, что ничего не можешь сделать. Для детей это большой стресс. Прости, что поступил так, но будь я рядом таким — было бы еще хуже. Я сейчас не в Штатах — я в центральной больнице Сеула. Я соврал, в тот день я не обустраивал свою комнату — я сидел на койке выделенной палаты и ждал медсестру с капельницей». — Нет, это не правда! — закричала Ёнхи, смотря на чертов телефон. Это не Чонсон, кто-то просто неудачно решил пошутить. — Он не мог просто так взять и уйти! — она вскочила с места, взяла пустой графин и бросила в стену. К ногам упала фотография в раме — они все вместе, счастливые, не знающие, что такое боль и потеря. — Ты не мог так поступить со мной! Не мог! — Ёнхи наступила на осколки, закрыла глаза от боли и сползла по стене вниз. — Ты не мог… В комнату ворвался Джейк. Увидел капли крови, осколки, на которых она сидела и сорвался с места. Ёнхи закричала, отбросив его руки, мотнула головой, зарывшись пальцами в волосы, шепча имя Чонсона. Она не соображала ничего, не чувствовала ничего. Взяла осколок с пола и сжала в руке, но Джейк, несмотря на протесты, разжал пальцы и прижал к себе, ногами и руками окольцевав ее тело. Ёнхи билась в истерике, но он никак не отреагировал, крепко держа. — Это не правда. Мой Чонсон-и…

·̇·̇·̇·̇·̇ •๑♡๑•୨୧┈┈┈୨୧•๑♡๑• ·̇·̇·̇·̇·̇

В гостиной невыносимо жарко. Палящее солнце и внутри дома не щадит. Бросив в ведро с водой тряпку, Ёнхи простонала от боли в спине и легла на диван, задыхаясь от жары. Вокруг всё в пыли, решила прибраться ради здоровья ребенка, однако ее надолго не хватило. Нет даже намека на ветер, на дождь. В гостиную забежал запыхавшийся Чонсон, весь потный и уставший, держа в руках вентилятор. Он убирался в подвале, выкидывал ненужные вещи и заодно спускал вниз мебель хозяев, потому что купил новую. Включил максимальную скорость, взял с журнального стола масло и присел на диван, потянув вверх промокшее платье Ёнхи. — Я ведь сказал, что сам уберусь, — недовольно пробурчал Чонсон, вылив немного масла на руку. — Понимаю, что ты хочешь помочь, но мне не трудно. Позаботься о себе и о нашем малыше, с остальным разберусь я. — Чонсон-а, ты работаешь каждый день, в выходные тоже не отдыхаешь. Это я хочу ухаживать за тобой, — Ёнхи захныкала, закрыв лицо ладонями, — а получается наоборот. Однако Чонсон лишь рассмеялся на ее слова, аккуратно поглаживая спину. Он делал массаж каждый день, чтобы хоть как-то помочь избавиться от боли. Ёнхи вот-вот должна была родить, тогда она сможет выдохнуть. Ему несложно, Чонсон готов убраться еще в нескольких подвалах, чтобы семья ни в чем не нуждалась. Ёнхи носила его ребенка, и он видел, как ей трудно даже сесть. Поэтому, продолжая улыбаться, поцеловал ее в живот, как кот после прижавшись щекой к плечу. — Ужин приготовлю я, и даже не смей возражать! — Ёнхи легла на спину, чувствуя легкость в спине после массажа, и раскрыла руки для объятий, несмотря на жару. И потным, и грязным — она любила его любым. — Что хочешь? — Пасту с курицей. Если не сможешь приготовить, то мы можем разогреть пиццу из морозильника, — Чонсон, смотря в глаза Ёнхи, снова улыбнулся, испытывая разрывающее на части счастье. Порой он даже не знал, как словами описать свою любовь к Ёнхи. Просто молча смотрел, любовался ею, ведь в его глазах идеальнее и красивее не было никого. Она — вся его жизнь. — Он опять за свое. Что люди скажут? Чхве Ёнхи кормит своего мужа полуфабрикатами? Не убирается, валяется целый день на кровати? — она надула губы, указательным пальцем играя с цепочкой на его шее. — Я хочу быть для тебя хорошей женой и не менее хорошей матерью. — Мне плевать на мнение людей. Ты забыла о том, как поздно ночью прибегала ко мне с контейнерами еды, в отсутствие родителей помогала с уборкой, как ухаживала, когда я болел, да ты даже купала меня, когда я сломал руку. Ты была рядом и помогала, когда я нуждался в этом, а сейчас настала моя очередь. Мне достаточно того, что ты даришь свою любовь и заботу. Большего мне не надо. Моя девочка самая лучшая на свете. — Я люблю тебя, Чонсон… очень сильно. И этого ему было достаточно. Всегда.

