Добрые-добрые глаза

Больно. Очень больно. Верёвки впились в ноги, в руки. Все тело занемело и окаменело, не то от ужаса, ни то от слабого кровообращения. Медный рыжий волос превратился в грязный и нечёсаный колтун. Во рту кляп. Как здесь оказалась — Вера не помнит. Она шла обратно в отель. Какое-то насекомое укусило. Ужалило, так ужалило. А потом чернота. Она до сих пор здесь. Кусает за веки. У девушки слезятся глаза, опух нос. У нее аллергия на пыль. Здесь ужасно грязно. Пробует пошевелиться. Ничего. Путы так крепко впились в ее тело, что приросли к коже. По ладоням течет что-то липкое. Наверное, кровь. Ничего не видно. Веки опухли и.. Здесь темно. Рядом какое-то копошение. Страшно. Тут кто-то есть. Хочется завизжать, закричать, но горло дерет и болит. Глаза обожгло, как калёным железом. Свет. Кто-то включил очень яркое освещение, на деле одну лампу, но после стольких часов в чернильной пустоши даже такой маленький источник казался солнцем. Вера крепко зажмурила глаза, мучаясь от резко накатившей головной боли. Под веками цветные круги. "Выньте кляп, пожалуйста. Меня сейчас стошнит". — летает в голове. — Приивет. — мужской голос. Не грубый, не тяжелый. Принадлежит кому-то очень молодому. Некто подсел к ней. Не спешит, смотрит просто. Вера едва ли приоткрыла глаза и тут же захлопнула их обратно. Они опухли, тушь склеила ресницы. Освещение нещадно выедало их, словно серная кислота. К носу поднесли какую-то ткань. Вера дёрнулась назад. Тело парализовало от боли. — Не бойся. Просто платок. Сморкайся. Тебе же тяжело дышать. — мягкие, урчащие слова. От них было не по себе, от той заботливой интонации. Почти не страшно. Вере слишком плохо, чтобы можно было бояться. Она выталкивает остатки воздуха из легких, чувствуя, как вся заложенность уходит в платок. — Сильнее, не стесняйся. — кто-то погладил по плечу. Девушка набрала в легкие побольше воздуха, вновь выдувая все в платок. Ей аккуратно вытерли нос. Холодный пластиковый носик сунули в ноздрю. Сначала в одну, потом во вторую чем-то пшикнули. Слизистая перестала гореть адским пламенем от сухости. Снова что-то брызнули. Так вкусно еще никогда не ощущался кислород. Вера вдыхала и вдыхала, боясь, что надышаться так и не сможет. Ей вытерли глаза мокрой тряпкой, утерли тушь. Тоже капнули чем-то под нижним веком. Она проморгалась. Картинка медленно прояснилась. Ее держали в подвале. Удивительно, но холодно здесь не было. Грязно — да. Лампа висела под самым потолком. Сама она сидела на матрасе. Некогда белом, теперь же сером. Напротив, тоже на матрасе, но более чистом и уютном, лежал маленький комочек человека. Девочка. Совсем маленькая. Одна ее ручка была перебинтована. На марле выступали небольшие капельки крови. Ребёнок скрутился по-собачьи на своей лежанке. Из стены рядом торчало кольцо, к которому была припаяна толстая цепь. Та заканчивалась слишком массивным для такой тоненькой шеи ошейником. От увиденного в глазах защипало. Но уже не от пыли, а от горячих горьких слез. — Она нам не помешает. — поворачиваться не хотелось. Кто-то дышал Вере прямо в ухо. Молодой человек сидел на корточках. Отросшие волосы падали на его бледное лицо, слишком сильно проступающие желваки. Ему должно отдавать ноющей болью в зубы, так крепко он сжал челюсти. Улыбка расползлась до самых ушей. Белые передние зубы выступали над нижней губой. И большие дурные синие глаза. По всем законам, в них должен был быть гигантский зрачок, но он крошечный, как маковое семечко. Глаза напрочь отбитого человека. Он вытащил изо рта девушки кляп. Челюсть тут же свело. — Давай без шума? Я его не люблю. — в подбородок уперлось дуло пистолета. И речи не шло о том, чтобы хотя бы пискнуть. — Молодец. Я тебя сейчас развяжу. А ты будешь хорошей девочкой и залезешь в ванну. Человек указал влево. Там стояла большая чугунная ванна. Изогнутый медный кран и два вентиля в виде звёздочек с красной и голубой кнопками. Пистолета он не отнимал, когда швейными ножницами резал верёвку на руках, ногах, вокруг груди и бедер. Вера молчала, только крупно дрожали ее губы бантиком. — Раздевайся. — безумный отошел подальше и сел на матрас к девочке, задев ее боком. Та даже не шелохнулась. А жива ли она была вообще? Одежда Веры была грязной, потасканной. Местами порванной, напрочь испорченной грязью. Она не перечила. Ведь если ее захотят обесчестить, то она сможет убедить не убивать ее. Ведь тогда, что бы с ней не сделали, это смогут повторить. Синие глаза напротив ели ее. Скользили от ног до груди, вверх по ключицам к шее. Они махнули пистолетом в сторону ванны. Мол, ложись, мойся. На бортиках стояла куча принадлежностей для купания. И ни один не вскрыт. Шампунь, гель, мочалка, кусковое мыло. Какой-то лосьон. Ванна была поставлена краном к человеку. Таким образом, что лежавшая в ее разявленом рте была вынуждена повернуться лицом к похитителю. Руки тряслись, пальцы не слушались. Вода быстро становилась бурой и стекала в слив. Вера очищала свое тело, но лучше не становилось. Напротив, она чувствовала себя еще более запачканной. Что это течет по лицу? Вода или все же слезы? Человек следил за каждым ее движением, не упуская из вида абсолютно ничего. — Нырни под воду. Вымой волосы. — он оскалился еще шире. Рот разрезал голову пополам. — Не утоплю. — точно прочел мысли. Волосы такие липкие, одним комом. Вера пыталась их промыть. Это было тяжело. Пришлось вырвать не один клок, чтобы хотя бы распутать. Ее боль приносила человеку удовлетворение. Он облизывал губы, еще шире распахивая глаза. Своего тела, от страха, рыженькая не чувствовала. Озноб бил, как молотком, хоть плавала она в горячей воде. Человек встал. Ближе. Ближе. Ближе. Он сел прямо возле ванны. Так близко заглянул в глаза Веры снизу вверх. Что-то