Долг.

— Ваше императорское величество? Все в порядке? — Александр, почувствовав неладное, тут же отложил письмо, находившееся в его руках, чтобы взглянуть на собеседника. Император сидел за своим рабочим столом и тщательно изучал рукописи, переданные от небезызвестного поэта. Мужчина то устало вздыхал, — что, в прочем, не удивляло его наблюдателя — то внезапно останавливался, поднимал взгляд на картины слева от себя и подолгу на них засматривался. Бенкендорф был не самым любопытным человеком, даже наоборот, безмолвным до того момента, пока не станет нужным. Но, учитывая контекст длительных размышлений собеседника, чувствуя, как он мысленно — ибо негоже государю выражать свои эмоции открыто — закатывал глаза и драматично вздыхал, Александр боролся с внутренним желанием узнать, что же из строк Пушкина показалось ему самым несуразным. До определенного времени шеф жандармов лишь молча наблюдал за Николаем, изредка встречался с его большими бледно-синими глазами и тут же отводил взгляд в сторону, боясь, что одним своим суровым выражением лица он сможет раскрыть все свои мысли нараспашку. Впрочем, этого, к счастью Бенкендорфа, не происходило, а потому мужчина лишь сидел на диване темно-бирюзового цвета и время от времени слегка касался подлокотника небольшого дивана, очерчивая янтарного цвета узоры, изображавшие либо неизвестные никому цветы, либо собирательный образ всех растений Российской Империи. Наконец, услышав очередной шелест бумаги, Александр не смог сдержать своей заинтересованности. — Вам не понравился его «Медный всадник»? Николай, услышав последний вопрос собеседника, все же оторвал свой взгляд от портрета императрицы Александры Федоровны и посмотрел на Бенкендорфа. Несколько секунд он молчал, словно обдумывая, что подразумевал шеф жандармов под таким простым вопросом, но внезапно снова отвел взгляд, на этот раз уже на неотредактированную поэму. Николай слегка поводил по строкам произведения чистым гусиным пером, словно ища определенный фрагмент, и тут же сказал, не поднимая глаз: — Я знаю, друг мой, что вы намеренно избегаете упоминания его имени. Скажу же я: Александр Пушкин талантлив, без сомнений. Но творческие люди, по моему скромному опыту, всегда выходят за рамки дозволенного. Вот, например, Вы, Бенкендорф — Ваш ум, не постесняюсь этого выражения, поражает, заставляет довериться. Ваш ум холоден и расчетлив, оттого что склад его отчасти математический. То же касается и меня, — император отложил перо, начав вчитываться в строки поэмы. — А Пушкин... Пушкин даже подтвержденные временем факты видит своеобразно, представляя это в своей политике, совершенно отличной от нашей, — собеседник некоторое время молчал, бегая глазами по произведению. — «И перед младшею столицей померкла старая Москва, как перед новою царицей порфироносная вдова». Самое вступление поэмы! Произведение, очевидно, совсем не о Петре Великом, как Вы могли заметить, мой друг. Оно о чем-то большем, о судьбе государства в руках власти, о том, о чем мы, проживающие в высшей доли России, говорить не смеем. — Да, Вы правы, государь. Но из этого выходит, что поэма не должна быть допущена? — Бенкендорф, не выдержав восхищенного возгласа собеседника, с некоторой наглостью прервал его размышления вслух. — Также хочу напомнить, что в ближайшее время закончатся работы по открытию «Александрийского столпа», что непрерывно связано с упомянутым в названии поэмы памятником. Это привлечет внимание не только простых граждан, но и литературных критиков, желающих скорее написать про великого поэта и великий памятник — если Вы, конечно, заботитесь о репутации уважаемого вами поэта, — Бенкендорф, наконец, поднял взгляд со своих рук на собеседника и внезапно обнаружил, что чужие глаза с интересом и настойчивостью изучают его, совсем не стыдясь такого открытого действия. Глаза глубокие, неподвижные, почти пугающие в своей непоколебимой сосредоточенности. Шеф жандармов, кажется, уже привык к этому. — Смелость города берет, Александр, — Бенкендорф вздрогнул, почувствовав еле скрываемое раздражение в голосе собеседника. — Вот и наш поэт почувствовал, что его смелость позволит ему идти против власти. Идти как безумец, неопытный юноша, «Медный всадник» без головы. Император медленно, грациозно встал со своего рабочего места. Черта, в полной степени присущая только выходцам из знатного рода. Каждое его движение было плавным и отработанным, каждый незначительный шаг — не только физический — обдуманным, как у опытного артиста балета. Никакой надуманной важности, лишь неподдельная строгость. Медленная походка по кабинету сопровождалась стуком домашних туфель о дубовый паркет, на солнце отливавший то ли отборным желтым, то ли песочным цветом. Повторяющийся, цикличный