Замахнуться на невозможное

      Тьма опустилась на поселение быстрее, чем можно было бы ожидать. Расползлась, пожирая оранжевое закатное небо. Разогнала перепуганных работяг по домам. Скрыла собой эшафот.       Над мрачной одинокой площадью, как безмолвный строгий надзиратель, возвышалась гостиница, бывшая единственным двухэтажным зданием в округе. Лу Рид в самом начале заметила, что вся эта картина до смешного ироничная. Мол, сами местные существуют едва ли не впроголодь, ходят, понурив головы, но зато для «приезжих господ» отгрохали целые хоромы.       Марк ее заявление комментировать никак не стал, про себя решив, что со временем она на личном опыте поймет, что это вовсе не случайность, а закономерность, ничего даже близко ироничного в себе не заключающая. Деревни подобного типа: отдаленные, малонаселенные, бедные – все до одной похожи друг на друга. Тем, как всеми возможными способами пытаются обезопасить себя от вмешательства вышестоящих в привычный уклад жизни. Задобрить, умаслить. Метафорически выражаясь, расплыться в самой приторной из возможных улыбок. Чтобы проверяющие забылись, раздобрели и поскорее свинтили прочь, не тронув никого из коренного населения. Жили в таких местах, как правило, поколениями, и привычка не доверять власти, но при этом сквозь зубы под эту самую власть стелиться, когда того требует ситуация, передавалась внутри сообщества как бы с грудным молоком.       Причиной такого поведения всегда служило только одно чувство – страх. Тем не менее, по долгу службы опуская перипетии причинно-следственных связей, не имевших отношения непосредственно к делу, Марк оставил за собой право считать подхалимство самым неэффективным способом завоевать расположение. Местные, привыкшие поступать так уже давно (и, похоже, во многих прошлых случаях преуспевающие), его мнения не разделяли.       Правда, с учетом того, что на этот раз визит гостей из Нью-Пари состоялся вовсе не за рядовой проверкой, натянутая доброжелательность на лицах окружающих быстро сменилась озлобленной, вполне открытой ненавистью.       Сидя этим вечером у себя в номере, Жонсьер удивлялся тому, насколько молниеносно пролетел рабочий день. В сравнении с двумя предыдущими: жаркими и тянущимся, словно жвачка – этот оказался почти мимолетным. Да, ломать шеи не то же самое, что копаться в документации или допрашивать, но все-таки… какая поразительная разница. Когда вершишь судьбы, нет даже секунды на то, чтобы остановиться и обдумать случившиеся.       А вот постфактум мысли в голове так и носятся. Бегают по кругу. Давят с резью на глаза. Оседают грузной усталостью во всем теле.       Полчаса назад Марк уже закинул в себя таблетку от головной боли, но ожидаемого результата так и не получил. Лоб будто трещинами пошел. Вспышки были короткими, интенсивными. Острыми.       Нет, так совершенно невозможно сосредоточиться.       Отложив планшет, он решил, что закончит с отчетами потом, как только полегчает.       Хотелось впустить в душную комнату свежий воздух. И еще покурить. Особенно – покурить.       С этой мыслью он поднялся на ноги, поморщившись от того, с каким мерзким звуком старый обветшалый стул проехался по таким же старым и обветшалым половицам. Отошел к окну.       Фонари на улице горели тускло. Слабый керосиновый свет был неотъемлемой частью этой деревни, придавая каждой ее составляющей еще более унылый вид. В вопросе комфорта привередой Марк себя не считал (хотя та же Лу Рид из вредности часто любила оспаривать этот факт), но когда глаза и без того жжет, смотреть на полумрак очень неприятно.       Не задерживая взгляд на мутных световых пятнах надолго, он скосил глаза и уставился на небо. Нащупал в кармане брюк пачку сигарет, а свободной ладонью потянулся к створке окна.       Дернув защелку на себя, выругался под нос. Заело. Опять. Пришлось даже на время оставить затею с сигаретами, чтобы приложить больше усилий обеими руками. Вот только пользы все равно не вышло.       Скопившиеся внутри напряжение стало подозрительно похоже на раздражение. Боясь со злости свернуть оконную раму, Марк недовольно направился к двери. Получить дозу никотина во всех этих обстоятельствах ему хотелось просто титанически.       Минуя узкий коридор, Жонсьер вышел к лестнице. Скрипящие под его весом ступени нарушали тишину дома недолго, потому что поступь была торопливой, по-настоящему стремительной.       У выхода из гостиницы за стойкой дремал сын хозяйки. Не тревожа его, Марк выскользнул наружу, где не было больше никого. Лишь пустота улиц и долгожданный кислород.       В одиночестве, на крыльце, Жонсьер позвонил себе пару секунд постоять с закрытыми глазами. Дышать полной грудью стало приятно. Прилипшая к телу рубашка трепетала под слабыми порывами холодного от времени суток ветра. Головная боль, пусть и не прошла совсем, поутихла.       Насладившись коротким, но таким необходимым моментом перезагрузки, Марк наконец достал сигареты. Прежде чем прикурить, отметил, что осталась всего одна.       Дым тянуло на север. К еловому бору, наполовину сгнившему колодцу и дороге, ведущей прочь из деревни. Почему-то сейчас, вероятно, за неимением других, хоть сколько-нибудь стоящих мыслей, Жонсьеру вспомнилось, как по этой самой дороге его группа прибыла сюда несколько дней назад…       

***

      – Богом клянусь, если ты еще раз навалишься на меня, Андерсон, я придушу тебя этой же ночью!              – Угомонись, Рид! Нас трясет так, что я скорее думаю о том, как бы не вылететь из салона, чем о том, куда в следующий раз приземлится мое плечо…              Земля под колесами автомобиля была усыпана неровностями и валунами. От небольших, но резких перепадов высоты машину мотыляло из стороны в сторону. Ремни безопасности держали отряд на местах только условно – на самом же деле с поставленной задачей они совершенно не справлялись. Для того чтобы хоть немного придать своему положению статичности, Марк, сидевший на переднем пассажирском сидении, изо всех сил цеплялся за потолочный поручень; а кроме того, щурил глаза, потому что лобовое стекло нещадно таранили солнечные лучи.              Однако жужжание спорящих друг с другом подчиненных выводило даже больше качки и духоты. Не оборачиваясь назад, он отрезал:              – Отставить разговоры. Готовимся к высадке. Пункт назначения уже близко.              Ответом ему стала тишина. Негромкий, твердый приказ повис в воздухе пеленой напряжения. Одинаково вспыльчивые Рид и Андерсон умолкли, не решаясь перечить. Было ли дело в общей усталости, или в том, что его голос прозвучал даже слишком злобно, Марк точно не знал.              Вскоре впереди в самом деле показались первые неказистые, маленькие домики, выглядывающие из-за массивных еловых деревьев. К счастью, въезд в поселение, в отличие от дикой, почти непроходимой лесной тропы, оказался более-менее облагороженным. И все равно – большому черному внедорожнику было непросто протискиваться по здешним узеньким улицам.              Из жилищ повыскакивали озадаченные зеваки. Кто-то просто проводил автомобиль недоуменным взглядом, кто-то тут же юркнул обратно в дом, перепуганный прибытием внезапных гостей, а кто-то даже попытался остановить движение, размахивая руками и преграждая путь. Фарук, ведущий машину, разгонял мешающих просто, но эффективно: резким, ревущим сигналом гудка.              На противоположной окраине поселения внедорожник затормозил. Массивные двери со всех его сторон открылись с синхронным скрежетом, и в следующее мгновение наружу посыпались все как один грузные фигуры с автоматами наизготовку.              Шестеро бойцов. Каждый, словно тень следующего. А впереди те, кому они подчинялись беспрекословно, по одному только шевелению губ или молчаливому кивку головы – мужчина и девушка. Внешне столь непохожие друг на друга во всем остальном, эти двое имели одинаково решительную походку.              Нацелившись на один из домов, они оба больше не замечали ничего: ни криков случайных прохожих, пытающихся выяснить, в чем дело; ни палящего жара полуденного солнца, из-за которого еще пять минут назад каждый из них глубоко внутри себя сыпал проклятиями; ни даже эха от собственных шагов.              Были только намерение непременно покарать, двадцать метров от машины до двери и инквизитор и телекинетик, вышагивающие твердой поступью плечом к плечу.              На полпути боевой отряд разделился пополам. Одна его часть осталась на прежних позициях, а вторая чуть выступила вперед, огибая строение со всех сторон. Базовая тактика штурма, позволяющая отрезать пути к отступлению или поймать тех, кто этими путями решил бы воспользоваться, завидев группу захвата из окон.              Не церемонясь, Лу выставила перед собой руку с распахнутой веером пятерней и сорвала дверь с петель одним уверенным рывком. Повиснув в воздухе на совсем короткое мгновение, она тут же с грохотом рухнула на пыльную землю.              Фарук влетел внутрь первый, следуя давно выученной последовательности действий в таких ситуациях. Валяющееся у теперь свободного прохода препятствие в виде смятого куска древесины под своим весом он даже не почувствовал.              Затем вошли Жонсьер, Рид и еще пара солдат. В соответствии с ожиданиями в доме находились все подозреваемые. Один из них, русоволосый мужчина средних лет, спокойно сидел на диване в гостиной, и лицо его выглядело так, словно он только и делал, что ждал облавы. Если вы когда-нибудь видели смирение, смешанное с остатками ненависти, то прекрасно знаете, что это за выражение. Двое других: темнокожий молодой парень и уставшая на вид морщинистая женщина, чуть постарше первого мужчины, обнаружились в соседних комнатах.              Когда солдаты под дулами пушек вывели их к остальным, стало ясно: по дорожным сумкам, зажатым в дрожащих руках, и взъерошенному внешнему виду – они оба, в отличие от своего подельника, сидеть на месте точно не собирались.              – Периметр чист, – прошипел в гарнитуре, в последнее время словно приросшей к ушам и Лу и Марка, голос Джерома Андерсона.              – Принято. Ждите у входа, – скомандовал Жонсьер.              Задержанные смотрели на отряд исподлобья. Обреченно, но уже почти без страха. Кажется, осознание своего положения ввело каждого из них в ступор.              Впрочем, прозвучавший следом приказ инквизитора заставил их вздрогнуть.              – Господа, именем церкви Единства, вы арестованы. Прошу за мной. Ах да, руки желательно держать так, чтобы я видел, что они свободны…              Внезапная доброжелательность и мягкость озадачила преступников. Не удивлены были только те, кто пришел с Марком. Все его подчиненные назубок выучили стиль работы Жонсьера и знали, что за пряником обязательно последует кнут.              – За́ голову!              Женщина и парень тут же бросили свои сумки и послушались. Третий подозреваемый тоже. Разве что сперва он еле заметно дернул уголки губ в короткой усмешке – вероятно, ему понравилась форма психологического давления, излюбленная Жонсьером. Как потом выяснилось, потому что сам месье Гюнал только этим и жил.              Наконец, все действующие лица покинули дом. На улице по-прежнему стояла безветренная жара. Правда, прибавилось зрителей. Вокруг столпилась, по ощущениям, половина деревни.              – Что происходит?!              – Смотри, у них Мустафа…              – Беспредел!              – Прошу, сохраняйте спокойствие, – заглушил нарастающую панику Фарук. Его тяжелый, басистый голос в сочетании с внушительным внешним видом подействовали как надо.              В компании свиты сопровождающих к арестантам и отряду торопливой трусцой направлялся человек, которого Марк узнал сразу, еще издалека. Чтобы не продолжать сеять хаос, он счел, что разговор, за которым пожаловал председатель, лучше провести с глазу на глаз. Коротко кивнув Фаруку, попросил:              – Следи за обстановкой.              А затем кивнул уже Рид. Вместе они отошли на несколько метров. Лу держалась немного позади, скрестив руки за спиной. Со стороны она часто выглядела как член личной охраны. Немногие за пределами столицы знали, что по большому счету это правда.              Просто обычно охраняла Рид Приора. Охраняла хорошо, на совесть. Но только этой должностью насытиться не могла, хоть и перетащила некоторые устоявшиеся рабочие привычки в выездную практику.              Еще одна правда заключалась в том, что охранница Иво Мартена по совместительству была протеже Марка Жонсьера. Не то чтобы официально или на словах – Приор никогда не отстегивал приказ о том, что половина его охранного состава переходит под крыло конкретного инквизитора – но на деле так и было.              Рид сама просилась в командировки. Рвалась работать, учится ремеслу дознания, практиковаться и грызть-грызть-грызть дела одно за другим. Марк не возражал. Упорство и преданность делу в людях он ценил высоко, поскольку сам был столь же дотошен в вопросе службы. К тому же в обучении нового поколения специалистов, в преемственности скрывалось и нечто приятное – ощущение единения, уважение, чувство, что твое призвание не канет в никуда после того, как ты сам отойдешь от дел.              А с Лу Жонсьер со временем неплохо поладил. Узнал с разных сторон, в разных, напряженных и опасных ситуациях, и ему пришлось признать, что он ей доверяет и даже в некотором роде симпатизирует. Как товарищу, почти как другу.              Так что да, Рид определенно точно считалась его протеже. Всеми окружающими коллегами и в глубине души – самим Марком.              И вот они подошли к председателю совета деревни. В дороге, изучая досье местных власть имущих, чтобы понимать, с кем примерно предстоит иметь дело, Лу, глядя на фотографию его лица, назвала советника «крысиной мордой». При ближайшем рассмотрении этих черт вживую, Марк про себя отметил: такое описание более чем уместно. Впрочем, рано еще было делать выводы.              – Месье Бернар, добрый день. Меня зовут Марк Жонсьер. Это Мадемуазель Лу Рид. Инквизиция Церкви Единства, – тут оба выверенным движением достали свои айди-карты и продемонстрировали их ошарашенному главе. – Просим прощения, что посеяли панику. Но дело не терпит отлагательств.              – Р-разумеется, Месье. Пониманию. Позвольте спросить, в чем, собственно, беда? Что такого Мустафа и Виктория натворили?              – В полной мере, Месье Бернар, нам это только предстоит выяснить. Прежде всего необходимо обыскать дом подозреваемых, а их самих – допросить. У вас здесь найдется свободное помещение для их временного содержания?              – Конечно-конечно! Пойдемте, я провожу Вас в наш полицейский участок… – советник суетливо засеменил куда-то вправо по улице; проходя мимо своего отряда, следом за ним, Жонсьер жестом остановил Фарука, который, судя по всему, уже отдал приказ остальным выдвигаться. – Просто не верится. Месье, я, между прочим, своими собственным руками роды у их матери принимал. Оба раза, представляете!.. А теперь что же творится… Преступники…              Марк на этот лепет отвечать не стал. Быстро переглянувшись с Лу, он понял, что эмоции от момента у них обоих очень схожи. Хотелось закатить глаза.              Все оставшееся время в пути до места назначения Лу так и не перекинулась даже парой слов с советником или с Марком, но Жонсьер прекрасно знал, так как эта схема была давно отработана кучей совместных дел, – она вовсе не безучастна. Анализирует со стороны просто.              «Участок» оказался маленькой трухлявой постройкой из дерева, выкрашенной неровным слоем в синий цвет. Со стороны это здание больше было похоже на сарай. Однако внутри обнаружилось целых две комнаты.              Первая – она же парадная, она же приемная, она же тюремная (в самом ее углу ютилась маленькая клеть с проржавевшими стальными прутьями). И вторая – рабочий кабинет полицейских. Вполне себе чистенький, отгороженный от всего остального целой стеной и дверью – что для этого места явный признак роскоши.              Выбирая совершенно недолго – потому что выбирать, по сути, было не из чего – Марк закономерно остановил свой выбор на второй комнате.              Без продыху что-то причитающий советник сразу же согласился предоставить помещение в пользование Инквизиции, и вскоре, выпроводив все лишние глаза и уши прочь под предлогом подготовки, Жонсьер и Рид остались наедине.              Лу открыла единственное маленькое окошко в стене. Той, которая находилась напротив входа. Закурили.              – Бернар. Что о нем думаете? – спросил Марк после некоторого времени в тишине.              Лу стряхнула пепел на улицу, прежде чем ответила.              – Неприятный тип. Все время стелится. Но перепуганным больше положенного не выглядит. Посмотрим, что за перец. Его, да и всех прочих, еще предстоит помучить.              Жонсьер одобрительно кивнул, но с темы не слез:              – А вообще?              – Вообще... – протянула Рид, скучающе оглядывая помещение с несколькими столами, стульями и громоздкими стеллажами, заставленными серыми тонкими папками, все до единой похожими друг на друга. – Ни одного компьютера, керосиновые светильники на стенах. С электричеством они здесь или не дружат совершенно, или перебои случаются настолько часто, что уже и позабыли, что это такое – стабильное питание. Придется повозиться.              – Какая-то техника у нас с собой.              – Главное, чтобы все заряженным было.              – Это Фарук организовал, я уверен.              После перекура Лу телекинезом раздвинула все мешающие столы, разместив их вдоль стен; посередине комнаты оставила один. Пока Марк убирал с него все лишнее и расставлял друг напротив друга стулья, псионичка пошла за заключенными.              Половине группы по поручению Жонсьера наказала обыскать объект и его окрестности. Вторую, охранявшую подозреваемых, повела в участок.              Было решено сперва допросить их и как можно больше деревенских жителей, а потом уже думать о перерыве.              Главные виновники торжества: Виктория Леруа, Мустафа Гюнал и Симон Моро – молчали в тряпочку много часов, ссылаясь на обязательное присутствие адвоката, хотя косвенных доказательств их вины было достаточно – награбленные деньги почти сразу нашлись в подвале дома Гюнала.              Мустафа и его сестра, Виктория, высокопоставленные Чистые, работали в департаменте здравоохранения Нью-Пари. Именно через них проходила большая часть финансирования, выделенного на новые репродуктивные центры, а также первые за всю историю точки психологической помощи для псиоников.              Когда стало ясно, что деньги поступают в конечное место назначения в очень урезанном формате или порой не поступают вовсе, Приор поручил Марку и Лу перелопатить всю верхушку и каждого мелкого рабочего, имеющего хоть какое-то отношение к делу.              Запрет на выезд без подозрений в причастности организовать было невозможно, так что сначала никто не придал значения тому, что заслуженные работники, да к тому же родственники, взяв отпуск в одно время, поехали навестить родные края. В конце концов, мало кто сидел на месте в последний летний месяц.              Более того, с их отъездом ничего глобально не изменилось: деньги так и продолжали течь сквозь пальцы, но Жонсьера смущало другое – почему вдруг эти утечки стали совершенно небольшого размера, в соотношении прошлыми потерями?              Сначала он решил: воришка попросту испугался. Но потом стало очевидно, что этих самых воришек было несколько. Когда какая-то часть группировки перестала во всем участвовать, в одиночку остался лишь самый юный и неопытный игрок.              Симон Моро служил в том же департаменте секретарем и впервые прокололся примерно через неделю после отъезда Виктории и Мустафы. Однажды он обналичил небывало большую сумму со своего банковского счета, напился, устроив погром в Термитниковском баре, а на следующее утро скрылся в неизвестном направлении. Приехавшая на задержание полиция нашла только его одинокую, незакрытую квартиру, рюкзак под кроватью, на дне которого валялась пара пачек свежеотпечатанных купюр, и целую кучу неотправленных любовных писем в заметках на компьютере. Без конкретики и имен, но с вычурной высокопарностью слов о тоске от внезапной разлуки, а также мерзкими анатомическими подробностями фантазий про сексуальную близость.              Инквизиция без промедлений объявила беглеца в розыск, однако в ближайших поселениях и городах его не оказалось. К счастью, в недавнем разговоре с Жонсьером, по дороге с еще одного задания, все пазлы в голове Рид встали на место. Она просматривала список потенциальных контактных лиц, которые могли бы иметь связь с Симоном, и нашла старый полицейский рапорт о том, что несколько лет назад Мустафа был задержан за нападение на Моро. Ничего серьезного, так – пьяная драка на корпоративе.              В показаниях Гюнала значилось: «…Я сделал это только по одной причине: мелкий гаденыш (Месье Моро) имел наглость ухлестывать за моей сестрой (Мадам Леруа). Она ему в матери годится! А он вцепился в нее клешнями, как паразит…» Дело быстро замяли, и на репутацию Мустафы оно совсем не повлияло. Да Лу и сама бы пропустила эту деталь мимо ушей, если бы не вспоминала любовные письма и то, что Виктория уехала из Нью-Пари как раз совсем недавно.              Проверив банковские транзакции между ними, Лу поняла – последняя, пусть и недостаточно большая, чтобы привлечь внимание, случилась как раз в день отбытия Леруа из города. На прощание, так сказать.              Видимо, все время до этого Виктория спонсировала молодого любовника (скорее всего, наличными или материальными подарками), а дальше отчаявшийся Симон попробовал и сам украсть деньги, по схеме, о которой она ему рассказала. Правда, сделать это аккуратно у него не хватило мозгов.              Где искать горе-любовника и остальных его подельников, после десятиминутного обсуждения версии, ни Жонсьер, ни Рид уже не сомневались.              К вечеру сил не осталось никаких. Подозреваемые продолжали отмалчиваться. Жители поселения, проходившие по делу как свидетели, реагировали почти одинаково – удивленно раскрывали рты, рассказывая, что Виктория и Мустафа, хоть и вели себя порой заносчиво, поскольку «городские» во всяком случае ничего из ряда вон выходящего на их памяти никогда не творили и даже не производили впечатление способных на это граждан.              Пусть это и было в здешних, тесных условиях сложно, держать этих самых граждан между разными попытками допросов приходилось отдельно друг от друга, чтобы не сговаривались. Одного – в камере, другого – на железных стульях возле входа в участок, а третью – прямо в самой допросной. Когда разговор велся с кем-то другим, Леруа выводили и потом возвращали на место. Каждого из них охранял один человек Жонсьера. Менялись раз в три часа.              Вместе с потемневшим небом возню поставили на паузу. Судя по всему, обосноваться в деревне предстояло как минимум на следующие сутки.              Марк, Лу, Фарук и еще двое солдат, чья очередь сторожить не настала, завались в гостевой дом на еле гнущихся ногах. Выглядящий довольно помпезно снаружи, на контрасте с другими строениями, внутри он весь дышал старостью.              Первый этаж хозяева отвели под что-то вроде небольшого кафетерия, где, как потом выяснилось, за отдельную плату можно было поесть вкусной домашней еды. Деревянная мебель, в большинстве своем темная и массивная, выглядела так, будто ее выстругал какой-то очень упорный работяга еще лет тридцать назад. Под ногами лежал аляпистый ковер, а стена у лестницы на второй этаж оказалась увешана небольшими рукописными портретами незнакомцев, совершенно непохожих друг на друга.              Владельцев дома – мадам и месье Бланшетт – сегодня допросить еще не успели. Наверное, поэтому лицо престарелой, весьма активной для своих лет бабушки сияло светлой доброжелательностью. А вот ее сын, тоже почти старик, бородатый и осунувшийся, все равно смотрел с недоверием.              Когда Марк из казенных денег, выделенных для расследования, расплатился за проживание, почему-то именно мадам Бланшетт повела постояльцев наверх, к номерам. К сожалению для нее, месье выглядел как человек, который совершенно ничего в жизни, кроме сидения за стойкой регистрации, делать не собирался.              По лестнице Жонсьер поднимался рядом с Рид. Вид ее был задумчивый, но при этом какой-то кислый.              – Лимонов наелись? – шепнул Марк.              Поразительно, однако в этот раз она ответила не колко, как обычно, а разочарованно, ковыряя кутикулу в уголке пальца; тоже шепотом:              – Тухляк. С делом. Недостает деталей. Если не расколем, за оставшиеся двадцать четыре часа, придется отпустить. Тогда лучше прямо сейчас везти в Нью-Пари, к адвокатам, которых они так требуют. Все опять затянется…              – Расколем. Обязательно расколем. И не таких брали.              – Брр, не надо об этом…              – Ну, не знаю. По-моему, ничего остросюжетнее Викария-психопата в моей практике уже не случится. Приятно иногда себе это напоминать.              – Не каркайте, Жонсьер.              – А Вы не вешайте нос, Рид.              – Теперь сами в мотиваторы заделались?              – Ну, – пожал плечами он, – с кем поведешься…              Перешептывания кончились тем, что псионичка слегка улыбнулась. Марк счел: поступила она так скорее, чтобы закрыть тему, нежели искренне. Но давить или переубеждать дальше не было ни смысла, ни желания. Переживания подобного рода естественны для небольшого опыта расследований – Жонсьер все это уже проходил годами ранее, так что просто позволил Рид самостоятельно добираться до понимания – такова специфика. Можно лишь привыкнуть к стрессу и сложностям, научиться не замечать, не воспринимать, как преграды.              На втором этаже оказалось несколько одинаковых двухместных комнат. Три из них отошли парням, четвертая – самому Марку, а еще одна – Лу.              Первая ночь на этом месте выдалась у Жонсьера продуктивной: он сверял утраты с переписью найденной суммы, еще вечером проведенной Фаруком; подробно изучил личные дела гражданских, проживающих здесь, а также досконально выштудировал досье каждого советника, сопоставляя информацию из официальных источников, скачанную по дороге, с отчетностью в самой деревне, которая, увы, имелась только в бумажном формате. Времени на последнее ушло прилично. Тем не менее коррупционных несостыковок Марк не обнаружил.              Главным источником дохода и трудоустройства в поселении служила шахта. Она находилась в значительном отдалении от всей остальной инфраструктуры, наверное, ради безопасности. В связи с этим утро следующего дня инквизитор со своей командой потратили на допрос тех, кто вернулся со смены. Уставшие рабочие отвечали на вопросы неохотно, но все с той же уверенностью – брат и сестра Гюнал подозрений у них не вызывали.              К полудню все это, да и неизменная молчаливость самих подозреваемых, подвело терпение Марка к краю. Выскользнув из участка на улицу, он прикурил. Заметил неподалеку Лу, которая шутила о чем-то с Фаруком, и подозвал ее:              – Рид, на ринг.              Псионичка приблизилась, выгнув бровь.              – Плохой или хороший коп? – бегло осмотрев его образ, она зацепилась взглядом за покореженные костяшки на руках. – А. Вижу, плохого Вы уже сыграли.              Вместо ответа Жонсьер лишь хмыкнул и отошел чуть в сторону, пропуская ее к входу.              Через пятнадцать минут Лу вернулась с хорошими новостями:              – Моро согласен дать признательные.              Марк таким раскладом удивлен не был. Игра на контрастах, хоть и несколько примитивна, всегда, сколько бы он ни расследовал, отлично работала на самом слабом звене в цепочке подозреваемых.              Симон не стал исключением. Сперва до смерти запуганный инквизитором, он в итоге довольно быстро поверил якобы дружелюбным намерениям Лу.              