искал в них, изучал. — Отпустите меня... У-у у меня жених. Я люблю его... Он приподнял брови. Улыбка стала в разы меньше. В глазах будто бы появилась какая-то осознанность. Исчезла пелена. Человек взял Веру за руку, натянул на пальчик ей золотое колечко. Оно было ей чуть-чуть мало. Это не ее кольцо. Похититель оглядел ее милое лицо, покрутил на пальце рыжий локон. По ее красивой оформившейся груди текли капельки воды. Вниз, к соску, с него стекали, ухали вниз и убегали к ребрам. — Любишь? Вера с готовность кивнула, кусая губы. — Он же волнуется. Где же его невеста? Где она... М? — Ваня протянул руку вперед. Его никто не остановил. — И на что ты готова, чтобы он перестал волноваться? — длинный розовый язык обошел его зубы. Человек пересчитал чужие ребра, поднялся вверх. Сжал одну из двух грудей, провел по темно-бордовому соску большим пальцем. Крупная слеза упала из вериных глаз. — На всё. — Вера с мольбой смотрела на него. Ни в одном слове, и ни в одной фразе не было и не будет столько просьб о пощаде, сколько в этом взгляде. Она погладила Ваню по лицу. Придвинулась ближе. Женское дыхание опалило его губы. Поцелуй. Без страсти, но полный тоски. У Вани намок рукав свитера, он запустил руку под воду, меж женских ног. Залез пальцами туда, куда нельзя. Мышцы дрогнули, девушке хотелось сжать бедра, спрятаться, закрыться. Но она держалась. Пусть делает все, что хочет. Лишь бы отпустил. Синие глаза напротив. Пальцы сильно надавил, столкнулись внутрь нее. Захотелось взвыть, позвать маму. Синие глаза. Язык обводил ее зубы, за губу укусили. Синие глаза. Все пройдёт, надо только потерпеть. Синие глаза. — Какая же ты тварь. — Человек вскочил на ноги, наотмашь ударил Веру по лицу. Раз, потом еще один, еще. Еще. Кровь размазалась по лицу. — Тварь! — он бил ее, закрывающую голову беззащитными руками, скулящую и просящую бить, но не убивать. Бил, пока в кулаках была сила. Вера тихо плакала, утирая кровавые сопли. Ваня намотал ее волосы себе на руку, рывком дергая из ванной. Девушка телёнком двинулась за ним. Человек бросил ее на бетонный пол, ударил ногой в живот. Вера скрутилась калачиком на полу, даже не пытаясь прикрыть свою наготу. Ваня перевернул ее спиной вверх, прижал коленом лопатки к бетону. Он тяжёлый, крупный. Не пошевелиться. От ампулы откололся кусочек. В шприце булькнули уходящие пузырьки воздуха. Укус насекомого. — Я свяжу тебя. Отвезу за город и повешу вниз головой над сточной канавой. Ты проснешься и захлебнёшься в цветущем дерьме. Ваня поцеловал ее за ухом, похлопал по плечу, где сделал инъекцию. *** Кричать бессмысленно. Во рту кляп. Мир перевернулся на 180 градусов. Стал вверх тормашками. Вера видит лишь воронку, облепленную водорослями, вокруг себя и цветущая вода прямо под ней. В нос забивается вода и тина, а верёвка все длиннее и длиннее... *** Как Ваня и настаивал, Женя никуда не поехал. Он подвез сначала себя до дома, потом Ванька уехал. Боков же пролежал дома без сна около часа, после чего вскочил с кровати, которая от таких резких движений ударила его пружиной в жопу поясницу, даже не потрудился толком одеться, вылетел в подъезд, заскрипев несмазанными петлями на весь дом. Путешествие его было не долгим и имело одну точную цель. Ларёк. Он обнаружился случайно. Просто Женя заметил, что на остановке как-то подозрительно много трётся алкашей, хотя никаких автобусов в такое время уже нет. Подошел, спросил знающего человека. Пропитый мужичок и рассказал, что с утра киоск торгует талончиками, сканвордами и минералочкой, а ночью — сушеной рыбой, алкоголем и орехами. Интересное кино. Тетенька-божий одуванчик, когда увидела корочку генеральной прокуратуры, прошу простить меня за столь интимные подробности, натурально какнула в штаны. Впрочем, ей очень повезло. Попаданцу из Москвы барыжащая алкоголем женщина вообще было не интересна, только прикупить товара. "Для таких людей скидка 100%": Облегченно сказала продавщица. Женя посмеялся, но он таких льгот не отказался, а регулярно приходил затариться. Ровно как и сейчас. Тетенька из-за очков посмотрела на лохматого и злого мента, без слов отдала ему две бутылки водки и обратно глаза спрятала в журнал. Вот тогда Женя и нажрался по крупному. Даже не обременил себя закуской. Наглотался водки, как воды, и так уснул за общим столом на кухне, обнимая рукой недопитый пузырь. Разбудил с утра бубнеж старика, который кое-как передвигаясь на иссохшихся ногах, открывал окна, выветривая запах перегара. — Извините... — тихо и искренне говорит следователь, умывая сухой рукой отекшее лицо с красным следом на щеке. Дед ничего не ответил, только оставил на столе стакан капустного рассола. Хороший мужик. За таких свечки ставить надо... О своей проблеме с алкоголем Женя знал. Но это еще не значит, что он первым же рейсом хотел отправиться в турне по бабкам-целительницам, которые бы закрывали алкогольные каналы, кадировали, зашивали. Напротив. Бокову куда легче было разработать систему "антипохмела", чем рубить все на корню. Такие утра у него начинались до юморного одинаково. Фиолетово-розовый отвар марганцовки, два пальца в рот, и здравствуй, друг мой — белый камень. Женя очищал желудок, после чего забрасывал себя в ледяной душ. Здесь это было сделать еще проще, учитывая, что горячей воды не было на регулярной основе. Вся аптечка забита активированным углем, который исчезал и пополнялся на постоянке. Раздавил — запил, раздавил — запил. Все это сверху шлифавалось либо рюмкой водки, либо рассолом. Тут главное было понимать, насколько сильно перебрал вчера. Есть с утра никогда не хотелось. Женя вливал в себя на силу крепкого черного чая с сахаром, жевал лавровый лист и отправлялся по делам. Собственно говоря, именно таким красавчиком он и появился