·̇·̇·̇·̇·̇ •๑♡๑•୨୧┈┈┈୨୧•๑♡๑• ·̇·̇·̇·̇·̇

Десятая аудиозапись. Ёнхи успокоилась, выпила три таблетки успокоительного и сидела у себя в комнате, слушая в наушниках голос Чонсона. Возле ее ног спал уставший Джейк. Он убрался во всём доме, сходил в магазин за продуктами, приготовил ужин, затем поехал за детьми, покормил их, сделал с ними домашнее задание, не пуская к ней, а уложив их спать, сам же упал на кровать и сразу уснул. Шмыгнув носом, Ёнхи вынула из ушей наушники, подползла к Джейку и первым делом скинула с ног тапочки вместе с носками на пол. Затем аккуратно уложила его на спину, расслабила галстук на шее, расстегнула несколько пуговиц на рубашке, подложила под голову подушку и накрыла одеялом. Он сделал для нее слишком много. Чувствовал ответственность из-за правды, которую пришлось скрыть и всё это время был рядом. И Ёнхи не злилась на него. Она ему благодарна. На очереди была одиннадцатая запись. Чонсон прогуливался по городу. «Сеул всё же прекрасен. Я всё мечтал переехать сюда из Итэвона, но в итоге выбрал Сувон. Там-то и началась вся наша история. Я купил шоколадный коктейль — твой любимый. Сижу сейчас в парке Намсан и смотрю на играющих детей. Мое сердце разрывается на части от тоски по тебе и по нашим детям. Боа так любила будить меня на завтрак, всегда говорила, что готовила она, а ты хвалила приготовленные собственными руками блюда, словно наша маленькая принцесса и правда проторчала на кухне с раннего утра. А Кихо… То, как он показывает свою любовь поступками… я вижу в нем себя. Он станет для тебя опорой и поддержкой. Они оба. Сказать правду будет сложно, но лучше сейчас. Прости, что взвалил на тебя эту ответственность». Ёнхи впервые злилась на него так сильно. Она не думала о той ответственности, о которой он без остановки твердил. Сердце сжималось в тиски от одного понимания, что он в одиночку справлялся со всем. И это единственное, на что она злилась. «Знаешь, когда лежишь в больнице и питаешься их невкусной стряпней, всегда хочется даже того, чего ты раньше не переносил или никогда не пробовал. Сегодня утром мне захотелось супа из говяжьих костей. Ты так вкусно его готовила. Джейк приготовил сам и привез мне, но это совсем не тот суп, который готовила мне ты. Я скучаю, каждый день тоскую по вам, моя Ёнхи». Слезы опять предали, но благодаря успокоительным она держалась более менее хорошо. Суп — первое приготовленное ею блюдо. Ёнхи не забудет ту ночь, когда Чонсон упал в голодный обморок. В доме есть было нечего, до зарплаты еще неделя, а просить помощи он не привык. Поэтому она, разобрав самостоятельно тумбочку, привела его домой, чтобы собрать заново. Заодно и покормить. Послышался вздох. Ёнхи убрала телефон и перевела взгляд на Джейка. Он встал с кровати, задвинул шторы и открыл окно, руками уперевшись в подоконник. В комнате было прохладно. А это означало лишь то, что его что-то гложет. Она последовала примеру Джейка, встав рядом с ним. Луна сияло ярко, казалось, что была ближе к земле, а звезды вокруг придавали больше сказочности. — Что с тобой? — тихо спросила Ёнхи, посмотрев на напряженное лицо Джейка. — Думал, что станет легче, если расскажу, но нихрена подобного. Совесть всё еще мучает после… — он повернулся к ней, и она всё поняла. Не его одного беспокоило произошедшее. — Я воспользовался