Она наверняка сказала ему что-нибудь про ужасающие репрессии в сторону его семьи, проверку статуса лояльности и прочее-прочее-прочее, завершив тираду обещанием, что Инквизиция непременно примет во внимание решение пойти следствию на встречу, сведя эти самые репрессии к минимуму.              Дешевая манипуляция? Так и есть. Зато какая безотказная.              – Молодец, Рид.              Когда Марк это сказал, она уже направлялась уверенным шагом в сторону гостиницы. Ответила ворчливо, не оборачиваясь:              – Достали. Рид – «то», Рид – «это». Похвалите, когда мы уже свалим отсюда наконец.              И снова усмешка пробралась на лицо Марка быстрее, чем он успел ее отсечь. Псионичка, может, порой и бывала резковата, но компенсировала дерзость отличными навыками. Жонсьер уже и не помнил, когда в последний раз оставался проследить за тем, как она ведет допросы. Знал, что справится хорошо.              Хотя еще чуть больше года назад, перед самым эпицентром политического переворота, отзывался о ее действиях или характере не иначе как отрицательно.              Вечерами, обсуждая с Иво детали плана, Марк порой мог позволить себе отпустить некоторое количество совсем нелестных комментариев. Тревога предстоящей бури нависла над ними стеной, и часто они разбавляли ее вином. На балконе у спальни Приора всегда было удивительно прохладно, спокойно. Так что язык развязывался на раз два.              Иво любил слушать, чарующе играл на виолончели и, как водится среди настоящих друзей, раздавал хорошие советы. Даже в отношении Рид.              – Вы, – как-то однажды вздохнул он, отставив бокал в сторону, – похожи больше, чем оба хотите это признать. Вот и бодаетесь рогами. Лу, между прочим, тянется к тебе. Присмотрись. Способная ведь. Если подпустишь ближе, я уверен, вылепишь из нее достойный кадр. То есть, достойнее того, что уже есть.              Как бы Марк тогда ни отпирался, уверяя, что ни о какой достойности и речи быть не может, сейчас был вынужден признать: Иво, пожалуй, видит людей насквозь, как облупленных.              Лу вернулась почти сразу. Ровно как Жонсьер и предположил, бегала она за камерой. Под удивленные взгляды других подозреваемых вдвоем они проследовали в допросную, где записали чистосердечное Симона Моро.              – Да, я участвовал в кражах. Но не по причине ненависти к псионикам. Боже, ее во мне никогда не было. Сначала, когда только узнал, что Мадам Леруа обмывает кругленькие суммы, молчал, потому что понравилось жить на широкую ногу. Мы с ней… состояли в отношениях многие годы. Тайно. Тихо и незаметно. Как только умер ее супруг, пошли рестораны, отели. Я думал, она тратит на меня его наследство, но однажды Виктория проговорилась, откуда деньги на самом деле. Брат заманил ее в эту схему. Потом... Заподозрив опасность, Виктория рассказала мне, как и через кого выводить награбленное, и уехала, приказав самому ничего не делать. Только следить за сохранностью системы. Может, рассчитывала продолжить дело когда-нибудь, не знаю… Без лишнего морализаторства, скажу, что даже со знанием причины и просьбой любимой женщины отказаться от такой жизни я уже не мог. Это вскружило мне голову. Я же простой офисный клерк, с зарплатой, которая едва покрывает аренду. А тут такое. Для осторожности я выводил сильно меньше того, что давала мне Мадам Леруа. И все было хорошо. Но недавно у отца нашли опухоль мозга. Агрессивную. Сумма для операции требовалась просто огромная. Снимая деньги, я сглупил. Сильно. Боялся не успеть. Потом испугался, пустился бежать. По дороге сюда из разных точек и счетов почти все, что у меня было, отправил на счет родителей. Врал, что беру кредитные займы где только могу. Вот и все.              Еще через некоторое время, видимо, без всяких пояснений догадавшись, что любовник сдал ее с потрохами, Виктория Леруа тоже пошла на попятную. Перебивчиво поведала, что прямо в день, когда она стала вдовой, ей, ко всем прочим ужасам, еще и открылось, что ее родной брат – шарлатан и мошенник, ворующий деньги то там, то тут потихоньку, из разных отраслей медицины, совсем выжил из ума. Взбесился, узнав о финансировании для псиоников. В горячке заявил, что оберет их до нитки. Стал угрожать расправой и даже тем, что легко может повесить все на саму Викторию, если она решит доложить кому-нибудь.              Гюнал – последний сидевший перед камерой в тот день – с безразличием и хладнокровием подтвердил, что так и сделал бы. Потом назвал всех, абсолютно всех посредников, вплоть до охранника департамента, отключающего для него камеры. Заявил, что все рухнуло еще тот день, когда он недостаточно внушительно набил Моро рожу, параллельно недовольно проворчав пару слов про вечный камень преткновения всех мужчин – женщин… А в конце твердо добавил, что до самого своего последнего вздоха ни за что не признает генетически уродливых псиоников равными другим членами общества. Мол, до ужаса несправедливо просто взять и поднять бастардов человечества из грязи в князи, когда ему самому приходилось зубами выгрызать себе путь наверх, чтобы выбраться из нищеты этой деревушки.              Марк видел, как сильно при последних его словах Лу Рид сжимала кулаки и челюсть, сдерживая себя от необдуманных действий – и ни мог не подчеркнуть мысленно, что выдержки у нее все же поприбавилось.              За дальнейшие пару часов Фарук смотался в ближайший город с нормальной связью – по ту сторону елового леса, – и отправил оцифрованные записи в Нью-Пари. Несмотря на позднее время, ответ пришел практически незамедлительно.       Командование сочло перевозку заключенных нецелесообразным мероприятием. До столицы только в одну сторону три дня пути. А тела политпреступников, согласно закону, в любом случае родным не выдавались. Приказ поступил четкий, однозначный: признаны виновными, повесить на месте.       Казнь Марк назначил на следующий день, чтобы соблюсти право последнего ужина приговоренных и дать им возможность написать прощальные письма – такая альтернатива последнему свиданию. Мустафа Гюнал к листку так и не притронулся.       Тем же вечером в гостевом доме настроение отряда значительно улучшилось. После еды, обрадованные тем, что дело подходит к концу, тройка солдат, которые вернулись с охранного поста, столпились у дартс-мишени, висевшей рядом со стойкой регистрации, и попросили у хозяйки разрешения сыграть. Она с улыбкой заявила, что именно за тем мишень там и висит.       Рид, разумеется, в стороне не осталась, изъявив желание, как она выразилась, утереть всем нос. Парни с радостью вручили ей дротики. Азарта прибавилось. Шума тоже. Возгласы и споры, разлетающиеся по помещению, стали похожи на ультразвук.       Со временем псионичка, похоже, действительно заняла лидирующие позиции.              Издали наблюдая за тем, как проходит состязание, Марк почему-то подумал, что Лу совершенно не теряется на фоне массивных мужских силуэтов. Напротив, выправка, решительный тон и эмоциональное расположение всех участников идеально вписывали ее в компанию, и в том числе как будто слегка превозносили над прочими.              Честно говоря, Жонсьер, привыкший к более холодному подходу в коммуникации с коллегами, всякий раз удивлялся: как это Рид способна столь эффективно располагать к себе людей просто тем, какая есть?              Даже Джером Андерсон, с которым она часто собачилась по мелочам из-за общей для них двоих несдержанности, сейчас одобрительно хлопал ее по плечу, улыбался до ушей и свистел так громко, будто сам выбился в победители.              Вообще, как-то так вышло, что со многими солдатами Корпуса и служащими Инквизиции Лу, по наблюдениям Марка, за время работы успела завести если не обязательно дружбу, то хотя бы прочные, доверительные отношения.              Живая, непосредственная, поразительно прямолинейная Рид заработала себе звание: «вот ее не трогаем, вообще; по возможности помогаем и защищаем». Сколько бы Марк ни противился мыслям об этом, на самом деле отчетливо понимал, что и сам перенял эту политику уже давным-давно.              Псионичка стала настоящим глотком свежего воздуха. Не только для него, но и для его подчиненных. Выступала, что называется, как первый фактор сплоченности в работе.              Завтра – в уме усмехнулся Жонсьер, заканчивая, свой одинокий, но вполне сытный ужин, – именно это ее качество пригодится парням как нельзя кстати.              Потому что тяжелый физический труд под палящим солнцем и градом ожесточившихся взглядов местных жителей действительно держался исключительно за счет эмоциональной сплоченности. На центральной площади, если, конечно, допустимо так назвать голый кусок земли посреди деревни, где обычно проходила торговля, с самого утра солдаты Жонсьера колотили эшафот для предстоящей казни. Лу таскала им воду от колодца у самого въезда, а еще доски, но это уже – откуда придется.              Марк время от времени поглядывал, как идет процесс из окна кабинета председателя, но в основном был занят разговором с ним. Месье Бернар выглядел еще более нервным, чем в первую встречу, хотя голос его, на удивление, звучал тверже. Он просил, однако из-за тона, казалось, почти требовал:              – Нельзя ли провести процедуру в столице? Боюсь, что увиденное может шокировать людей больше, чем в принципе может вынести маленький шахтерский поселок. А рабочие руки и свежие головы на дороге не валяются…              Жонсьер снисходительно улыбнулся, пряча за этим жестом недовольство. То, что ты не можешь уследить за эпидемией алкоголизма на своей территории не мои проблемы – подумалось ему. Тем не менее вслух он сказал совсем другое:              – Понимаю. Но у меня приказ. И ослушаться его я не могу ровно в той же степени, как и изменить. Полагаю, для нас всех будет лучше разделаться со всем поскорее.              – Как пожелаете, Месье, – выдавил из себя советник, демонстрируя уже гораздо меньше притворного расположения на лице.              С учетом времени на возведение необходимого места, казнь состоялась во второй половине дня. Жители деревни со страхом и трепетом собрались вокруг. По толпе шел взволнованный, хоть и негромкий гул голосов.              Под конвоем осужденных вывели на помост. Ноги их плелись не спеша, но головы опущены не были – скорее всего, каждому из них хотелось не показывать слабости, хотелось смотреть на мир вокруг, жадно впитывая каждую деталь, пока представлялась возможность.              Вскоре три фигуры по очереди шагнули с деревянной платформы на возвышенности, с которых живыми им уже было не выбраться. На шеи – как легкий, незатейливый привет от грядущей участи – опустились еще расслабленные удавки.              – Симон Моро, Виктория Леруа и Мустафа Гюнал, – громогласно объявил Жонсьер, стоявший совсем рядом с осужденными, обращаясь к народу, – признаны виновными в следующих преступлениях: казнокрадство в особо крупных размерах; сговор и пособничество, приведшие к угрозе развития репродуктивной способности выжившего человечества, а также дискриминация по признаку генетических различий. Карательная мера, предусмотренная за их совокупность – казнь через повешение. Осужденным предоставляется право на последнее слово. Итак?              Здесь Марк наконец повернулся к тем, о ком говорил все это время, в ожидании их реплик.              Несколько секунд все трое простояли в ступоре. Лишь когда из глаз Симона бесконтрольно потекли отчаянные слезы, Виктория с хрипами взмолилась:              – Прошу, не надо…              Мустафа, в свою очередь, глядя в небо, сказал с тяжестью:              – Единый, прими мою душу.              Жонсьер медленно кивнул, больше самому себе.              – Привести приговор в исполнение.              И солдаты синхронным движением выбили из-под ног арестантов опору. Петли стянулись, словно звери, безжалостно сомкнувшие пасти вокруг их слабых шей. Хрип и хруст пронеслись по замершей в одночасье деревне.              По личному опыту и по десяткам подобных сцен, пройденных за жизнь, Марк отчетливо знал, что лицезреть такую смерть в первый раз собственными глазами всегда похоже на удар током. Пробирает и обездвиживает. А потом настает хаос. Мозг в полной мере осознает случившееся. Наружу лезет едва ли не первобытный ужас.              Пока постепенно обмякающие тела болтались позади, Жонсьер наблюдал, как всеобщий ступор зрителей превращается в панику. Крики и нецензурные выражения рассыпались в воздухе. Матери, смотревшие исподлобья, крепче прижали к себе ревущих детей.              О боже, кто только тащит на такие мероприятия детей?              Наверное, те, кому больше не с кем их оставить, поскольку все и так здесь. Вот же гадство. Хлеба и зрелищ захотелось? Получайте.              Среди неразберихи и гвалта каменным изваянием стояла лишь Лу Рид. Не отрывая суровый, пристальный взор от повешенных, она выглядела идеальным, собранным оловянным солдатиком. Марк этот взгляд знал хорошо. С их работой – привыкаешь. Или, по крайней мере, притворяешься, что привык.              Трупы закопали здесь же, в местном лесу. Установили в изголовья могил по безымянному серому валуну, и побрели прочь, собирать вещи и писать последние рапорты.              Лу шагала немного впереди Марка и очень активно жестикулировала, предлагая Джерому выпить напоследок в одной из местных пивнушек. Жонсьер сразу отметил: неудивительно, что ее привлекла именно та, что имела самую нелепую и вычурную вывеску.              Однако Андерсон отказался, ссылаясь на то, что в группе уже распределилась очередность дежурства в дороге, и ему первому садится завтра за баранку.              Псионичка приуныла, но уговаривать не стала. Только потускнело ее лицо и шаг стал торопливее. Она выглядела, пожалуй, подавленно.              Не спрашивайте, почему он вообще обратил на это внимание – точный ответ на этот вопрос не дал бы даже сам Марк. То ли Рид его слишком настораживала сегодня: непривычно нелюдимая, дерганая – что такие детали подмечались как бы сами собой, на всякий случай. То ли дело было в том, что усталость, а оттого и желание отвлечься Жонсьер понимал отлично. Жаль, что позволить себе развлечения подобного рода, будучи куратором выезда, не мог.