в больнице. Накинул на плечи белый халат (он к жёлтому личику подходил идеально) и отправился врача искать. К слову, персонал уж очень хотел вытолкнуть его обратно, откуда Женя пришел. Врач завел свои мантры о том, что беспокоить Фанина сейчас нельзя. Тот чуть ли не при смерти и вообще спит. Не надо его трогать. Не то, чтобы следователя это сильно беспокоило. Под пищащее: "Вам нельзя!" — Женя закрыл дверь в палату, паскудно улыбаясь пострадавшему. Вид у него болезненный. Губы приоткрыты, руки по швам. Лежит, не двигается. Ну точно спит. Но под закрытыми веками дергаются глазки. Ну Фанин, ну актер. Женя присел на стульчик рядом, наклонился к чужому лицу и почти что ласково прошептал. — Фанин, просыпайся, а то все твои мандаринки съем. — нуль реакции. Лежащий, будто бы окаменел. Просто так сдаваться не собирался. Женя составил из указательного и среднего пальца клешню и схватил ею Фанина за нос, совсем слегка подтягивая верх. Тот взвизгнул, мигом распахнул глаза и волком посмотрел на Бокова. — Вы.. Вы.. Вы что здесь делаете? Я просил вас не пускать. — как на исповеди признается радиоведущий, безумно бегая глазами от белых углов палаты до довольного лица Бокова. Он оперся локтем о колено и подпер голову кулаком. — Ну рассказывай. Что случилось? — Они позвонили. Сначала на радио, потом мне... — Фанин говорил с большими перерывами, глотая воздух. Холодный пот выступил на его лбу. — Он мучал ее. А потом еще и это... — радиоведущий скорчил лицо, как маленький ребенок, готовый вот-вот расплакаться. Достал из тумбочки сложенную в несколько слоев бумагу. — А говоришь, что не ждал меня. — Женя довольно кивнул, жуя чужие фрукты. Бумажку эту Фанину кинули в окно вместе с кирпичом. Ну, не в больничное, а домашнее. На ней, буквами из газетной вырезки, была наклеена аппликация, вещающая о том, что в саду, под большим деревом, рядом с лавкой, в больших залежах мха нужно найти "Сюрприз". — Послушайте, я пас. Я выхожу из игры. Я погорячился. Я не герой... — Фанин занервничал, утирая рукавом мокрый лоб. — Они... они следили за моим домом. Они угрожали моей маме. Я боюсь за свою жизнь... Женя заворачивал мандариновые корки в целлофановый пакет. Потянулся в плечах, улыбнулся. — Ладно тебе, Фанин. Отбегал ты свое. Послужил Родине. Молодец. — Боков потрепал его за плечо. Положил в карман джинс бумажку. — У тебя машина есть? Радиоведущий вылупил глаза, находясь в каком-то немом шоке, когда следователь закопошился в карманах его пальто. Вот так вот просто. Вытянул ключи от машины, отсалютавался и ушел. — Оборотень в погонах! — бессильно крикнул ему в след Фанин. Путь Жени дальше дробился на несколько небольших остановок. Первой, уже оставленной позади, он обозначил больницу и Фанина в ней, остальные появились крайне неожиданно. Сначала в парк, потом к вышке. А дальше, что скажут похитители. Курортный не был большим городом. Парк крупного масштаба здесь был всего один и имел крайне замудреное название, которое выговорить мог лишь истинный патриот городка. Потому, имея столь звучное имя, парк оставался, считай, безымянным и величался просто "сад". И побегать по нему Жене пришлось не мало. Лавка, возле нее большое дерево, под деревом мох, а во мхе сюрприз. Изначально это не казалось таким сложным. Но парк буквально весь усыпан лавочками, фонариками, высокими деревьями, на которые влюблённые пары вешали атласные ленты. Удлиненные клумбы, горящие цветами. Высокие бордюры, аккуратно подстриженный газон. Здесь красиво, но все абсолютно одинаково. Вы не определите, где начало парка, где середина, а где конец. Как тело червя, разделенное на сегменты, так же строится и этот парк. Ударь лопатой по одной его части и общее туловище ничего не потеряет. Женя шел по дороге, вымощенной желтым кирпичом и диковато смотрел на прохожих. Для них он был престранным объектом. Кто-то отворачивался, кто-то начинал шептаться, дети ближе жались к родителям. Пару раз его не пускали к нужным деревьям. Какая-то компания мужчин чуть ли не пустила в него камнем. — Пошел вон, наркоман! Если бы у Бокова была возможность прикрепить красную книжечку генпрокуратуры себе на лоб, он бы это сделал. Опа! Один раз приклеил и до конца жизни, что бы не делал, ты не отброс, рыскающий по кустам в поисках закладки, а порядочный член общества. Дважды подходил патрульный. Первый раз, хотел припугнуть дерганного и явно не в себе мужчину с сухими-красными глазами, а второй робко уточнил, не нужна ли какая помощь и стоит ли вызвать врача. Евгений Афанасьевич, наверное, перерыл корни каждого дерева в этом парке, прежде чем руки, с забитой под ногти землей, обнаружили целлофановый пакет, плотно обёрнутый вокруг куска пластика. Пейджер. Его Женя трогать без перчаток не решился. Навряд ли, но, может быть, на нем остались отпечатки. Так же прилагалась бумажка. На ней, точно такой же аппликацией было написано единственное слово. Молодец. — Эу! Женя вздрогнул от неожиданности, поворачивая голову в сторону. За черной оградой стоял Ваня. Красивый, чистый, шарф красным змеем свисал с его шеи. Брови приподняты, нижняя челюсть вжалась в верхнюю. Тени под глазами отливали нежным кофейно-молочным оттенком. — Ты шо здесь делаешь? — Женя незаметно спрятал в бездонный карман пакет, поднимаясь с колен. Отряхивает джинсы. Ваня облокотился на заборчик, ухмыляясь краешком губ. — Я здесь живу. — Он махнул головой чуть-чуть позади себя. Там располагалась многоэтажка, в которой, вот уж год, Злобин проживает с супругой. — Плохо выглядишь. Что-то случилось? Ваня выгнул брови вверх, широко распахивая небесные глаза. Женя помотал головой, ощущая во всем теле общую млявость и ломоту. — Приболел. Иван понимает это по-своему и кивает. — Пойдем ко мне. Чаю тебе с лимоном заварю.