тобой. — Нет. Я сама этого хотела. Мне было одиноко. Это я предала Чонсона, а не ты. — Ты нуждалась в любви и тепле, не вини себя ни в чем. — Тогда получается, что это я воспользовалась тобой. Джейк рассмеялся тихо и выпрямился, затем, повернувшись к ней, присел на подоконник, откинулся чуть назад, высунув голову в окно, а Ёнхи быстро вцепилась пальцами в его плечи, испугавшись, что он упадет, и сама же опустилась рядом. — Спасибо тебе, — коротко посмотрев на него, выпалила Ёнхи, и Джейк только кивнул, смотря на свои руки. Он толком не построил и свою жизнь, постоянно находясь рядом с ней с тех пор, как исчез Чонсон. Джейк одарил только кивком, но Ёнхи знала и видела, что ему хотелось сказать больше. — Осталось всего лишь несколько записей… ты ведь знаешь конец? — спросил аккуратно, окинув ее нежным взглядом. — Зная правду, ты сможешь встать на ноги? Вновь стать заботливой, любящей матерью для своих детей. — Все эти десять лет я жила с надеждой, что он вернется. Я приду в себя. Чонсон с ума бы сошел, увидев всё, что творится. Я постараюсь отпустить его, но вряд ли когда-нибудь смогу забыть. — Его невозможно забыть. И он прав. Шим Джейк как всегда прав.

·̇·̇·̇·̇·̇ •๑♡๑•୨୧┈┈┈୨୧•๑♡๑• ·̇·̇·̇·̇·̇

Длинные пальцы Чонсона коснулись струн электрогитары. Он заиграл, тряся головой и всеми частями тела. Ёнхи лежала на кровати, смотрела на счастливого мужа, который впервые за долгое время взял в руки любимый инструмент, и слушала его приятный голос. Только час назад вернулся уставший с работы и решил устроить ей небольшой концерт, чтобы она полюбила Бон Джови так же сильно, как и он. — Я буду любить тебя всегда, малышка. И я буду рядом с тобой всегда. Я буду рядом, пока не погаснут звезды, пока не разверзнутся небеса и не перестанут рифмоваться слова, — запел Чонсон, глядя прямо в глаза смеющейся Ёнхи. Он не просто человек, которого она любила такой же любовью в ответ. Пак Чонсон — золото. Один такой во всей Вселенной. — Я знаю, что когда буду умирать, буду думать о тебе. И я всегда буду любить тебя. Ёнхи похлопала ему, присела, положив одну руку на живот, а затем свесила ноги вниз, чтобы встать. Живот неожиданно начало тянуть, но она всё равно встала и подошла к Чонсону, который всё еще играл на своей гитаре. Как восходящая рок-звезда. И мысль, что это она его удержала от воплощения мечты, убивала Ёнхи. Хотя сам он не жалел ни о чем. Никогда. — Если бы ты попросила меня заплакать — я бы сделал это. Если бы мне сказала умереть — я бы умер. Посмотри на меня. Нет ничего, чего я бы не сделал ради возможности сказать тебе эти слова. Ёнхи замерла, широко раскрыв глаза. Улыбка с лица пала, ее в ту же секунду бросило в холодный пот. Чонсон, заметив столь быстрое изменение в лице, отложил гитару и подошел к ней ближе, положив руки на плечи. — Радость моя, ты в порядке? — Чонсон-а, кажется, у меня отошли воды. Теперь от удивления расширились глаза Чонсона. Он глянул на лужу под ногами и забил тревогу. Схватил с тумбочки телефон с ключами от машины, стоявшую на полу слева от двери сумку, которую Ёнхи собрала вчера ночью, словно чувствовала, что сегодня начнутся схватки. Они спустились аккуратно вниз, направились к машине Джейка. Он не забирал ее, всё твердил без остановки, что сейчас она им нужнее. И как же он был прав. Чонсон усадил