***

      И вот мысли Марка вернулись в настоящий момент. Темный, тихий. Сигарета в его руке почти дотлела. Он и не заметил, что слишком ушел в себя, задумавшись. Стряхнул пепел, сделал последнюю затяжку, а потом потушил окурок о подошву и спрятал тот в пачку.       Назад в духоту не хотелось. Да и насытиться нормально не получилось. Мысленно ругая себя за приступ фрустрации, Жонсьер, немного поборовшись с собой, все-таки прикурил последнюю сигарету.       В это время суток мозги в целом становились кашеобразными и плохо слушались. А все потому, что ночи отвратительны.       Да, точнее не скажешь. Отвратительны. Тянутся бесконечной жвачкой из мыслей, закручиваясь в конце спиралью бессмысленно короткого сна. Бессмысленного, поскольку бодрости от такого сна к утру – как огня от криокинетика: ноль повдоль.       Марк уже не помнил, когда ему спалось спокойно. Служба отобрала эту функцию почти сразу после того, как он дал присягу Церкви. Вместо свободы – долг. Вместо спокойствия – тревога. Неравный обмен. На который он, впрочем, согласился без колебаний.       С годами от тревоги осталась одна усталость. Бессонница же как будто вошла в привычку, из врага превратилась в верную молчаливую спутницу. Марк перестал бороться с ней, просто принимая свое положение за данность. В свободное ото сна время предпочитал работать.       Но, если честно, ночи не нравились ему совсем по другой причине.       Из переулка вдруг показался темный, большой силуэт. По мере приближения инквизитор узнал в нем Фарука.       – Доброй ночи, Месье Жонсьер, – поздоровался он, взбираясь на крыльцо.       – Доброй, – ответил на автомате Марк, хотя уже многие годы не считал так на самом деле.       – Последний обход, как Вы и велели, сделал. Все в норме.       – Отлично.       Докурили они уже вместе. В тишине. Но Жонсьер заметил, что за все время этого процесса обычно очень собранный и спокойный Фарук много крутил головой, как будто упорно пытаясь что-то или кого-то высмотреть. Под конец Марк уточнил:       – Что-то еще?              – Да так. Лу просто давно не видел. И дозвониться не могу. Связь здесь, как у бобра в жо…              – Я понял. Не беспокойтесь, идите спать, – заверил Жонсьер. – Примерно догадываюсь, где она может быть, а мне как раз надо отлучиться. Так что приведу ее обратно.              – Спасибо, Месье.              Было своего рода нечто очаровательное в том, как Лу Рид, наверняка сама того не подозревая, заставляла всех окружающих беспокоиться о себе. Святой агнец Инквизиции, не иначе.              Вместо ответа он просто кивнул Фаруку, и вскоре они разошлись.              Через несколько поворотов Марк вырулил к крытому ларьку. Единственному в округе. Имеющему в ассортименте только сигареты и паленую водку. Что ж, отчасти ему подходило. Да и к тому же за последние пару дней Жонсьер выяснил, что хотя бы табак здесь нормальный, даже если и его из-под полы крутит сам владелец ларька.              На этот раз он продал Марку сигареты, не сказав ни слова. Смотрел озлобленным взглядом раненого зверя. Но сюрпризом это не стало. После случившегося днем на Жонсьера и его отряд смотрели так практически все. Как на чумную заразу, несущую смерть.              Своя доля правды в таком сравнении была.              Теперь предстояло еще отыскать Рид. К сожалению, Марк слишком хорошо, в красках мог представить, как она начнет отпираться, и выразит явное нежелание куда-то с ним идти, потому что будет распалена алкоголем в крови. Когда без того упертости в ней хоть отбавляй.              По дороге до паба Жонсьеру вспомнилось еще кое-что.

***

      За окном мелькали нескончаемые поля и теплицы. Марк вел машину уже несколько часов кряду. Миссия на этот раз выпала рядовая, привычная, но дорога и беспощадный жар августовского солнца вымотали. Чтобы не начать клевать носом окончательно, он завел с Лу разговор о проделанной работе:       – В следующий раз вернемся в Монерсен месяца через полтора.       Рид, сидевшая сбоку, ответила добрым, но уставшим голосом:       – Лиза, наверное, совсем в колобок превратится.       – Зато обратно повезем ее домой уже с малышом.       – Поскорей бы. Не терпится мальчугана увидеть.       – Да ладно Вам, Рид. Сколько у нас таких еще будет.       – Незаконно быть настолько бесчувственным сухарем.       – Я, скорее, реалист.       Лиза Линер была беременной псионичкой. Жила при этом в одном из восточных городов, равноудаленном, как от Периметра, так и от Нью-Пари. О своем положении девушка узнала, посетив однажды гинеколога. По новому протоколу медперсонал местной больницы доложил известие не только будущей матери, но и Инквизиции.       Так Лиза попала в государственную программу «Приоритет», учрежденную после Переворота, цель которой заключалась в медицинском контроле плода, если кто-либо из его родителей – псионик. Безопасность и льготы пришли в жизнь таких маленьких семей относительно недавно, но уже можно было отследить первые ощутимые результаты.       Люди, чья судьба походила на судьбу Лизы, больше не подвергались гонениям, стали более открыты и расположены к Церкви Единства, а она, в свою очередь, пыталась лавировать между сохранением порядка и закрытием старых долгов перед псиониками.       Лиза была первой псионичкой, которую как бы «прикрепили» к Лу и Марку через несколько месяцев после казни предыдущего Викария. В обязанности их небольшой группы входило сопровождать Линер всю дорогу от ее родного города до столицы, где она периодически проходила плановые обследования и сдавала все анализы в одной из лучших репродуктивных клиник.       В будущем, согласно плану реформ, утвержденному Приором и Советом, планировалось открыть похожие учреждения в каждом крупном городе государства, но пока – работали, с чем приходилось.       Лиза не стала единственной для Рид и Жонсьера, но уж точно была особенной. За время, что они знали друг друга, все трое как-то по-особенному привязались друг к другу. Лу и Марк, если можно так выразиться, видели в ней результат своей работы и надежду на светлое будущее, а одинокая молодая девушка, жившая довольно бедно и в целом не имеющая много социальных связей, нашла в поначалу пугающих церковниках из Нью-Пари столь необходимую опору, сопереживание и эмоциональный отклик.       Однажды, после одного из первых визитов, Марк в разговоре с Рид недовольно обронил, что дом у Линер весь какой-то захудалый и разваливающийся, а потом, перед самым выездом из города, вдруг свернул, направив машину к продуктовому.       И хотя Лу почти непрерывно его подкалывала еще недели две на этот счет, в следующий раз ни слова поперек не вставила и даже очень серьезно потребовала отойти от терминала, когда они вдвоем стояли на кассе, накупив всяких мелочей для хозяйства и фруктов – мол, оплатит сама.       С тех пор всякий раз, заезжая в Монерсен, они по очереди тратились из личных сбережений на что-нибудь полезное или вкусное для своей подопечной. А Лиза ужасно смущалась, но с очаровательно-неловкой улыбкой все же принимала подарки.       Мать Рид – кажется, ее зовут Энн – обещала к рождению малыша Джоэла связать пару мягких пинеток, и от мысли об этом в глубине души Марку становилось очень тепло.       В свое время он не был достаточно решительным, чтобы взять на себя роль отца, но теперь намеревался сделать все, чтобы дети, к чьей судьбе он так или иначе причастен, рождались счастливыми. Радовало и то, что нашлись люди, поддерживающие его стремление.       – Главное, чтобы эта реальность не перетекла в еще одну крайность. Вряд ли Иво допустит, но, если так и дальше пойдет, надеюсь, псионичек не заставят массово рожать для изучения генома их детей. В нашей, и без того весьма постапокалиптической жизни, еще не хватало красных плащей и белых шляп…       От последней фразы Марк удивленно поднял брови и на мгновение оторвался от дороги, окинув, копающуюся в планшете, Лу беглым взглядом.       – Читали Маргарет Этвуд?       Из-за увлеченности она бубнила торопливо:       – Ага. Очень жизнеутверждающе. «Не дай подонкам тебя доконать» – или как там было?       – Кажется, это цитата из экранизации. Не уверен, звучала ли она в книге.       – Ну, я глазами не только читать умею.       Рид все еще не поднимала головы, так что Марк позволил себе улыбку, граничащую с ухмылкой.       Их отношения всегда были полны колкостей. Но теперь, когда удалось вроде как подружиться, обмен финтами негласно превратился в спортивное состязание. Отставать не хотелось.       – Во всяком случае, я думаю, лично Вам ничего не грозит. Если, конечно, партнерский контроль Термитника не сойдет завтра с ума.       – Интересно, откуда же Вы такой любезный вылезли?       Возможно, он задел слишком болезненную точку. Живую, кровоточащую рану. Непорядок. Надо бы смягчить углы.       – Да ладно Вам, никто же и впрямь не заставляет подбирать партнера насильно. Ну подумаешь, пару лет позудят, а потом, глядишь – вовсе упразднится такая мера. Прогнозы рождаемости благоприятные.       – Пока единственный мой нежеланный партнер – Вы, – процедила Рид сквозь зубы.       По интонации Марк понял, что это такая более приличная замена для «захлопнись уже». Подначить дальнейшую грызню было просто вопросом чести.       – О, ну чтобы нам с Вами завести ребенка, что, конечно, не дай Бог…       – Не дай бог.       –...Придется взять отпуск и уехать куда-нибудь в лесную глушь. А это уж совершенно невозможно. В изоляции мы друг друга просто съедим.       – Иногда Вы меня так бесите, что я не прочь перегрызть Вам глотку прямо в кабинете Приора… – Спустя секунду молчания Лу вдруг рассмеялась, и голос ее из раздраженного стал крайне веселым: – О боже, что за гомункула мы бы привнесли в мир?       – Учитывая исходные, – на автомате Марк оторвал одну руку от руля, обвел легким указательным жестом сначала Лу, а потом себя. Лишь спустя мгновение он понял, что такая демонстрация без зрительного контакта необязательна, – я уверен, что это существо, кем бы оно ни было, в итоге развалит вселенную.       – Подождите. Так это и есть суть плана? Тогда я в деле.       – Заметано.       