***

В гости к нему Боков идти наотрез отказывался. У него дела, нужно идти. Но у Ивана было, почему-то, слишком хорошее настроение, чтобы не поделиться им с ближним. Он не спросил, что же Женя искал по парку, чем очень подкупил, и в конце-концов позвал на завтрак, заодно предлагая познакомить с женой. Все же Женя не последний человек в их отношениях. Собственно, каким-то таким не хитрым образом мужчина и оказался в ванной комнате дома Злобиных, пока Ваня уже без былого запала разминал гостю банан в овсянку. Все получилось очень картинно и неловко. А было все следующим образом. Ваня оказался парнем, на редкость не любопытным. Не спросил ни про шуршащий пакет в кармане, ни про грязные колени джинс, ни про то, где Боков шлялся так долго, ни про похмелье, которые было очень и очень на лицо. Гостеприимно пригласл в дом, достал гостевые тапочки. К слову, жили Злобины совершенно не на зарплату мента. Двушка в очень хорошем районе, рядом с парком. Высокие потолки, мебель из массива. Женя удивился, но виду не подал. Мало ли откуда люди деньги берут. — Дина! — ласково позвал жену парень, заходя в их спальню. — Дина, у нас гости. — он отступил немного в сторону, давая Жене подойти к двери. Было несколько неловко. Перед такой красивой девушкой и быть в таком виде... Женя смущенно улыбнулся, пока Злобина щупала его добрым и открытым взглядом. А потом ретировался в ванную, желая поскорее отмыть чёрные от земли ногти и пальцы. Что происходило дальше — Женя не вслушивался, но позвали его на кухню. Конкретно Ваня. Поставил перед ним тарелку, пахнущую бананом, овсянкой и медом. Показал на чайник, который только-только начал кипятить воду и, попросив самостоятельно налить себе чаю, улетел обратно к жене. Боков — человек не гордый. Пожал плечами и спокойно сел завтракать. Он не ел, если не считать капустного рассола, потому процесс этот пошел на ура. Закипел чайник, отыскалась кружка, заварка. Женя ел, краем уха прислушиваясь к тому, что происходило за стеной. Наверное, он все же не вовремя зашел... Красавицей Бокову Дина показалась совершенно не зря. Она собиралась, что называется, в люди. А вот, собственно, и главная проблема. Шла женушка не с подругами чай пить, а к Островскому на дачу. Там что-то типо культурного мероприятия. Далее слышно было плохо и, в принципе, слушать чужие разговоры невежливо, но когда эта волновало Женю? Он взял со стола пустой гранёный стакан, приложил его к стене и прижался ухом ко дну. — Я запрещаю тебе ходить туда. — неясный шорох, похоже Ваня куда-то сел и перебирал пальцами по деревяшке. — Это ...ах ты мне что-то запр.. аешь? — тонкий тихий динен голос. Хлопнул колпачок каких-то женских принадлежностей. То ли духи, то ли помада. Кто разберет? Ваня ляпнул по столу ладонью, подскакивая с кресла. Даже без обуви, в мягких тапках, он умудрялся стучать по полу, точно каблуками. — На правах, что мы семья, и я твой муж, который за тебя беспокоится. — голос парня звучал очень четко и громко, слышно было каждое слово. Интонации его напоминали бой молотка. Дину же было слышно плохо, доходил лишь какой-то беспокойный шепот и цокание туфель по полу. — Не позорь меня перед гостями. — звучало низко, урчаще. Хоть говорил Ваня и спокойно, но какая-то неясная угроза витала в воздухе. — Да ... то позор. ... Привел его ... сиди. — звон каблуков был почти не слышен, по крайней мере совсем рядом. Дина стояла где-то у окна. — Спасибо за вечер, Дорогая. — Ваня вышел из спальни. Женя чудом успел убрать стакан на место. Хотя, мог этого и не делать. Юноша быстро обулся, даже не взял с собой пальто, просто забрал ключи, и громко ляпнул входной дверью. Тишина. Только за стеной запел серебряный колокольчик. Дина плакала, закрыв лицо руками. Вот сейчас самое время понять, насколько во всем этом "театре" Женя лишний. Пришел не туда, услышал не то. Он почесал затылок, без особого удовольствия доев предложенную пищу. Прошел в коридор, мимо спальни. Прощаться не хотелось. Не было желания вообще напоминать, что Боков здесь присутствовал. Он натянул обувь, бесшумно снял с крючка бомбер и ушел. На улице ни одного следа Вани. Не то чтобы Женя особенно хотел или надеялся найти его курящим на лавке около подъезда. Не было даже машины. Как быстро уехал-то.

***

Ваня постучался в дверь. Делал это ради приличия, потому что в месте, куда он приехал она всегда была открыта. Внутри пахло сладкими благовониями, сигаретами, сожжеными утюжком волосами. Сюда Ваня ходил хотя бы раз в неделю. Иначе не мог. Нервы сдавали. Пускай, мерзавец, пускай два года в браке. Пускай, не выдержал даже самых первых проблем в отношениях, но Ивану нужен был отдых. Нравилась ли ему Люба? Не особенно. Но с ней никогда не было проблем. Каким-то образом она умела определять людей по шагам и каждый раз выплывала порочным ангелом из-за дверного косяка. Ни привета, ни пока. С нее можно было просто сорвать рубашку, задрать юбку. Хорошенько вставить, получить такое лестное подтверждение, что он действительно может желать и быть желанным. В этом доме требовалось только разуться по приходу и более ничего. Ваня схватил Любу за руку, утаскивая на кухню. Ей все равно, где и как. Она лишь продает, а Ваня покупает. Можно даже не обуваться. Если вы, конечно, понимаете о чем я. В ней столько наркоты, что все давным-давно сожжено и никакой пиздюк в матке не появится. Люба стонет, цепляясь за край стола, выгибается навстречу. В ней есть все, что должно быть в женщине. Нежный голос, большие бедра, тонкая талия, грудь. Жаль только, что волос короткий, его нельзя намотать, даже толком зацепиться. Молодой человек держит ее за плечи, подтягивая ближе к себе. Она покладистая, слова лишнего не скажет, даже если слишком грубо, даже если больно. Они никогда не обнимались, не целовались. Как правило, Ваня даже не стремился повернуть ту к себе лицом. Люба поворачивает голову в бок, чуть-чуть приподнимаясь на локтях. Мажет пальцами помаду с губ, ниже по шее. В ее голове это выглядело сексуально. Что ж. Она права. За горло хватать не спешит. Опасно. Сейчас он слишком распалён, может не остановиться. А оказаться с мертвой проституткой на квартире... Ну, наверное, лучше заплатить. Шестью минутами позднее они вдвоем курили на балконе. Ветер лизал обнажённую женскую грудь, на Любе была только короткая черная юбка. Можно считать, что это ее визитная карточка. Перед клиентами она всегда была без белья. Это сексуально, многим нравится. Ваня был не исключением. Он смотрел в открытый проем балкона, пуская туда дым. У девушки немного тряслись руки. Наверное, давно ничего не пускала по вене. — Хочешь сливовой наливки? По радио рецепт давали, я решила записать и сделать. — она улыбнулась перепачканным в помаде ртом.