звук отбивал какой-то причудливый ритм, который, на удивление, совпадал со стуком сердца Александра, пока не заглушил его вовсе. — Мне было бы очень жаль Вас разочаровывать, друг мой, — наконец, собеседник остановился, но не у своего рабочего места, а напротив шефа жандармов. Сейчас напряжение между ними, которое было слишком очевидно и достаточно ощутимо, почти удушающе, разделял только небольшой деревянный столик, находившийся напротив темно-бирюзового дивана. Напротив Бенкендорфа. — Но это действительно прискорбно, ведь Вы были яро убеждены в том, что я посмею выпустить этого... «Медного всадника», — император уже не скрывал своих истинных эмоций по поводу произведения поэта. — Пушкин, и правда, имеет невероятный талант, но... — Но перо шалопая нужно направить в нужную сторону, потому как позиция его не принесет ничего хорошего. Талантливый поэт пишет о «живой власти, для черни ненавистной», — перебил Бенкендорф. — Да, конечно... — Николай некоторое время стоял, опираясь кончиками пальцев о деревянный стол, и смотрел куда-то вдаль, обдумывая сказанные собеседником слова. Наконец, он произнес. — Неужели Вы думаете, что я не понимаю, что он делает? Александр ничего не ответил. Ответа и не требовалось, потому как и император, и шеф жандармов знали, что не только поэма, но и сама натура Пушкина представляет собой критику целого государства и его политики. Для народа такая очевидность образов поэта окажется непонятной, они не осознают, что являются самой малой долей читателей, созданной исключительно для продвижения революционных идей в обществе консерватизма и мнимого порядка, рушащегося под теми же самыми поэтами, теми же самыми «Пушкиными», скрывающимися под различными псевдонимами, людьми и даже личностями. Для народа эти «Пушкины» — писатели, высказывающие похожую мысль на разных поэтических и прозаических языках — разные личности и интересные люди, для власти — одна единственная проблема, которую нужно устранить. Первый слой читателей, выносящий писательство в массы, ценит творца, поверхностно рассматривая произведения, пока высший слой не может сделать ничего, кроме тщательного анализа работы на междустрочие, пропускающее революционные мысли. — Он бросает вызов, — продолжил Николай. — Не только мне — всему порядку, всей той системе, над которой мы работали годами. Вы смотрите... Император хотел было продолжить, но его снова перебили. За весь этот недолгий вечер, проведенный с Бенкендорфом, Николая начала раздражать такая явная, нескрываемая наглость. — Государь, — шеф жандармов постарался начать как можно мягче. — Молчите, Бенкендорф. Вы тоже бунтуете, только совсем иначе, — Романов поднял свои ладони со стола, отошел на несколько шагов назад и словно оценил положение своего собеседника. Тишина стала слишком напряженной для этого кабинета. — Вы видите во мне врага. Соперника. Вы считаете, что я уважаю Пушкина за его пылкие взгляды, противоречащие внутренней политике нашего государства. Вы считаете, что я, как герой его романа, сошелся с ним потому, что «в сердцах обоих жар угас», — мужчина все еще стоял вдали и наблюдал за эмоциями собеседника. В его голосе не слышалось ничего, кроме... обиды и тени невысказанного. На это указывала не только интонация Романова, но и мимолетные жесты: пальцы Николая, подрагивающие от малейшей фразы, слишком резкий вдох, будто вырвавшийся против воли, и этот взгляд — холодный, неоспоримый, пронзающий насквозь, но в один момент потухший после сказанных фраз. За словами императора скрывалось что-то большее, чего Бенкендорф понять не мог. Александр безмолвно смотрел на собеседника, пытаясь обратить в мысли то, что было у него на душе. Император, возможно, на данный момент занимался тем же. Разглядыванием чужого силуэта на фоне украшенного рабочего кабинета, усталого, но живого выражения лица, многообещающих глаз, красивых, возможно мягких губ... — Вы думаете, я не вижу, как Вы смотрите на меня? — тихо сказал Николай, нарушая тишину, заставляя собеседника отвлечься от собственных терзаний. В тот же самый момент он заметил, как пальцы шефа жандармов непроизвольно сжались в кулак, словно пытаясь удержать в руках неосторожные фразы. — Вы будто пытаетесь найти ответ на простую загадку: где кончается государь и начинается человек. Вы желаете найти во мне ту слабость, из-за которой и рушится весь механизм нашего государства, — по спине собеседника пробежал холод. — Я правильно Вас понял, Александр Христофорович? — Вы ошибаетесь, государь, — возразил шеф жандармов, отведя взгляд в сторону. — Ошибаюсь? — с долей иронии произнес Романов. — Даже если и так, то данная слабость... недопустима. — Отчего же? — Николай почти улыбнулся, обходя деревянный столик и садясь на мягкий диван, ближе