Они оба рассмеялись, а потом коротко – потому что Лу предпочла дальше копаться в планшете после этого контакта, – встретились глазами впервые за долгое время. Веселое, задорное лицо Рид обрадовало Жонсьера, но он почти сразу обрубил все признаки, выдающие такое состояние.       Было между ними еще кое-что. То есть, разумеется, не между ними, а в его голове. К счастью, только в его голове. Неуместные эмоции вроде симпатии, привязанности и влечения, со временем вылившиеся из приятельства, шуток и перебранок, Марк никогда не облекал в слова или действия.       Нечего ему лезть к молодой, амбициозной девушке, у которой еще вся жизнь впереди, со своим ворохом пыльных скелетов в шкафу и вообще ничем за душой.       Он попросту не мог бы дать ей того, что обычно ищут молодые девушки в партнерстве: стабильности, защиты. Черт, Жонсьер не был уверен даже в том, сможет ли обеспечить этим собственную дочь – что уж тут говорить об отношениях с кем-то еще. Так что да, оставалось замалчивать, душить любые порывы подобного характера и все иррациональные желания. Хотя их было немало, и оттого удерживались они с большим трудом.       – У Вас же, кстати, и так ребенок имеется. Как успехи с решением вопроса опеки?       Пугало разве что то, с какой точностью она иногда могла определить, о чем он думает. Марк искренне надеялся, что хотя бы главную свою тайну в отношении нее способен скрывать за семью печатями.       – Никак. Я отказался от этой затеи. Порыв был вызван чувствами. Логика и фактическое наполнение моей жизни противоречат такому решению.       – Жонсьер, – твердо, даже яростно, отрезала Рид, снова оторвав голову от своего гаджета, – не смейте бросать ребенка. Все что угодно лучше приюта.       – А вот здесь не соглашусь. В Вас говорит Ваш негативный опыт.       – И лучше Вам поверить, что он так или иначе сходится у всех, кто через него проходил. В местах, похожих на то, где росла я, псиоников хотя бы воспринимали как скот, с которого можно получить практическую пользу в будущем. Не лелеяли, конечно, но и не совсем пренебрегали. Боюсь даже представить, что творится с обычными сиротами, выброшенными за борт общественного устройства, как «бесполезный мусор».       В ее заявлении присутствовала доля истины. Несмотря на ужасающую демографическую ситуацию, беспризорных детей в спасшемся человечестве было парадоксально большое количество. Порожденные в нищете или, как до недавнего времени, от псиоников, а следовательно, в тайне, они выбрасывались прямо на улицу, словно клеймо позора. При другом раскладе, вероятно, более благоприятном в смысле выживаемости, их приносили и оставляли у порога паперти. На этом плюсы кончались. Дальнейшая судьба большинства таких детей завидной не была, поскольку очень редко кто решался брать опеку над ребенком с сомнительным набором генов. Всем требовались гарантии: «Этот точно не пробудит пси?» или «Этот точно не сторчится в подворотне, как его непутевая мамаша?»       И все же. Случай дочери Марка отличался от прочих сразу по нескольким параметрам.       – Оставьте при себе все эти страшные картинки. Иво нашел для нее хорошее место.       – Подобные места априори не могут быть «хорошими».       – А что для нее будет лучше? Однажды вернуться домой после школы и получить звонок с извинениями, что отца привезут в закрытом гробу, потому что ему поотрывало руки и ноги на работе? А дальше? Снова старая песня, возвращение обратно, после обретенной надежды? Нет более жесткого сценария.       – Хватит негативить. По такой логике, завтра на Купол может рухнуть огромный метеорит, и мы все умрем страшной смертью. Но ничего, живут же как-то люди.       – Ваш метеорит – это опасность гипотетическая, а внезапная смерть на работе вроде нашей – вполне себе вероятная.       – Допустим, Вы так рветесь, чтобы я поскорее сплясала на Ваших костях. Но и при самом худшем раскладе – у Вас же есть родственники, верно? Даже с учетом Вашего дурного характера, вряд ли все из них настолько ужасны, чтобы оставить невинного ребенка в одиночестве.       Он покачал головой.       – Мать умерла лет десять назад, отец – еще раньше. Ни я, ни они братьев или сестер не имели. Единственный, кто у меня был за последние годы – это бывшая жена, но теперь и о ней думать не приходится. Никакой подушки безопасности, Рид. Вообще.       – Нельзя же все время жить в этом страхе. Как Вам вариант держаться за жизнь всеми возможными способами ради дочери?       – Не забывайте, что не все от меня зависит.       – А Вы не забывайте, что Вы Марк, черт побери, Жонсьер! Кому, как не Вам, под силу взять эту жизнь за шкирку и оседлать?       – Рид, где Вы наелись этих мотивационных речей? Неужели проповеди Викария Юнала так благоприятно сказываются даже на Вас?       – Да уж. Искренне жаль мне Вашу девочку. Вы полный red flag, Жонсьер.       – Я?       – А то. Трусливый, бежите от ответственности, грубиян.       – Грубите, по-моему, здесь Вы.       Она пропустила его заявление мимо ушей и продолжила настаивать:       – Лицемерненько получается. О чужих детях печетесь, а своего что, на произвол судьбы пустить готовы?       Пальцы с ощутимой силой сжали обивку руля. Теперь уже Рид вцепилась в слишком гноящуюся рану. Вероятно, он все еще недостаточно решителен, чтобы быть отцом, но уж точно не бессердечен.       – Никто никого никуда не пускает. Я уже некоторое время подбираю для нее хорошую семью…       – Какой благодетель! – от ярости Лу даже всплеснула рукам, что Марк заметил боковым зрением. – Это же Ваш ребенок! Ваш! Я бы все отдала, чтобы отца еще хоть раз увидеть.       – Сочувствую Вашей утрате, Рид, но останусь при своем: я убежден, что мой образ жизни совсем не подходит для счастливого взросления маленькой девочки.       – Ох, допрыгаетесь же Вы, Жонсьер! Сама ее заберу, а Вам только и остается хлопать глазками!       Ну приехали. Это что вообще такое? Вся скуксилась. Распыхтелась. Руками машет, из глаз искры. А в конце еще и щеки, как хомяк, надула, пустила шумную струю воздуха через плотно сжатые губы, и, напоследок злобно кольнув взглядом его по лицу, отвернулась к окну.       Детский сад – штаны на лямках.       Исходя из некоторых слов, которые только что вылетели из нее, Марк предположил, что она восприняла позицию его дочери глубоко лично, словно удар по собственным старым шрамам. В целом, понять такое поведение можно было. Но вот насколько уместно прощать?       Он нахмурил брови, обдумывая ответ.       – Я обещаю поразмыслить над Вашими словами, Рид. Если Вы больше не будете встревать третьим колесом. Как Вы сами удачно заметили, это моя дочь, и окончательное решение в любом случае остается за мной.       Пожалуй, разочек, вполне, – заключил про себя Марк, предпочтя игнорировать факт того, что уже делал так множество раз прежде. Поразительное множество раз.       С другой стороны, все не так уж ведь плохо. Рид тоже не только зубы на него скалила весь разговор – поддерживала по-своему, улыбалась, подкалывала.       Когда-нибудь он точно привыкнет, что коммуникация между ними в сути своей непредсказуема.       Лу тем временем совершенно забыв, что еще полминуты назад злилась и пыхтела, вдруг снова сосредоточилась на каких-то списках в своем планшете.       – Что Вы там все время листаете?       – Ваши слова про «третье колесо» натолкнули меня на кое-какие мысли. Если все сойдется, то придется вдавить педаль газа до максимума, Месье Жонсьер…       Так и произошло. Они вдвоем практически ворвались в кабинет Приора уже через сорок минут.       Иво выслушал торопливый и возбужденный доклад Рид, уточнил у Марка некоторые детали, которые были неясны из сбивчивого пересказа псионички, а потом велел им обоим иди отдыхать.       – Но Месье Мартен! – в сердцах возразила Лу. – Это наше дело. Мы неделями рыли носом землю.       – Я пошлю Ришара, Мадемуазель Рид, – ответил Приор. – Вы же только из командировки. И сразу – в следующую? Да еще такую дальнюю.       Она твердо отозвалась:       – Это ничего. Дайте три часа на сон, здесь в каморке, и я в норме, – словно только что что-то вспомнив, Лу обернулась на мужчину, стоящего немного позади нее. – Марк?       С усмешкой на лице тот согласился:       – Нет проблем. За это время как раз соберу группу захвата.       Иво помолчал несколько мгновений, задумчиво постукивая пальцами по стеклянной поверхности стола. Его согласие, ставшее причиной широкой улыбки, озарившей еще секунду назад хмурое лицо Рид, отзвучало строго, пусть и одобрительно:       – Хорошо. Но я все равно пошлю ориентировки всем постам. Если их вдруг задержат где-нибудь еще, раньше, чем Вы выдвигаетесь, Даниэль сообщит.       – Благодарю, Месье, – запал Лу уменьшился, она всего лишь сдержанно уважила начальника коротким кивком.       И только Марк из-за своего положения прекрасно видел, что ее руки, скрещенные за спиной, немного подрагивают. Как он предполагал – от нетерпения.       Когда они вдвоем покинули кабинет, псионичка только подтвердила догадку Жонсьера очередной своей решительной фразой.       – Вас, как всегда, не удержать на месте, Рид, – констатировал он.       – Ришар и так нас обошел в прошлом квартале по раскрываемости. Недопустимо и в этот раз отдавать ему все лавры! Спасибо, что не отказываетесь ехать.       – Ну разумеется.       Обменявшись короткими улыбками, они разошлись в разные стороны. Марк, добравшийся уже было до самого конца коридора, уловил краем уха, как она воскликнула вдалеке:       – Джозеф!       – Лу. Рад встрече. Как обстоят дела?       – Лучше не бывает. Работенка вот подвернулась…       Радостный голос Рид, обращенный к тому, кому она еще совсем недавно железно не желала проигрывать, позабавил Марка. Ни капли лицемерия в тоне – одно искреннее дружелюбие. Ну что за девушка? Ходячее противоречие.       Впрочем, Марк также подозревал, что для ее характера считать соперничество частью, а иногда и залогом успешной, крепкой дружбы, вполне естественно.       Интересно, если она все же когда-нибудь наденет черную инквизиторскую форму, не ожесточит ли это ее слишком сильно, как ожесточило в свое время самого Марка?