***

После Злобина Женя побывал ещё в хранилище, где у кого-то лоха увел из-под носа 170к баксов. Это хорошо, что без шума все прошло, а с другой стороны и страшно. Какие олухи с вещдоком работают... Легко отыскалась и машина Фанина. Среди Жигулей и Копеек, не первой свежести стоял, как фраер из известной песни*, черный Мерседес. Мило. Уж никогда Женя не думал, что будет по долгу службы ехать на иномарке с огромной сумкой денег. Если бы еще не повод этой поездки, то вообще было бы прекрасно. Пить сегодня он больше не планировал. Хватит, и так достаточно печень помучал, еле в себя пришёл. Так Женя думал, но в итоге, проклиная свою слабость, он таки зашел за жестянкой пива, совершенно не беспокоясь, как будет вести машину поддатым. Примерно в это же время в кармане ото сна пробудился пейджер. Затинькал, завибрировал. Он требовал выехать на кольцевую, а там ждать дальнейших указаний. Боков порядком измял жестянку пальцами, совершенно не ощущая, как по ладони текут остатки пива. Выбросил в урну и помчался туда, куда сказали. Уже за КАДом тарахтеть начали сразу два пейджера. Один от похитителя, требующий свернуть два раза налево, а второй рабочий. Послание там было очень коротким и лаконичным: "Верни деньги, сука".

***

В участок ворвалась женщина. Не молодая, лет так 55-60. Пожилая дама с яркой сединой в курчавых волосах, скрытых шляпкой, в теплом пальто с воротником енота, тут же потребовала начальство. Даже скорее приказала. Ее фиолетовый бантик накрашенных морщинистых губ сжался, слеповатые глаза плыли ненавистью. Прямо сейчас ей начальника милиции, иначе ей придётся идти в мэрию. Разумеется, такое Надя допустить не могла. Увела женщину в свой кабинет, предложила воды, успокоиться, объяснить, что же произошло. Ни воды, ни успокоиться ей не нужно было. Бабуля высокомерно отказалась хоть что-то принимать из рук ментов. И охотнейшим образом рассказала обо всех злоключениях какого-то московского урода, который сына чуть не убил, машину угнал. Если бы свидетелей было меньше, а силы в немощных руках побольше, то мама Фанина вполне бы запустила стеклянный графин с водой Наде в голову. Угрозы, преследования, подстрекание на явное беззаконие. Чем начальство занимается, когда ТАКИЕ люди разгуливают по городу? Куда идут налоги? Надя была, как мел, от злости. Этот московский урод и ей порядком надоел. Мать Фанина была отправлена писать заявление от лица своего несчастного сыночка, а вот Надя занялась поимкой, как высказалась пострадавшая, вертухая. Это не заняло особенно много времени. Сначала по шапке получил "сторож" хранилища. Пусть удостоверение и осталось при нем, но вот годовая премия улетела из рук далеко и надолго. Зато сам Женя прилетел мордой в асфальт и прикладом по голове. Очнулся уже в карцере, а конкретнее в обезьяннике. Руки скручены наручниками, голова раскалывается, на брови треснула корочка и по виску текут теплые капли крови. Ляпота. Сначала Надя отымела его по полной, потом уже саму Надю из Москвы. Недовольны, что с их "птенчиком" так обошлись. Полили всеми лестными словами, какими только могли. Ну а что? Московские своих не бросают. Злости от этого Наде не поубавилось, зато пыл пришлось утихомирить. Москва замнет дело с Фаниным. Но вот Бокова им спасти полностью не удалось. Ну как, сигнал о том, чтобы его отпустили был, но не будет же такой человек, как Евгений Афанасьевич прятаться "под юбку" генерала и жалиться, что плохая тетя в Курортном его обидела. Вот так и остался Женя сидеть в обезьяннике, в наручниках при всей честной мусарне.

***

Костя, спрятанный от мира в обители Диоскуров, охрипший от молитв и скрюченный в коленопреклонстве робко оторвал лоб от пола. Хоть еще и тепло, но темнеет рано. На небе проявляются первые звезды. Парень чуть ли не рыдал от счастья, вглядываясь в розовый небосвод. Там тусклая точка, там. Там, там. Все усеяно небольшим горохом. Костя гулял глазами по звездам, тихо шепча слова молитв и обращений. Слезы падают из его глаз. Перед ним лежит, сжавшись и съёжившись от боли два кролика. Смертельная судорога настигла их около трех часов назад. Костя не хотел, чтобы они особенно мучались, потому свернул им шеи, а уж сшил их вместе вдоль спин красной ниткой уже после смерти. После всех ритуалов и приветствий он завернет их в листья и ветки, отнесет в поле и закапает рядом с остальными зверьками. Того требовали небеса. Деревенские давно уж не смотрели на странного соседа, который каждый закат уходит на заброшенное колхозниками поле, нечто там прячет, после чего подолгу стоит на коленях и взирает вверх. Нелюдимый, он выдвигался в путь в тот момент, когда красное пожарище медленно превращалось в угли и плыло серым, дымчатым туманом. В руках у него неизменно был бархатный мешок, дно которого темнело от бордовой влаги, за пазухой соперная лопата. В места для могил он выбирал преимущественно плохую почву. Специально выискивал тот клочок, который засох и зачерствел от корней, глины и мелких камней. Остромордая лопата аж разбила нос себе, отчаянно ударяясь о крутой дерн. Тишина. Только колызакися длинная необузданная колхозниками полынь, бьются камни о железо полотна, земля летит в сторону. В ямку, небольшую, сантиметров на 20-30, нежно падает мешок с мертвыми и сшитыми кроликами. Костя кладёт поверх него сорванный бутон колокольчика. В этом не было особой традиции, Злобин был не обязан этого делать. Но Костя оставлял всегда. Это нечто вроде его сожаления о загубленных жизнях. Уже вручную, не лопатой, он засыпал могилу, царапая ладони о выкорчеванные корни. Когда закончит, то умоется горстью могильной земли, устремив взгляд в небо, и отправится обратно, в