Ёнхи в машину, занял свое место, вспоминая все прочитанные статьи, что делать в таких случаях. — Ты главное дыши, хорошо? — тронувшись с места, он положил руку на ее живот. — Сильно не нервничай, мы давно подготовились к этому моменту. Я рядом. Всегда. Ёнхи, закусив губу, не стала ни о чем говорить и откинулась на спинку сидения, тяжело дыша, взяв Чонсона за руку. Боль адская, невыносимая. И Слава Богу, что роддом находился буквально в пяти минутах. Ёнхи стерпит, закроет глаза на режущую боль, пока он рядом. — Я позвоню твоим родителям, — быстро бросил Чонсон, заехав во двор роддома. Его, наверное, всё еще пьют, не просыхая, они даже не знают, где он, с кем, жив ли вообще. — Пожалуйста, ничего не бойся, хорошо? Я рядом. Если понадоблюсь — прибегу сразу же и возьму тебя за руку. Слышишь? — помогая ей выйти из машины, шептал Чонсон. Волновался и переживал больше нее самой, но никогда не показывал этого. Как только они оказались внутри, подбежали медсестры, которые усадили плачущую от боли Ёнхи в коляску, и увезли. Он побежал за ними следом, разбиваясь на части от того, как она выкрикивала его имя и просила быть рядом. Чонсон сделал бы всё возможное, чтобы она никогда не узнала, что такое боль. Двери родильного зала закрылись, и он замер, схватившись за сердце от острой боли в груди, согнувшись. Чувство, что воткнули нож и повернули на триста шестьдесят градусов. Он ничего не слышал, кроме собственного дыхания, родильный зал напоминал комнату пыток, и Чонсон сорвался с места, к Ёнхи, но стоило чьей-то руки прикоснуться к плечу, как он остановился. Господин Чхве напоминал извергающийся вулкан. Впрочем, Чонсон не удивлен. Он ненавидел его, считал отбросом просто из-за того, что ему не повезло с родителями. Ненавидел за любовь к Ёнхи, что она бежала за поддержкой и утешением именно к нему. Но они так и не поняли, что Чонсон умел слушать, чувствовать и видеть. После новости о беременности родители лишь сказали, что это не их проблема и денег не дадут. Они выполнили свое обещание, ни разу толком и не спросили о состоянии малыша, а Чонсон мог до утра не спать, волнуясь о его состоянии. Для Ёнхи выбор слишком очевиден. — Где она? — сразу с агрессией начала госпожа Чхве, смяв в кулаке носовой платок. — Ты чего молчишь?! — закричав, она толкнула его, но Чонсон и бровью не повел на такое действие. — Рожает, — холодно бросил он, хотя вся душа кипела от злости на этих «хороших» родителей и от переживания за Ёнхи и малыша. — Разве уже время? — заданный господином Чхве вопрос стал последней каплей для Чонсона. Этот папаша не только игнорировал дочь всю ее беременность, но и не знал, на каком она сроке. Возможно, даже и не вспоминал о ней. — Ёнхи была на девятом месяце. Вы заработались? Или вам настолько сильно плевать на дочь? — сквозь стиснутые зубы выплюнул Чонсон, сжав кулаки. — Я позвонил вам только потому, что люблю ее, знаю, что она хотела бы вас видеть. Но ничего не изменилось. Вам как было плевать, так и будет. Чонсон с места не сдвинулся, когда господин Чхве влепил ему пощечину. Он сказал правду, которая пришла им не по вкусу, но ни о чем не жалеет. Только они. Поэтому Чонсон лишь усмехнулся, слизнув кончиком языка кровь с губы, и отвернулся, зашагав к только открывшейся двери родильного зала. Родители тотчас подбежали к