к собеседнику. Значительно ближе. — Оттого, что власть должна быть безликой? Ей не стоит принимать участие в близких взаимоотношениях людей, не стоит проявлять милосердие во вред себе, не стоит отдаваться чувствам, словно последний мещанин? Оттого, что даже императору здесь не дозволено быть человеком? — Николай со всей внимательностью смотрел за тем, как быстро менялся взгляд собеседника, как быстро горели и потухали его честные глаза. Пальцы Романова почти невесомо касались рукава мундира Александра, пока тот не отвел руку. — Мы не имеем права на слабость, — Бенкендорф сам не заметил, как явно дрогнул его голос. Он убрал руку, словно обжегшись, но не прекращал поддерживать зрительный контакт с собеседником. — Кто же сказал Вам, что это слабость, Александр? И как бы поступили Вы? — император наклонился совсем близко, лицом к лицу Бенкендорфа. В его голосе прозвучала опасная, почти звенящая нота. — Смогли бы терпеть во имя государства? Терять всякую надежду на истинную, счастливую и спокойную жизнь только потому, что вас избрали на важную роль? На долю секунды повисло молчание. — Вы понимаете меня, Александр. Вы такой же человек, как и я, но признаться самому себе и разрушить свои идеалы, выстраиваемые годами, Вы не сможете. Рука императора снова потянулась вперед, медленно, давая время отказаться от того, что, очевидно, принесет за собой горсть проблем. Но Бенкендорф не шелохнулся. И, когда пальцы Николая коснулись щеки собеседника, он опустил голову, не в силах смотреть на государя. Легкие поглаживания, сопровождаемые тихим голосом, казались невыносимыми. Романов, наконец, слабо выдохнул, снова провел ладонью по щеке собеседника, ощущая под пальцами мелкую дрожь. Он оставил легкий, переполненный чувствами поцелуй еще до того, как Александр успел осмыслить происходящее. Николай почувствовал, как шеф жандармов замер, как его дыхание перехватило, как ладони сжались в привычный кулак. На краткий миг ему показалось, что Бенкендорф ответит — его губы дрогнули, сжали край императорского сюртука... И отстранили его от себя. Николай с ощутимой болью почувствовал, как отдаляется от собеседника. Поднимать голову и обращать на него свой взгляд было не то, что стыдно, а даже мерзко. Еще более мерзко — сказать хоть малое слово в свое оправдание. — Вы перешли грань, государь, — прошипел Бенкендорф, с трудом восстанавливая дыхание. Государь. Из уст шефа жандармов это слово звучало как издевательство, оскорбляло достоинство Николая и оставляло за собой неприятный осадок. Наступила мертвая тишина. Она оборвалась только тогда, когда, отошедши от эмоционального потрясения, император заметил, что собеседник поспешно убирает со стола все письма и нужные документы. Легкий шорох бумаг нарушал тягостное молчание и заглушал сбивчивые, неоднозначные мысли по поводу произошедшего. Пальцы Бенкендорфа, обычно знающие свое дело, ловкие и точные, на данный момент потеряли все свои навыки. Они нервно перебирали листы, по нескольку раз роняя их на пол. Один из документов выскользнул из рук и плавно опустился у ног императора, на что Александр резко вздрогнул и принял решение напрочь забыть об этом листе. — Ваше императорское величество, — неуверенно произнес Бенкендорф, на что Николай с трудом взглянул на него. — Могу ли я идти? Мне нужно отнести... — Идите, — нервно бросил Романов, в тот же миг отведя взгляд. — И не беспокойте меня ближайшие сутки. Только тогда, когда дверь с громким звуком захлопнулась, император позволил себе резко выдохнуть. На душе не осталось ничего, кроме звенящей пустоты, не отражающей в себе ни доли радости или надежды. Николай некоторое время сидел неподвижно, не понимая своих дальнейших действий, пока не заставил себя поднять злосчастный документ, лежавший под его ногами. На листе бумаги аккуратным, выведенным почерком Александра Христофоровича значилось: «О мерах усиления надзора за А.С. Пушкиным». Было желание нагнать шефа жандармов, позвать его по имени, вручить ему лист, рассказав о подробностях принятого решения по мерам усиления надзора. На долю секунды задержать свои пальцы на ладонях собеседника, сохраняя в душе призрачную надежду на то, что все разрешится от бремени прямо здесь и сейчас. Продолжать диалог о наглом поэте, не соглашаться с мнением Бенкендорфа и высказывать свою точку зрения, пока тот внимательно, спокойно слушает о доводах императора. Но этого не могло произойти. Желание императора стояло ниже, чем его власть. Он медленно разорвал документ на части, явно не жалея бумаги. Она рвалась неаккуратно, с противным, почти грохочущим звуком, отчего Николай невольно сощурился и опустил голову. Белесые клочки задержались в руках мужчины, явно не желая отпускать его руки, прежде чем упали к ногам.