дом. Дорога будет казаться ему неспокойной. Каким-то животным чутьем он ощутит самого себя тем зайцем, которого вот-вот убьют. По дороге домой, он будет, непривычно для себя, нервным и дерганным. Все ворочает беспокойными глазами из стороны в сторону. Поле покажется ему слишком длинным, а ноги короткими и кволыми. Не зря. Когда фигура парня скрылась меж заброшенными и почерневшими домами, земля ушла у Кости из-под ног. Больно ужалили зубы язык, песчаная галька впилась в ладони. Растерянного, хныкающего от неудовольствия, его взяли под руки, оперативно втащив в заброшенный теремок. Глаза ко тьме не привыкли, едва ли юноша видел силуэты двух крупных мужчин, все плыло цветными пятнами. — Ну привет, Ваня. — прижатый к полу одним кабаном, который душил его коленом в грудь, Костя наблюдал за вторым, сидевшим перед ним на корточках, держа на прицеле пистолета причиндалы парня. Он молчал, не совсем понимая, чего от него хотят. Страх глушился хаотичными размышлениями. "Хотели бы денег, то напали бы в доме. Там удобнее и быстрее забрать. Им невыгодно вести меня по деревне. Вдруг увидит кто. Не будут же потом всех стариков истреблять для перестраховки". — про деньги не шло и слова. В принципе, все трое не произносили не звука. " Запугивают. Ждут, пока сам предположение выдвину". — здесь главное было не ударить в грязь лицом, хоть Костя уже чуть не потерял зубы, падая наземь. " Родные рыжих? Не похоже. Эти первыми кричат за что на куски резать будут. Они бы мне сначала яйца прострелили, а потом уже говорить бы стали. Нет, слишком спокойные для мстителей". — тогда оставалось всего два варианта, почему Костя мог находиться в столь унизительном положении. Первый находился в подвале, но его Косте не особенно хотелось рассматривать. Тот, что давил парню на грудь, имел на руке золотые котлы. Очень дорогие, полкило золота — не меньше. Рассыпались внутри самоцветы, белеоа платиновая стрелка. Часы скорее напоминали своеобразную шину, чем аксессуар. Глаза несколько привыкли к темноте, и Костя прекрасно мог разглядеть безвкусицу перед собой. Очень дорогую, точно заграничную, но совершено отвратную вещицу. Такое люди из высшего общества на себя в жизни не нацепят. Аристократия любит простой крой. Да и держать пистолет у яиц для учёных как-то моветон. Бизнесмены? — Ну помилуйте, какие в Курортном бизнесмены? Тем более те, что вместо вечера в бильярде предпочли бы катать мента в заброшенной деревне? Бандиты? — а вот уже они вполне. 15-20 гоп-стопов проверки и давай золотые цацки на себя вешать. Такие детей не спасают. Таким самим их впору воровать. Остается последний, не самый приятный, но и не худший вариант. Злобин — мент, причем не совсем лошок, а следователь. И братии этой за год своего присутствия в Курортном успел пересадить достаточно, чтобы к нему пришли с "местью". Но натуру ихнюю он знал хорошо. Уж не совсем от чистого сердца и жажды справедливости сюда пришли. Торговаться скорее. Завербовать в своего мента хотят или денег стрясти. Ни одного, ни второго варианта Костя не боялся. — Чего надо? — Костя был расслаблен. Не показушно, а вполне себе искренне. Страх забился в угол, ужасаясь самого парня. — Ебать тебя, милый человек будем. — тот, что держал валыну около паха противно хохотнул, сверкая в темноте колпачком металлического зуба. Зашарил у Кости под свитером, словно хотел расстегнуть и приспустить брюки. Второй с силой толкнул его в плечо. Парень ощутил, как под ними пол загудел, такой сильный был толчок. — Ты че педик? С мужиков штаны драть? Не на хозяине чай. Здесь глину не месят. Первый насупился, будто бы стал шире в размерах. Крупные его ноздри шумно гоняли прелый воздух. Костя безэмоционально лежал на полу, прижатый к гнилым доскам. — А ты поучи меня. — скорее, чтобы вставить последнее слово, нежели для конфликта, буркнул вооружённый. "Фраера" — подумал про себя парень, уже полностью уверенный, что никто его не тронет. — Чего надо? — повторно переспросил он, даже удивляясь, как холодно и отстранено звучит. Таким нельзя показать, что напряжен. Поймут, воспользуются. Будет только хуже. — Дерзкий какой. А морду помятую получить не боишься? — и снова между ними конфликт. Костя сдвинул вместе брови, умудряясь даже несколько заскучать. Опять толчок плечами. Говорил теперь исключительно второй, второй напоминал о своем присутствии только наличием ствола у другого ствола. — Туман тебе привет передает. — бандит вложил в бездонный карман Кости какой-то брикет. Юноша успел грешным делом подумал, что бомба. — Девочку на болота привезёшь в три ночи и будешь жить. Нет — на куски порежем и тебя, и брата. Понял? — урка дернул Костю на себя, сдавив грубыми пальцами ему щеки, а после слишком резко отпустил назад, приложил его головой о деревяшку. Молодой человек поморщился, зашипев, как ошпаренная кошка. — Через пятнадцать минут выйдешь. — мужики бросили его в доме, заперев гнилую дверь. Не особенно большая преграда. Костя достаточно крепок телом, чтобы с 5-6 ударов снести ее с петель. Однако пока что рисковать не стал. Пролежал на полу какое-то время, двигаясь лишь для того, чтобы убрать ползучих гадов из волос, а уж когда тело совсем занемело, как-то нехотя поднялся, выбил колченогой табуреткой окно, прыгнул на никем не примятую траву и, шатаясь, побрел до собственной хаты. Уже там, сбросив обувь, пройдя с тёплые сени, минуя привинченный диван, он налил себе воды в стакан, но не удержал. Рука сама собой разжалась, сосуд упал, но не разбился. Только лужа по полу растеклась. Костя медленно, след за стаканом, усел вниз, плавно сползая по шкафчику, поджал под себя колени и тихо заплакал, обнимая себя руками.