вышедшей акушерке, начав расспрашивать ее о состоянии дочери и малыша. Госпожа Чхве просила впустить ее, но нуждалась Ёнхи совсем в другом человеке. — Господин Пак, — акушерка улыбнулась, — у вас родился здоровый мальчик, поздравляю. Ваша жена хочет вас видеть. Мы перевели ее в послеродовое отделение. — Послушайте! — встрял отец, от нервов сжимая кулаки. — Мы ее родители. — Прошу прощения, но мы не можем вас впустить. Госпожа Чхве просит мужа, о вас она не упоминала. Чонсон сорвался с места, игнорируя проклятия господина и госпожи Чхве. Он бежал к ней, чтобы наконец-то снять радостную маску и тоже побыть слабым. Его провели, впустили в палату, а Чонсон больше не мог идти, ноги словно к полу приклеили. Он смотрел на лежащую Ёнхи под капельницей, глядящую в окно, и не знал, что сделать, что сказать. Однако слезы сами покатились по щекам, когда она повернулась к нему и устало улыбнулась. Медленно перебирая ногами, он подошел к ней и опустился на стул рядом с койкой. Теплая рука Ёнхи коснулась щеки, пальцы смахнули капли слез. Чонсон ни разу за всё время беременности не плакал, не делился своими чувствами, а сейчас позволил себе открыться. И дело далеко не в нем самом. — Чонсон-а, — Ёнхи позвала его, поймала взгляд и снова улыбнулась, — поздравляю тебя. И он заплакал сильнее, взяв ее за руку. Ёнхи хотела бы встать, обнять его, но ей запретили. Она притянула к себе Чонсона и нежно поцеловала, чтобы хоть как-то забрать часть его боли. — Столько всего было в голове, когда ты исчезла за той дверью, — начал он, отстранившись. — Мне правда казалось, что я отдаю тебя на растерзание. Прости меня за всю боль. Я очень горжусь тобой, — Чонсон прислонился к ее лбу и погладил пальцами по щеке. — Ты у меня самая сильная. И мне кажется, — он коротко рассмеялся, шмыгнув носом, — что я влюбился в тебя еще раз. — Чонсон, я выгляжу сейчас ужасно. Не издевайся надо мной, — она тихо хихикнула и потерлась об его нос своим. — Вот бы ты хоть раз увидела себя моими глазами. Ты прекрасна, Ёнхи, — он взял ее за руку и поднес к губам, оставив поцелуй. — Все те девять месяцев я боялся… что не смогу оправдать твоих ожиданий, что делаю слишком мало ради нашего будущего, что… — Чонсон прикусил дрожащую губу, — что не смогу стать хорошим отцом. Всё думал, что буду похож на своего. — Я завидую нашему сыну, ведь он выиграл эту жизнь с таким отцом. Чонсон, никогда не сомневайся в себе. Дверь со скрипом открылась. Оба повернулись к вошедшей акушерке, которая держала на руках малыша. Чонсон потер ладони друг о друга, шумно сглотнул и сделал глубокий вдох, прежде чем взять его на руки. Такой крохотный, такой беззащитный. Сначала губы дрогнули в улыбке, а затем палату наполнил радостный смех новоиспеченного отца. Чонсон сел обратно, аккуратно, хорошо придерживая голову по указаниям акушерки, уложил малыша рядом с Ёнхи, которая сразу прижалась губами к его виску. — Стань таким же, как твой отец, мой сладкий, — прошептала Ёнхи, искрящимся взглядом смотря на сына. Она рассмелась, когда он маленькой ручкой схватил отца за палец. Чонсон улыбнулся, и Ёнхи только сейчас заметила разбитую губу. — Это отец сделал? — Не важно, — положив руку на затылок и притянув ее к себе, Чонсон коротко поцеловал Ёнхи и прислонился ко лбу, закрыв глаза. — Теперь уже ничего не важно.