***

      Пивнушек в поселении стояло много. Особенно в соотношении с жилыми домами. Такой отличительной чертой славились многие отдаленные деревушки. Когда из индустрии – одно предприятие, а вместо супермаркетов – тележки с продуктами под открытым небом, то очень часто народ предпочитал находить утешение в кружке пива. Так было прежде, еще до Шторма. И так есть сейчас. Как ни прискорбно, во все времена людям просто необходимо за что-то цепляться. Увы, здесь о такой вещи, как психологическая помощь, и не слышали даже.       Около одного из пабов инквизитор, как и догадывался, действительно обнаружил Рид. Вернее, она буквально обнаружилась сама, вывалившись из дверей, когда Марк подходил.       – Проваливай, церковная подстилка!       Поправка: ее вытолкали. Сообразив, что к чему, Жонсьер ускорил шаг.       Рид обронила несколько матов, стала наседать на своего недруга, пытаясь пропихнуться обратно внутрь. Мужчина, наверное, ударил бы ее снова, но Марк вовремя успел остановить зачаток драки грозным приказом:       – Довольно! Что происходит?!       Лу оглянулась на него.       – Она устроила беспорядок, Месье, – кивнул на Рид незнакомец.       – Молитесь, чтобы я не устроил беспорядок вам. За нападение на должностное лицо.       Мужчина побелел.       – Никаких нападений. Просто попросил уйти. Простите, Месье.       Жонсьер уже не обратил на эти оправдания никакого внимания. В одной руке псионичка держала бутылку с чем-то янтарными. Он спешно взял ее за локоть второй и поволок прочь. Когда паб остался позади, бросил недовольно:       – Не пострадали?       – Нет.       – Одна Вы, Рид, могли вляпаться в историю перед самым отъездом…       – А че сразу я-то? Местные первыми начали.       – Только дети ведутся на провокации.       – Вас же я все время провоцирую. И весьма успешно.       – Помолчите-ка.       – Вот-вот.       – Рид!       Но она упорно, впрочем, как и всегда, не хотела его слушать:       – Что Вы вообще тут забыли?       – Вышел за сигаретами.       – И совершенно случайно за мной решили заскочить?       – Здесь иди от магазина метров пятьдесят.       – Значит, все-таки за мной.       – Заодно, так сказать.       – Я Вам что, карманная собачонка?       – Мне же нужно вернуть Вас Приору в целости и сохранности.       – Идите к черту, Жонсьер.       – Я Вас четвертую когда-нибудь, Рид.       – Шпагу для начала наточить не забудьте.       С этими словами Лу выдернула свою руку из его хватки. Продолжила идти сама, пошатываясь. К счастью, по пути до гостиницы хотя бы не свернула куда попало.       Чтобы забраться на крыльцо, надо было преодолеть четыре ступеньки. На второй Рид повело в сторону.       – Ооо, поплыли, – хихикнула она.       Марк со вздохом подхватил ее, не позволив упасть. Придержал, а потом, перекинул одну руку через плечо, и таким образом взял половину веса на себя.       – Какие аналитические способности. Браво. Еще бы ноги поднимать научились.       – Это все скотч. Мы с ним давние друзья, знаете ли...       Какой кошмар. Она уже ведет себя, как неразумная растекшаяся клякса. А ведь тащить ее предстояло еще и через большую лестницу внутри.       Удалось это и вправду с огромным трудом. На повороте к коридору с номерами изрядно подуставший Марк плохо рассчитал силы, и они чуть не вписались в стену. Стекло, которое Рид упорно продолжала нести, громко звякнуло, чудом не разбившись.       – Да бросьте Вы уже эту бутылку! – злобно прошептал Жонсьер, страшась, что грохот и так успел кого-нибудь побеспокоить.       Лу возразила:       – Я за нее заплатила, вообще-то.       Он тихо цокнул.       – Которая комната Ваша?       – Крайняя.       Про себя благодаря Единого хотя бы за это, Жонсьер завел Рид туда. Внутри, как и в его номере, оказалось лишь две кровати друг напротив друга, единственная тумба между ними, парочка пейзажных картин на стенах, стол со стулом, и окно.       Жестом Лу указала направление. Марк усадил ее на постель. Пружины, просев под псионичкой, неприятно скрипнули. Когда Жонсьер отстранился, она потянулась к рюкзаку, который лежал на полу возле ее ног. Достала две железные походные кружки.       – Я не пью на работе, – сразу отозвался Марк, без проблем поняв, к чему Рид клонит этими действиями.       – Так мы и не на работе, – запротестовала она, откупоривая крышку бутылки. – Это Вы все время тоните в переработках. А для нормальных людей смена кончилась еще часа три назад.       – Все равно не думаю, что это уместно.       Наполнив одну кружку где-то на четверть, Лу резво протянула ее Жонсьеру.       – Я уже вдоволь напилась в одиночестве. Напомнить Вам, чем закончился тот раз?       Он долго смирял ее взглядом, через который пытался выразить недовольство и толику сострадания. Она была непрошибаема.       Наконец Жонсьер сдался:       – Ладно. Но больше мне не наливайте. Когда стакан опустеет, я уйду.       Лу пожала плечами.       – Как скажете, кладбище веселья. Это уже что-то.       Марк приставил стул к кровати Рид. Рухнул на него. Взял алкоголь. Пока псионичка наливала себе, он рассматривал жидкость, вращая кружку круговыми движениями.       Закончив, Лу стянула ботинки и забралась на матрас с ногами, скрестила их, словно собралась медитировать.       – Выпьем за конец этого гребаного дела.       Марк кивнул.       – Хороший тост.       Время потекло сквозь пальцы. Скотч, хоть и оказался дрянным на вкус, все же расслаблял неплохо. В качестве закуски распечатали пару сухпайков, но почему-то обычно совершенно безвкусные галеты в сочетании с алкоголем превратились в омерзительное нечто.       Рид долго заходилась хохотом, глядя на перекошенное лицо Марка, и сама пробовать наотрез отказалась.       Пили медленно – больше говорили. У Жонсьера создалось впечатление, что для Лу все это было предлогом, чтобы наболтаться всласть. Вероятно, она выпила достаточно и прежде, а теперь просто была рада компании.       Досталось странным усам председателя, Гектору Баретти, даже романам Артура Конана Дойла. Еще через час псионичка с пеной у рта доказывала, что в теореме Виета, в отличие от дискриминанта, нет никакого спортивного интереса. Словом, обсудили массу мелочей и тем, коснулись сразу всего, но в сущности – разговор шел о ерунде.       Марк возражений не имел. Разгрузить голову оказалось приятно, бодряще так. Они шутили, смеялись, шикали друг на друга – чтобы не было слишком громко – и потом снова смеялись.       Остаться на подольше располагал не только скотч, который Лу все-таки успешно ему подливала, но и окно, у которого можно было спокойно курить. Никаких тебе проблем с задвижкой и нудной необходимости бегать вниз – дыми сколько влезет.       В очередной из совместных перекуров Рид управилась быстрее Жонсьера. Зашаркала к своему месту. Разминая по дороге кулаки, бросила невзначай:       – Нет, все-таки недостаточно я тому мудаку врезала…       Голос псионички выровнялся, даже немного протрезвел. Опять же, в отличиие от Марка, она почти не пила. Но кроме того это обнажило ее подлинные чувства от сегодняшнего дня: горечь и обиду.       – Оставьте. Со временем люди поймут, ради чего Инквизиция использует столь радикальные методы.       – А Гюнал?       Заскрипело. Марк оглянулся и увидел – она села, подмяла ноги к себе.       – Пожалуй, многие, но не такие, как он. Закостенелые, чокнутые фанатики. Главный враг истинной веры – фанатизм.       Лу горько усмехнулась, заключив колени в кольцо из рук. Отвернула голову к стене, задумчиво протянула:       – Получается, лишь еще большие безумцы способны все изменить…       – Мы уже изменили.       – Не до конца. Осталась всего-то малость, подумаешь – замахнемся на невозможное и доведем утопию до идеала…       – Я не говорю, что наше дело – безнадежная пропасть. Но даже так, в нем нужно уметь выбирать прочные выступы, чтобы не провалиться.       Рид громко хмыкнула.       – Это была демонстрация силы, рычаг давления. Оглушительное: «не суйтесь в дела церкви».       Она явно имела в виду сегодняшнее представление. Жонсьер согласился:       – Верно. Иво придется какое-то время подержать всех в ежовых рукавицах. Мы не можем себе позволить отменить смертную казнь в одночасье. Когда новый порядок только установился и еще слишком шаток.       – Знаю-знаю. Резкое ослабление режима могут расценить как слабость лидеров. А за слабостью в политике следует свержение. И бла-бла-бла… Я же не о том.       Она замолчала. Марк не торопил, решив, что Лу нужно время, чтобы подобрать правильные слова. Тишина длилась минуту, потом вторую. В итоге Жонсьер все-таки позвал псионичку, хрипло, вполголоса:       – Рид?       Она обернулась. Взгляд остекленел, а из горла, вместе со словами, вырвалось что-то похожее на задушенный рокот отчаяния:       – Каждый раз, глядя на петлю, я думаю – отличаемся ли мы хоть чем-нибудь от Жана-Франсуа?       Блять. Так вот, что тогда скрывалось за ее каменным лицом. Сомнение. Омерзительное и колючее чувство ненависти к себе.       Марк быстро избавился от окурка. Прикрыл окно. Вернулся к стулу и опустился на него, сложив ладони замком.       – Отличаемся, Рид, – заверил он твердо. – Намерениями. Наши методы, хоть и берут свое начало в кровавом прошлом, со временем смягчатся. Потому что наша цель – не тирания власти, а будущее. С возможностью развития и миром. Для следующих поколений, для нынешних.       – Лиза…       – Да. Мы исполняем роли палачей, чтобы она, и другие люди, не только псионики, смогли получить шанс на нормальную жизнь. Без ограничений Периметра, без болезней.       Казалось, его слова прозвучали убедительно. Разложили по полочкам цену победы в этой неравной игре. Но через секунду Лу вся вдруг ожесточилась, сгорбилась еще больше, выплюнула с озлобленной яростью:       – А рассказать Вам, куда ведет дорога, выстланная благими намерениями?       Марк вздохнул.       – Давайте сначала с адом на земле разберемся.       Псионичка впилась в него глазами. Надломленная, сбросившая последнюю свою защитную оболочку. Ее голос в этот раз прозвучал, как скрежет разваливающейся под собственным весом многоэтажки, без права на спасение:       – Я задыхаюсь. Не могу ни дышать, ни спать. Постоянно мне снится одно и то же – что если бы мы не выкарабкались той ночью? Веревка уже не на шее викария, а на моей. Или стол для вивисекций. Или пуля в лоб… Мама, Йонас, Доган, Тина…       Рид сыпала именами, когда первые крупные бусины слез сорвались и рухнули на шерстяное одеяло, поверх которого она сидела. Марк застыл, в полной мере осознавая, что она подразумевала, говоря про дорогу в пекло. Ее уже мучил персональный котел. Из воспоминаний, призраков прошлого и отголосков несбывшегося кошмарного варианта настоящего.       – …Если бы хоть одна грань игральной кости легла иначе, они бы погибли. Все. До единого. За одну только связь со мной. Понимаешь ты или нет?! За то, что я влезла во все это дерьмо! Я закрываю глаза, и почти физически ощущаю, как меня душит удавка! Душит-душит-душит!       Слезы превратить в рыдания, перемешанные с криками. Слова звенели и тонули во всхлипах. Ладонями Лу потянулась к горлу, стала истошно шкрябать его, словно пытаясь содрать с кожи невидимый хомут, мешающий набрать полные легкие воздуха.       Жонсьер подорвался, подался вперед, упал со стула на колени, чтобы быть с псионичкой на одном уровне. Перехватил ее руки, с усилием развел их в стороны.       – Нет. Все хорошо. Послушай меня, это только сны. Не реальность, и никогда ею не будет. Ты здесь, не там.       Но она явно не отдавала себе отчет в том, что делает. Не слушала, вырывалась, яростно пыталась продолжить начатое – и он перестал говорить. Прижался насколько мог, пытаясь зафиксировать их тела в одном положении, гладил по голове. Позволил ей обнять себя за шею.       Лу продолжала реветь. Даже выла порой, нашла отдушину в том, чтобы колотить Марка по лопаткам. Он сносил удары молча, и просто ждал, лишь время от времени выдыхая ей в щеку что-то вроде: «ш-ш-ш» или «ну-ну».       Просидели так несколько минут, когда из-за двери вдруг раздалось:       – Милая, что такое? Я могу войти?       Обеспокоенный голос мадам Бланшетт остался почти незамеченным. Тогда последовал стук.       Вероятно, шум все-таки поднял хозяйку гостиницы, а теперь она пришла разузнать, в чем дело.       Черт. Это совершенно некстати. Лу только-только начала успокаиваться, так что вмешивать во все происходящие третье лицо было бы крайне опасно.       Почти не двигаясь, Жонсьер рявкнул:       – Все в порядке.       – Но…       Он повысил голос:       – Идите отсюда!       Рид поежилась, затихла, однако не отстранилась. Марк мысленно укорил себя за то, что не подумал: это может напугать ее. В извинение снова погладил по голове.       За дверью, к счастью, тоже воцарилась тишина.       Марк слушал, как постепенно выравнивалось дыхание Лу, и не мог нарадоваться. Немного погодя привстал, игнорируя покалывание в коленях, а затем легонько пихнул псионичку в плечо, призывая отклониться.       – Давай, ложись. Тебе надо отдохнуть.       Она вцепилась в Жонсьера еще крепче, протестующе замычала.       – Не спать. Просто расслабиться, – успокоил Марк.       Лу последний раз шмыгнула носом и все же легла. Криво, поперек кровати. Утянула инквизитора за собой.       Получилось так, что он навис над ней. Принялся разглядывать черты ее лица, в попытках найти ответы на свои вопросы.       На первый взгляд вроде спокойная, Рид выглядела странно. Внимание в ее образе привлекала одна крохотная деталь. Глаза снова обнажили страх. Тусклый, но отчетливый. Выразили немое тревожное беспокойство: «уйдешь или нет?»       Ясно. Разумеется, после всего ей не хотелось оказаться в одиночестве. Не хотелось засыпать. Тогда только и останется мучиться кошмарными видениями. Беспокойно метаться по постели, неустанно сжимая в кулаке захудалое одеяло.       – Подвинься, – тихо попросил Жонсьер.       Рид перегруппировалась, выползла из-под него и устроилась у стены, голову опустив на подушку. Смотрела выжидающе.       Марк разулся. Лег с краю, к Лу лицом, но на некотором расстоянии. Подпер ухо сгибом локтя.       Он вполне мог немного побыть рядом, если ей это нужно. Главное, не нарушать границ больше того, что уже успелось.       Какое-то время псионичка ничего не говорила и избегала встречаться с ним глазами.       – Думала, ржать станешь надо мной… – наконец пробубнила она куда-то в сторону.       – Отнюдь, – возразил Марк. – Я прекрасно знаю, что такое кошмары. И вовсе не считаю, что бояться их – постыдно.       – Правда? – Лу звучала удивленно.       Жонсьер оставил висеть между ними тяжелый вздох.       – За двенадцать лет практики на моей должности я стал причиной смерти очень многих людей. Если точнее, в сумме повесил, застрелил или отдал прямой приказ убить две тысячи двести сорок два человека… – он на мгновение зажмурился, мысленно подправляя статистику, с учетом сегодняшних событий, а потом сказал: – То есть, две тысячи двести сорок пять. Вижу их лица в агонии, полные ненависти и боли, отчаянного желания жить уже многие годы. Поэтому научился спать коротко, и при этом нормально функционировать днем. Но тебе такой подход не советую. На здоровье он сказывается отвратительно.       Лу слушала внимательно. Теперь смотрела на Марка, не отрываясь, и он разглядел в ее выражении лица то, что никогда почти не встречал после подобных слов кому-нибудь – поскольку близких на работе, а значит, с похожим опытом практически не имел. И речь о понимании. Настоящем. Нелицемерном.       Все же, Рид не была бы собой, если бы не подколола, даже после момента искренности:       – Так на кой ты ведешь подсчеты? – хрюкнула она. – Разве это не усугубляет видения?       – Как ни парадоксально, в остальное время память о том, что я совершал, помогает мне справляться. Не забывать, что за каждым моим решением следуют что ни на есть серьезные последствия. И так я останавливаю себя от принятия наиболее необдуманных и чреватых.       – Ладно. Поучительный экскурс из биографии Кровавого Барона получен. А теперь расскажи, как мне научиться справляться? Ну… со всем этим.       – Точно я не знаю. Для каждого подходит свой способ. Можно начать заниматься творчеством или спортом в вечернее время, чтобы переключать мозги; принимать снотворное, не замалчивать, что проблема вообще имеется…       – Чтоб ты знал, перспектива заговорить об этом с кем-то выглядела в моей голове, как конец света. Не знаю, почему это так стремно, но сегодня, наверное, впервые получилось…       – Понимаю. Я сам первый раз сходил к психотерапевту только три года назад.       – Да мы прямо близнецы.       Лу рассмеялась, и от ее смеха слегка качнулась постель. Пружина больно вцепилась в бочину. Марк поерзал, стараясь минимизировать урон. Все-таки положение не самое удобное.       В голове мелькнула дурацкая мысль: а не придвинуть ли лучше вторую кровать вместо всего этого? Однако она быстро была отвергнута.       Ни к чему. Не собирается же он тут заночевать, в конце концов. Можно и потерпеть.       – В общем, – продолжил Марк, – выбирай сама. Здесь только методом проб и ошибок. Главный вопрос скорее в том, чтобы на этом пути как-то умудрится окончательно не потерять себя.       – О нет. Сейчас начнется сопливая история о том, каким светлым мальчиком ты был в юности?       – Я же не о себе говорю.       – Это как посмотреть.       Дерзкий финт заставил улыбнуться.       И правда, все же они действительно похожи друг на друга до невозможного. Оба, в какой-то степени, безудержно крутящиеся винтики системы. Трудоголики. С одними демонами внутри. Одним грузом. Вот только молодая и неопытная Рид еще не успела покрыться коростой окончательно, а значит, может спастись. Если уйдет сейчас. Найдет себе хорошего специалиста. Станет тихонько работать на каком-нибудь заводе. И тогда, вероятно, через пару лет перестанет просыпаться в холодном поту насовсем.       Только это не про нее.       Она не сойдет с тропы, как бы не было тяжело, не перестанет вгрызаться в правду зубами. Пусть порой, как сейчас, и спотыкается. Вот же упертая. Едва ли не прочнее самого Марка. А, может, в разы.       Все еще храбрится и хорохорится – упорно продирает слипающиеся глаза, не желая отдаваться мукам сна, хотя устала невероятно, что отчетливо видно.       Как бы Марку хотелось спустить тормоза, сорвать опостылые оковы морали и просто побыть душою поближе к ее душе. Успокаивающим жестом коснуться губами лба. Прижать к себе, убаюкать. Пообещать, что все будет хорошо. Даже если завтра на них все-таки рухнет каменная глыба с небес, на короткий миг сделать так, чтобы для нее все было хорошо.       Но он мог позволить себе разве что…       – Ты че делаешь? – опешила Лу.       – Помогаю расслабиться, – констатировал Жонсьер.       Он аккуратно дотронулся до одной ее руки своей свободной, стараясь, чтобы жест не выглядел чересчур фривольно. Надавил большим пальцем в центр внутренней стороны ладони. С маленьким усилием провел остальными по тыльной. Посгибал туда-сюда ее мизинец, безымянный, указательный и другие пальцы.       Лу смотрела на все с недоверием, хоть и испытывала явное удовольствие.       – Если это какой-то коварный план, чтобы я отрубилась – не дождешься…       – Остынь. Я же тебе не колыбельную пою.       Вообще-то говоря, это он и был.       Помнится, рос Марк весьма гиперактивным ребенком, и мама в детстве часто делала ему похожий массаж, чтобы расслабить нервную систему перед засыпанием. Бородатый прием. Но приятный – буквально не замечаешь, как отключаешься, пока мозги пухнут от наслаждения.       Итак, ожидаемо, совсем скоро она заснула. Он помолился о том, чтобы на этот раз ей не пришлось страдать.       В тишине одиночества мысли снова спутались. Потяжелели.       Однажды Марку придется отдать Богу душу. И тогда, не расколется ли чаша весов, на которую возложатся все его поступки и решения, оттого, что при жизни он сам выбирал, кому жить, а кому умирать, сам играл в Бога?       Скорее всего. Куда лучше, если так. Платить по счетам необходимо. Но после, пусть всего на секунду – Марк отчаянно желал темноты. Простой и спокойной. Такой, которой он не встречал ее уже давно. Тихой. Неподвижной. Почти как нирвана. Почти как наконец засопевшая Лу Рид.       Уголки губ непроизвольно дернулись в усмешке от этой мысли. Если подумать, эту девушку в подобном состоянии: безмятежном и умиротворенном – тоже удавалось видеть крайне редко. Если вообще удавалось.       Вечный суетолог, катализатор хаоса и движения; шума. Сейчас, мирно продолжая держаться за его руку, поглощенная сном, она выглядела на удивление спокойно. Мягкие, круглые черты в полумраке казались еще более белоснежными, чем обычно. Под опущенными веками – Марк точно знал, как знал свои пять пальцев, потому что не запомнить этот цвет было попросту невозможно – скрывались большие, порой доводящие его до мурашек на затылке, серо-голубые глаза; всегда холодные, но ясные. Грудь плавно вздымалась и опускалась, вторя ровному дыханию, что было так непохоже на истошные, рваные всхлипы, одолевшие ее еще совсем недавно.       Зрение давно уже адаптировалось к практически полному отсутствию света в номере, так что он позволил себе полюбоваться открывшейся картиной несколько мгновений. В конце концов, почти наверняка Рид бы не поймала его за этим занятием, погруженная в небытие, а сам Марк не смог бы оторваться, несмотря на осознание полной недозволительности происходящего.       Ее красота, удивительная, непостижимая и прекрасная, сияла даже ярче смерти, ночь за ночью тянущей к нему свои когтистые лапы.       Марк задумался. Весь этот момент: эти почти-объятия, эта иллюзия близости – на деле был нужен ей или ему?       Он должен, обязан был сию же секунду подняться и пойти прочь, но вместо этого находил в себе силы лишь на то, чтобы, как зачарованному, смотреть на их сцепленные руки.       Как так получилось, что он увлекся? Привязался. Обмяк. Словно бы это вообще уместно, в его-то положении.       Кажется, уже тысячу лет назад Жонсьер решил для себя: никаких личных отношений на службе (Иво, близкий друг с детства – не в счет) и уж тем более, никаких романов со слишком молодыми девушками. Это все неэтично, подло и вводит в заблуждение обе стороны.       Лу Рид по всем пунктам была запретной территорией. Недостижимой, невозможной целью. Но все же, что-то в ней – удивительно сильное, живое – будоражило его до глубины души и притягивало раз за разом, надламывая выстроенную годами стену выдержки.       Тяжесть ли, роящийся в голове мыслей, или выпитый алкоголь были тому виной, однако через пару минут Марк и сам начал погружаться в дрему.       Пусть всего только раз: рука об руку с самой постоянной мечтой, на жутко неудобной кровати, в сердце чужого недружелюбного поселения – сон впервые за долгое время обнял его ласково. Голова больше не болела. А колючее одеяло показалось мягкой периной.       Отключаясь, Марк подумал, что даже если Бога нет, то на том свете он обязательно сам станет себе палачом: за все отнятые им жизни и за этот самый момент. Ну а пока – пока можно просто поспать.

***

      Рассудок возвращался медленно и неохотно, тонул в вязком сонном состоянии. Несколько секунд Жонсьер просто пытался открыть глаза, а потом понял: что-то не так. Что-то фундаментальное. Обычно он не спал на спине, обычно собственное тело, даже после сна, не было ощутимо тяжелее.       Воспоминания о прошлой ночи обрушились на него безжалостной лавиной.       Проклиная себя, Марк скосил взгляд и наткнулся на рыжую макушку Лу. Она лежала головой на его груди, обвив то там, то здесь руками и ногами. Щекотала колючим, но спокойным дыханием шею. Еще секунду мирясь с осознанием случая, он рефлекторно отдернул руку, которую все это время – о, Единый! – держал на ее лопатках, прижимая к себе.       Блять-блять-блять. Просто феерически нелепый прокол. Чем Марк только думал, позволяя себе заснуть с Рид в одной постели?       От его движения она немного зашевелилась, и он почти перестал дышать. Бесконечные самообвинения потом, решил Жонсьер. Сейчас главное – не побеспокоить, не разбудить. Ретироваться настолько тихо, насколько это вообще возможно. Исчезнуть, будто его и не было, и не ставить девушку в неудобное положение.       Марк прислушался к дыханию псионички – все еще ровное. Рискнул не спеша выудить свою ногу из-под ее. Получилось. Хотел помочь ей перебраться на подушку. Но Лу вдруг сама отодвинулась. Прочмокала губами во сне, издавая неясный звук. Перекатилась на матрас, лицом к стене, и эту самую подушку обняла. Наверное, привычка такая – обязательно жаться к чему-нибудь. Жонсьер же просто под руку попался.       Фух. Теперь можно сесть, обуться, а после, непременно минуя самые скрипучие половицы, просочиться, как тень, за дверь.       Максимально тихо пробираясь по коридору к своей комнате, Марк подумал, что выглядит со стороны, должно быть, абсурдно и смешно. Словно зеленый юноша, тайком, пристыженно ускользающий от Рид после любовных утех.       Действительно смешно. Они даже не были любовниками.       Рассвет едва-едва пробивался в окно номера, когда Марк вошел туда. Смотреть в сторону кровати категорически не хотелось. Что ж, на этот случай у него остались незаконченные отчеты.       Через пару часов к Жонсьеру заглянула мадам Бланшетт. Сказала, что пора выселяться или платить за еще одни сутки. Он выбрал первый вариант. Извинился за грубость, которую позволил себе прошлой ночью, и заверил, что сделал все, что было в его силах, чтобы помочь Лу.       Мадам Бланшетт с улыбкой ответила, что вовсе не держит зла. Марку показалось, это абсолютно искренне. А потом хозяйка добавила: он может не доплачивать за последний завтрак для отряда. Мол, она тоже приложит руку, чтобы поднять настроение бедной девочке.       Итак, мадам Бланшетт превзошла сама себя в этом намерении. Наготовила кучу блинчиков, свежий салат, достала из подвала холодный, бодрящий абрикосовый сок. Пошла будить Лу в самую последнюю очередь, когда весь остальной отряд уже практически закончил есть, чтобы дать ей побольше времени на отдых.       Рид спустилась вниз с кислым от похмелья лицом. Несмотря на макияж, следы заплаканности были на ней немного видны.       Марк в это время сидел за одним из столов вместе с Фаруком, обсуждая количество отпускных для команды после сдачи дела.       Псионичка приблизилась и решила сесть с ними. Грузно опустилась на стул напротив инквизитора, откинула свой рюкзак на пол. Без предисловий или витиеватостей, скрестив руки на груди, осадила:       – Почему мы заснули вместе?       Кусок томата встал Фаруку поперек горла. Прокашлявшись, он взял было поднос в руки и отозвался:       – Я, пожалуй, пойду…       – Сидите, – попросил Жонсьер, надеясь, что присутствие кого-то еще поможет ему ненароком не выдать нежелательные детали.       Все-таки это слишком личное.       Боже, почему между ним и Рид вообще появилось что-то личное?       Марк старался, чтобы его голос звучал как можно более безразлично и обыденно, с привычной всем подковыркой:       – Вы что, напились настолько, что не помните половину?       Лу скептически сморщилилась, всем видом показывая – она уничтожит Жонсьера прямо на месте, если не получит ответ.       К счастью, почти сразу ее внимание переключилось на подошедшую мадам Бланшетт. Хозяйка поставила перед Лу ее порцию, визуально раза в полтора больше, чем у всех остальных, и заботливо протянула марлевый кулек со льдом.       – Голова еще болит, моя хорошая? Возьми.       – Спасибо.       Псионичка приложила компресс к голове.       – Не сердись на Эрика. Я ему тумаков-то отвешу за то, что обидел тебя, – мадам Бланшетт вздохнула. – Зеленый он еще. Мозги набекрень.       – Да ладно. Мы же все люди.       Кажется, хозяйка решила, что причиной расстройства Рид служил исключительно вчерашний инцидент в пабе. Жонсьер про себя хмыкнул – неудивительно, что в таком месте слухи разлетаются со скоростью света.       – Это точно, – продолжила мадам Бланшетт. – Не представляешь, сколько разных людей я повидала за свою жизнь. С самых интересных и замечательных мой покойный муж даже писал портреты когда-то, так сказать, на память. Вот был бы он жив…       – Обещаю как-нибудь приехать снова, – улыбнулась псионичка, – просто в гости, так что сами учитесь рисовать.       Старушка скрипуче рассмеялась:       – Ну скажешь тоже, – затем легко, по-матерински, с напутствием коснулась щеки Лу. – Будь здорова, дитя.       И на этом удалилась. Впечатление Жонсьера только что лишний раз подтвердилось: Рид со стопроцентной вероятностью способна расположить к себе кого угодно.       Пока шел разговор, в котором Марк не участвовал, он заметил, что царапины на шее у Лу покраснели и распухли. По всей видимости, она не перекрыла их макияжем, чтобы не увеличивать воспаление. Но и обработать не успела. Ай-яй-яй. Разгуливать так было небезопасно.       Из размышлений его выдернула ее фирменная, несгибаемая настойчивость:       – Ну?       – Потому что, Рид, – ответил Жонсьер, – у Вас случилась истерика. Не мог же я взять и проигнорировать это. И, строго говоря, уснули Вы. Я помог чем смог, и просто ушел.       – Да Вы прям рыцарь на белом коне.       Лу смотрела взглядом, полным холодной стали. Это хорошо. Снова официоз, снова дистанция. Все на своих местах. А его маленькая ложь ни за что не должна обнаружить себя.       – Таким уж воспитан.       В ее лице мелькнуло что-то горячее, неудержимое. Кажется, злость.       – Фар, подожди меня на улице.       – Фарук, сидите, – твердо повторил Марк, с намерением расставить все точки в этом разговоре. – Поэтому я и считаю, что алкоголь в работе неуместен. Прошу прощения, если мое поведение чем-то Вас задело. Больше подобное не повторится.       – Извинения приняты, – выплюнула Лу и уставилась в тарелку, принимаясь за завтрак.       Жонсьер поднялся на ноги. Оглядел пять голов, все как одна устремленные в сторону их столика. Командным тоном отрезал:       – Нечего греть уши. И заканчивайте быстрее. Выдвигаемся через полчаса.       Внедорожник уже стоял у выезда из поселения, когда Марк подошел к нему после разговора с Рид. Запасов продовольствия внутри оказалось достаточно. Перепроверив все, Марк зацепился взглядом за аптечку. Достал ее, специально, чтобы псионичка сразу обработала свои раны, как только появится.       Но вот время, выделенное Марком, почти вышло, а на месте были все, кроме нее самой. На вопрос Жонсьера о местонахождении Рид Фарук пожал плечами.       – Вроде курила у гостиницы. Сказала, что хочет побыть одна недолго.       – И сколько же продлится это «недолго»?       – Понятия не имею. Если хотите, я схожу за ней.       – Не нужно. Полагаю, причина во мне.       Подмяв под мышку аптечный бокс, инквизитор навострился в сторону гостевого дома.       Небо, на удивление, сегодня было пасмурным, и оттого на его фоне еще более пасмурный, задумчивый силуэт Лу, стоявшей у лестницы на крыльцо, выглядел убийственно мрачно.       – Чем Вы тут заняты? – спросил Марк, приблизившись.       Рид опять ковыряла уголки пальцев.       – Размышляю о том, насколько необъятной может быть человеческая недальновидность…       – Я же извинился.       – Да при чем тут это?       – При том, что Вы все равно предпочитаете меня избегать. Дайте я посмотрю Ваши раны, а потом можем хоть по разным филиалам разойтись, и больше никогда в жизни не свидимся.       – Индюк надутый… – прошептала Лу себе под нос.       – Что-что?       – Смотрите, говорю.       Когда проспиртованная вата касалась царапин, псионичка немного шипела, но не дергалась. В целом, несмотря на настроение, выглядела она решительно. Марк подумал, что внутри нее тяжелым мыслительным процессом взвешивается какой-то вопрос. Предположил, что она все же припомнила какие-то части своих вчерашних откровений и уже сделала определенные выводы.       Сам ее взгляд как бы говорил:       Я справлюсь. Я научусь у тебя. Или вообще у кого угодно, если потребуется.       Непоколебимый дух, бойкость характера и готовность идти на жертвы – вот, за что он так ценил Рид, за что был так безнадежно и полностью расположен к ней.       – Вероятно, как приедем, все само затянется. Но на всякий случай загляните потом к хилеру.       – Уже бегу, аж волосы назад…       – Какая Вас собака укусила?       – Большая, черная. Со знаком Церкви на груди.       – Ну хватит. Я почти закончил.       Повязка села плотно. Когда с ней разобрались, Лу протянула пятерню. Жонсьер, расценив это как форму благодарности, пожал в ответ.       Ощущение от прикосновения к ее руке навсегда изменилось для него после прошлой ночи. Однако он не повел и бровью.       – Спасибо.       Марк вопросительно посмотрел на псионичку. Зачем повторять словами то, что уже пройдено действиями? Тем более, с ее теперешним отношением к нему.       Лу дернула их сцепленные руки на себя, приблизилась и, привстав на носочки, шепнула Жонсьеру в самое ухо:       – За все. Но еще тебе следует запомнить, что я не напиваюсь до беспамятства. Особенно если и в следующий раз надумаешь сбежать…       Так Рид не спала, когда он уходил. Притворялась. Выжидала, пытаясь понять, как он поступит.       Сердце подскочило, заклокотало в горле. Услышать подобное в планы Жонсьера не входило.       – В следующий раз? – из-за всех сил держа лицо, невозмутимо уточнил Марк.       Псионичка отняла руку, слегка отстранилась. Прищурилась.       – Удивительно, как ты с такими мозгами вообще дожил до того, чтобы заделать ребенка?       А затем снова приблизилась, и Марк понял: несмотря на целую кучу препятствий, которые он выстроил в своей голове, несмотря на все жизненные ужасы и ночные кошмары, она хотела ему довериться не всего только раз, хотела впустить глубже, разделить больше, – потому что Лу Рид, эта чертова, безбашенная, невероятно пьянящая, как самое выдержанные и терпкое на свете вино, Лу Рид взяла и поцеловала его. Смело. Порывисто. Набросилась, увлекла за собой в небеса, возвысила их обоих своей решимостью, сбросила с глаз пелену, раскрыла для Жонсьера всю суть сладости и прелести чувств.       Ну просто не верится. Она, должно быть, ждала от него каких-то действий и за завтраком, пыталась подначить своими каверзными вопросами. Смотрела колко не потому, что возмущалась неуместности, а потому, что на самом деле хотела провести утро вместе. Марк же, как полный идиот, пятился назад, уверенный на все двести процентов, что бессмысленно и даже подло ждать хоть малейшей взаимности.       Сейчас, с ее вкусом на губах, с теплом дыхания, щекочущим нос, с распахнутым настежь, кровоточащим от радости сердцем, все прежние страхи казались настолько незначительными и далекими, что Марку хотелось хохотать от собственной глупости. Или от захлестнувшей, вырвавшейся на волю, любви. Или от мысли о том, что кто угодно мог бы застукать их за этим занятием, проходя мимо.       И все же прекращать не хотелось вовсе. Лу таяла, плавилась в его руках. Жонсьер, пожалуй, расслышал бы, как она мурлычет от удовольствия, если бы собственный мотор не звучал оглушительным грохотом в его ушах, если бы он и без того не чувствовал ее отдачу каждым своим нервным окончанием.       Она гладила его затылок. То и дело покусывала тонкую кожу губ. Жалась все ближе. Довольно выгибалась под касаниями – Марк не успел отследить, когда конкретно положил ладони ей на спину, но ощущать, какая она мягкая, даже сквозь одежду было великолепно.       Жонсьер так долго бежал от настоящего себя, от чувств, от самой вероятности их обнажения, что все происходящее напрочь лишало рассудка. Реальность оказалась приятнее десятков самых потаенных фантазий. Теплая, немного пульсирующая, нечеткая – из-за движений языков и рук, из-за прикрытых век – вот она какая, его новая реальность. Гулкая, как сердцебиение, норовящее вот-вот превзойти по скорости все самые передовые автомобили человечества. Яркая, как солнце в зимний морозный день. Искренняя, дарящая душе успокоение и мир. Синоним счастья.       Все это уместилось в жалкие пару минут или того меньше. А потом, когда она отстранилась, из нечто огромного схлопнулось до крохотных размеров, сжалось и превратилось в едва различимый блеск в глазах Лу. Марку показалось на секунду, что он видит на дне этих глаз смысл своего существования.       – Ну, хватит теперь переглядок и двусмысленных шуточек? – с улыбкой сказала Рид, пытаясь отдышаться.       – Да это же новая точка отсчета, – весело поправил Жонсьер.       На взводе хотелось творить всякую лабуду: кричать, прыгать, расцеловать ей все лицо: от лба до подбородка – непременно целиком и с абсолютной нежностью. Из соображений уместности он выбрал последнее. Склонился и отпечатал немного влажные, легкие настолько, что почти невесомые, следы то там, то здесь. Однако долго это тоже не продлилось.       Лу отпихнула его, смеясь. Ей было щекотно. Бросила шутливый упрек:       – Пора ехать, Жонсьер.       И стала отходить, не разворачиваясь, спиной ко всей остальной улице. Смотрела требовательно, даже вызывающе. Бесстыже улыбаясь, медленно потянула вниз молнию на куртке, что располагалась прямо на груди. Обнажились ее ключицы: острые, изящные – и приковали взгляд Марка подчистую.       Лу была не только искушением в чистом виде – она оказалась умелой, хитрой искусительницей. Ускользающей в идеально выверенный момент. Словно ничего не изменилось, но на самом деле – абсолютно все. Теперь она не просто расплывчатая, далекая мечта, а ведущий ситуации, лидер, задающий вполне конкретную цель, безмолвно наказывающий:       Подумай над тем, что упустил. И над своим поведением. Всю дорогу думай. Ну, а пока…       Молния резко вжикнула вверх. В одно движение Рид крутанулась на пятках, вильнув бедрами, и ускорила шаг. Обрезала нити всего, куда успели ускользнуть мысли Марка. Забрала с собой игру в созерцателя и искусство. Насадила на крючок томительного ожидания.       Это было невыносимо и будоражаще одновременно. Многие месяцы прежде ощущая себя, как болтающийся в невесомости астронавт, сейчас он находил свое положение устойчивым – пусть и невероятно противоречивым.       Еще какое-то время глядя Лу вслед, Марк размышлял о том, что в жизни, вообще-то, нет ничего приятнее противоречий; если эти противоречия – она.       К внедорожнику Жонсьер подошел немного погодя. Решил напоследок на всякий случай заскочить в гостиницу и уточнить у хозяйки, не находила ли она личные вещи в номерах, после того как провела процедуру выселения перед завтраком. Все же оставить за тридевять земель какой-нибудь дырявый носок – это одно, а вот гарнитуру, или рабочий планшет, коих в Инквизиции велся строгий учет – уже совсем другое. К счастью, никто из отряда его ожиданий не подвел: забывчивых среди них не обнаружилось.       Все они уже были полностью укомплектованы к отъезду и ждали начальника, сидя по своим местам в машине.       Настроение Марка, ввиду недавних событий, было приподнятым. Он не замечал, что растягивает губы от уха до уха, пока не столкнулся с ошарашенным взглядом Джерома Андерсона, запрыгнув на пассажирское сиденье рядом с ним.       Если подумать, такое поведение ни с того ни с сего и впрямь… нетипично. Чтобы не вводить отряд в шоковое состояние, Жонсьер поскорее скукурузил мину покислее. Нечего сторонним лицами догадываться, что у него внутри десять минут назад расцвела сверхновая. Это его личное сокровище – их с Лу – общее.       Выехали на неровную лесную тропу. Поселение осталось позади, его жители, трупы, закопанные в земле, и эшафот, возведенный в назидание в самом его центре, – тоже. Все еще трясло, но на этот раз солнце практически полностью спряталось за кронами елок и тучами. Сама природа благоволила, может, оттого, что путь наконец лежал домой.       Вскоре, в зеркале заднего вида Марк заметил, что Рид ерзает и теребит бинт на шее. По этому поводу они даже начали препираться, однако теперь скрыть нежность и сожаление о невозможности побыть наедине за привычным ворчанием было куда сложнее.       – Перестаньте мучить повязку.       – Да в ней чешется все до безобразия.       – Потерпите до первого привала хотя бы. Там сменим.       – Вот еще.       – Я Вам руки откручу, чтоб не рыпались.       – Ничего. Я, если что, и зубами до Вас доберусь.       – Nolite te bastardes carborundorum?       – Именно.       Он видел ее холодный, острый взгляд. Глубокий и знающий. Как всегда решительный, бросающий вызов. На краешке которого, в морщинках по краям пряталась улыбка.       Глядя в эти глаза, Марк сам не заметил, как опять улыбнулся, в ответ. А потом, не без вздоха, знаменующего тяжесть капитуляции, решил, что, вероятно, замахнуться на невозможное – не настолько уж безумная ставка. По крайней мере, раз такая, как она, выражает столь откровенное желание сигануть в темноту пропасти рядом с ним.       Оторваться от зеркала заднего вида Жонсьера заставила очередная кочка, на которую налетела машина. Улыбка с лица так и не спала, потому что по старой схеме, но на этот раз из-за «неумения водить», снова начали рычать друг на друга Лу и Андерсон. Надо же – даже раздражающие вещи могут быть приятными, когда находишь в них якорь чего-то знакомого и стабильного. Родного.       Уставившись в окно, инквизитор задумался. По всей видимости, одна проблема заменила собой другую: в самом деле, не на чашку кофе же звать эту неугомонную особу по приезде?       Что ж, времени, чтобы хорошенько пораскинуть мозгами над вариантами, в достатке.