***

А цирк только начинался. Пришелся аккурат на конец рабочего дня, когда Надя собиралась домой. Боков все ещё сидел за решеткой, держа перед собой скованные руки. Он подошел ближе к решетке, заметив знакомую фигуру в белом шарфике. — Надь, шо за беспредел? — он стукнул цепочкой наручников по железным прутьям. На виске запеклась кровь, стянула кожу. Женщина едва ли повела на него бровью, идя ему навстречу. — Это у тебя надо спросить. Ты же украл деньги, угнал машину и, бухой, хер знает куда поехал. — Надя сложила руки на груди, без особой радости находя внутри себя злорадство. С Женей, как будто, так и надо. Держать где-нибудь на привязи, в будке, за решёткой и периодически выводить куда-то в наморднике. Иначе кусаться будет. — Ты дел наворотил на три уголовки вперед. Женя закатил глаза, улыбаясь краешком губ. — Только понты мне пускать тут не надо, Надежда Семеновна. Москва все решит. — когда только начинал, юный старший сержант был уверен, что все должно решаться по справедливости и чести. Презирал, когда кто-то выграждал начальство. Среди своих же коллег получил очень нетипичную кличку "Мент". За свое упорство, выходящее порой в конкретную ахинию. Может за это и наказание? Женя и сам стал тем начальником, который вполне мог закрыть связями проеб любого масштаба. Надя тускло улыбнулась, возвращаю лицу безжизненную мрачность холодной ярости. — Москва, может быть, и решила. Только ты в Курортном, где начальник Я. А таким как ты иногда очень полезно поспать в обезьяннике. Надя закинула на плечо большую сумку, держащуюся на двух широких и крепких лямках. — Спокойной ночи, Сукин сын. Женино лицо аж перекосило от злобы. Но говорить ничего не стал, напугал своими страшными глазами вахтёра и, как пес в будку, вернулся на скамью, подперев голову спутанными руками. В отделении становилось все тише. По сути, остались редкие ночные дежурные, которые, фактически, просто присутствовали. Что не говори и чего бы не происходило сейчас, а Курортный — город тихий. В нем нечасто нечто будоражило граждан. Бандитские разборки происходили в лесополосах и никогда до милиции и не доходили. Все решали полюбовно или нет, но между собой. Арестант смотрел на разбитый кафель, мысленно уже измеряя лавку так, чтобы на ней можно было уснуть и не свалиться. Главное, чтобы ночью никого не "подселили. Хотя, он не был бы против какой-нибудь ночной гурии рядом. Девчонки эти, как правило, всегда без заморочек. С ними и посмеяться можно, и просто поболтать. Боков никогда таким не брезговал. В случае чего, и узнать можно чего. Женя слабо улыбнулся своим мыслям, стараясь прохрустеть затекшую спину. — Ты устав знаешь, сержант? Под мою ответственность. Открывай. — Женя оторвал слипающиеся глаза от пола. Возле будки дежурного стоял парень в коричневом пальто и с красным шарификом у шеи. — Так точно, товарищ Старший Лейтенант, но И. О... — дежурный не успел договорить. Ваня махнул на него рукой, утаскивая ключи себе. — С И.О я сам разберусь. Ваня не здоровался. Молча открыл клетку, выпустил оттуда очень и очень, хоть и приятно, но удивлённого Женю. Достал его из наручников, подождал пока тот разомнёт руки, потирая запястья ладонями. — Пойдем. Ваня был спокойным, но разбитым. Молчаливым, но не нелюдимым. Собственно, именно из-за этого он и достал Женю из "карцера". Ему очень хотелось сейчас с кем-нибудь поговорить. Не быть в одиночестве, не оставаться в своих мыслях. К кому он мог пойти? Надя? — да, она хорошая подруга, но она начальник, причем тот, который в данный момент не в духе. Жизнь она делила на черное и белое. Не нравится жена? — разводись. Нравится? — в чем тогда разговор. Володя? Варя? — да, они хорошие друзья, но что-то было не то. На семью Злобиных они смотрели, как на мышек в зоопарке. Наблюдали, рассматривали и нихера не делали. Должны ли? Нет. Хотелось бы Злобину, чтобы все же было "да"? Определено. Ване хотелось разговора глубже, нежели простое "стерпится-слюбится". Аж до черного юмора. Таким остался только Женя. Человек, которого Злобин знал неделю. — А гнева начальства не боишься? — Женя усмехнулся, садясь на переднее сидение машины. Напряжения после гостей у Злобиных не было. Можно считать, что своим теперешним поступком Ваня целиком и полностью искупил свою вину. Молодой человек пожал плечами, тускло отсвечивая глазами. — Нет. Надя отходчивая. Может быть, завтра вообще не вспомнит, что ты должен в клетке сидеть. Ваня улыбнулся, давая Жене пачку влажных салфеток. — Вытри лицо. Большой изобретательность Иван наделён не был, потому привез их к тому же самому саду, только с другой его стороны. Ему здесь нравилось. Особенно в теплое время года, когда включали фонтаны. Они мерно журчали, лаская уши нежным шепотом воды. — Ты прости меня за утро. Вспылил... Парень припарковал машину. До беседки они шли неспешным шагом, Ваня держал в карманах пальто неожиданно закоченевшие руки. Женя просто кивнул. Не хотелось это обсасывать. И в принципе показывать, что что-то видел, слышал. Иван привел их к скрытой от всего парка беседке. Неудачно расположение. Когда ее ставили, то весь парк был просто небольшими черенками деревьев. Теперь же она оказалась в плену хвои, задернутая шторами елей. Не видна, скрыта. Здесь редко кто появлялся. Все усыпано желтыми иголками. Ваня стряхнул их с сидушки. Сам уместился и Жене предложил. — Чего случилось? — как бы невзначай спрашивает второй, когда пауза между ними совсем стала неприличной и давящей. За всю дорогу Ваня так и не объяснил ему цель всего мероприятия. Да и сейчас не спешил. Смотрел на муравьев, ползущих по стволу ёлки. Не видел их, но знал, что те там есть. Молчал, перебирая в левой руке пальцы правой. — Сколько лет ты был женат? — Ваня опустил голову вниз, смотря в свои колени. Будто бы не хотел видеть разом поникшего и напряжённого Женю. "Не захочет говорить". — подумалось уже, но внезапно Боков подал