·̇·̇·̇·̇·̇ •๑♡๑•୨୧┈┈┈୨୧•๑♡๑• ·̇·̇·̇·̇·̇

«Боль невыносимая, Ёнхи. Она отступает, но не дает насладиться спокойствием и снова накрывает меня. Мои руки дрожат, с каждым днём я чувствую, как лишаюсь контроля над своим телом, словно смерть стоит за закрытой дверью. Но я не хочу ее видеть… я хочу увидеть вас, обнять и снова сказать, насколько сильно люблю. Я ослаб, нет больше никаких надежд на лучшее, сил, чтобы терпеть это всё. Моя любовь, я думаю, что ты будешь делать без меня. Сможешь ли смириться с утратой. Справишься ли с детьми. Научишься ли жить без моей поддержки. Меня так мучают эти мысли. Мне казалось, что я смирился со своей судьбой, но чем больше я близок к смерти, тем сильнее хочу бежать от нее. Я чувствую себя таким беспомощным. Чувствую так омерзительно, что ушел, ничего не сказав тебе. Я обещал беречь тебя от боли, но сам же и причинил ее… Прошу, прости меня». Ёнхи отрицательно покачала головой, когда услышала его плач. Конец близок, слушать и дальше записи сложнее, но она не хочет останавливаться. Чонсон умер, так и не поделившись с кем-то своей болью. Ёнхи сжала руку сидящего рядом Джейка и дрожащим пальцем ткнула на экран, открыв последнюю запись, сделанную девять лет назад. Девять лет Ёнхи ждала его. Девять лет она жила, не зная о его смерти. «Бороться со смертью бесполезно, всё равно мы рано или поздно проиграем. Я надеялся, что она даст мне еще немного времени, но она не щадит меня. Сегодня я так и не смог встать с кровати, сердце бьется всё медленнее. Я думал о жизни, обо всём, через что я прошел. Знаешь, я правда ни о чем не жалею. Мне было семнадцать, когда я встретил свою первую любовь. Я отчетливо помню тот день, тот ливень, помню руку, что протягивала мне зонт. Эти карие глаза, смотревшие прямо в душу, отпечатались в памяти навсегда. Я хотел бы вернуться в прошлое и снова влюбиться в тебя. То лето было самым лучшим в моей жизни, потому что я встретил тебя, моя любовь. Я бы снова и снова прошел через всё это, чтобы впервые взять на руки Кихо и Боа. Люби их за нас двоих, Ёнхи. Ты всегда говорила, что я не жил для себя, не отдыхал, напрочь забыл о том, что такое спокойствие. Больше не переживай, я иду отдыхать. Я всегда буду любить тебя. Не отпускай руки, ладно? Смотри чаще в небо, я стану звездой, чтобы освещать твой мир. На этом я заканчиваю, Ёнхи. Навсегда, твой Чонсон-и». Весь мир замер. Он остановился для нее в тот же момент, когда душа Пак Чонсона покинула тело. Он унес вместе с собой часть и ее души. После правды ничего не изменилось, но дышать стало легче. Ёнхи не плакала, слез не осталось, в сердце образовалась огромная дыра. Руки Джейка прикоснулись к плечам и потянули на себя. Он прижал ее голову к груди без слов. Они сейчас ни к чему. Сейчас ничего не имеет значения. Когда-нибудь. Но не сейчас.