голос. Неуверенно, робко. Говорил он с той же надломленностью, что и слепой делает шаги. — Десять лет. А знакомы были одиннадцать. Ростов, вечер. Мне девятнадцать лет. На дискотеке танцую. Музыка дерьмо полнейшее, но как же было весело подергаться-то. И следующим объявляют медляк. Я понимаю, что пары у меня нет. Начинаю глазами искать, кого бы выдернуть. С кем потанцевать. А там она стоит. — глаза Жени быстро потеплели, улыбка тронула губы. — Ей семнадцать лет было. Только школу окончила. Платье голубое, льняное. Мама сшила. Как сейчас помню, волосы в очень тугие кудряшки закручены, а все равно ниже поясницы были. — Женя не то утер, не то почесал нос. — И вы танцевали вместе? — Ваня улыбнулся, готовясь слушать о самом лучшем в жизни Жени танце. — Неа. Она испугалась меня. Эта Маруся была красивой, свежей. А у меня лысая голова, подвернутые штаны, кофта непонятная. Зуб даю, уркаган какой-то. Сам бы на себя участкового натравил. — он засмеялся, на собеседника не смотрел, полностью уходя куда-то глубоко в себя. — Так и получилось. Я подошёл, позвал танцевать. Она отказала, а я упертый. Спрашиваю, чего это она не хочет танцевать со мной. С подружкой была, а у той пацан ментенок. Совсем зеленый и в звании аж целый младший сержант. Вот он и решил показать свою крутость, в грязь перед девочками ударить лицом не хотел. — Женя укусил нижнюю губу, затянувшись слабо воздухом, продел ее сквозь зубы. Получился не то свист, не то плевок. — Говорит мне: "Иди отсюда, а то арестую". А я ж только посое армии. Горячий, дурной, еще и в школу милиции поступил. У меня гонору выше сраки. — посередине разговора с него окончательно слетел московский налёт о обнажилось ростовское гэканье. — Говорю ему: "Ну раз такой борзой, может выйдем?" — Рискованно ему было. Не пошел? На работу сразу бумажка... — Ваня приподнял брови, кресе сжимая челюсти меж собой. — Смешной ты. Он поддатый, я дурной. Пять минут и мы уже у баков морды друг другу чешем. Нас патрульные разнимали. В отделении привезли. Ему по шапке, меня чуть до начала обучение не выперли с обучения. — Так ты потанцевал с Марусей в итоге? — из точки А и из точки Б, в противоположные стороны, побежали уголки губ к правому и левому уху. Вопрос: как скоро Женя махнет рукой, шутливо хмуря брови, завывая: "Та погоди ты. Куда вперед батьки в пекло!" — Я тогда круто получил еще и дома. Батяня мой грозился на 19 году жизни опять пороть меня взяться. Уже успел и забыть про Марусю. Два месяца не виделись нигде, на дискотеки больше не ходил. А тут мимо педагогического прохожу, смотрю, сидит на лавочке ляля. Она книгу читает, рукой на сеья машет. Жарко, пиздец. Я подсаживаюсь к ней. — Опять в подвёрнутых штанишках. — беззлобно хихикает Ваня. — Да не. Уже человеком. В нормальных брюках. Мороженого предлагаю. Она меня узнала, но согласилась. Я жопу в руки, бегу к бабке с тележкой. Потом обратно. Она мороженое трескает, а я закурить хочу. Думаю, что при даме как-то некультурно. Сижу, мнусь. О сем поговорить не знаю. Маруся мороденоре ест, книгу дальше читает. А я как олух сижу. Она доедает, пальцы все липкие. Пытается их аккуратно облизать, а я смотрю на не исподтишка. Улыбается и спрашивает такая деловая, а есть ли у меня покурить. Сидим, смеемся, курим. Я уже и забыл куда шел. До дома вызвался провожать. Ваня слушал его, тихо кивая, не перебивал. Только улыбался все шире и шире. Тяжело было связать образ Жени с тем раздолбаем, о котором он рассказывал. — А пиздюлей-то в итоге папа дал? Женя разом заглох. Ощерился, сдвинул над носом брови, скрутил руки на груди. Пару минут помолчал, а после продолжил так, словно ничего и не слышал. — Мы хорошо с ней жили. Я семью кормил, она за домом ухаживала. — он погрустнел, но продолжал улыбаться. — А чего не работала? Выучилась же на учителя. — Дина у Злобина тоже не работала. Она была младше его на два года. Когда познакомились, то решили, что учености Злобина им хватит двоим сполна. И как бы не корили дочку за выбор родители, девушка их не слушала. Она хотела детей воспитывать, а не пятилетки за четыре года выполнять. — Ну выучилась. Пошла в школу, совсем малышню учить. Начальные классы. Так ей один сученок нахамил. Она, девушка чувствительная, приходит домой, плачет. А я что за муж, если за жену постоять не могу? Пришел в школу, дал этому малому пизды. Ваня удивлённо поднял брови, поглубже кутаясь в пальто. — Ты бил чужого ребёнка? — Не. — Женя отрицательно замотал головой, щёлкая губами. — Просто за ухо покрутил. Он отцу нажалился. — И ты опять кому-то чистил морду у баков? Боков улыбнулся, как самый последний хулиган. — Жена меня когда из кутузки забирала, то все просила извиниться перед мальчиком и родителями. Боялась, что на меня заявление напишут. — Извинился? — Ваня отвернулся в сторону, где резко пролетела птица, нарушая покой хлопанием крыльев. — Нет! Мне было до 25. Я говорил: "Сяду я, Манюня, но тебя не предам". Она меня всю дорогу по плечу лупила. Из школы тогда быстро уволилась и больше так на работу и не выходила. Я быстро по карьерной лестнице бежал, денег нам хватало. Если что, то родители помогали. Ваня помолчал какое-то время. Женя не спешил возобновлять рассказ. Оба они пошли к мнению, что хотят посидеть в тишине. И она не угнетала ни одно из них. Хорошо было сидеть плечом к плечу и прикусить язык. Ваня дышал ровно, а Женя быстро, порывисто, все не мог отдышаться после своей речи. — Погоди. Получается, в третий раз я тебя из-за решетки вытянул? Так? — Так. — утвердительно кивнул мужчина, совершенно бескультурно забрасывая ботинки на железный столик беседки. Но не успел рассыпаться в словах благодарности. — Значит в этот раз пороть тебя должен я? Беги, кричи, что больше так не будешь. Я пока ремень из петель вытяну. — Да пошел ты на хуй. — Женя насупился, потирая щетину на бледно-серой щеке. — Тебе вещи все вернули? — Ваня слегка смутился тем стыдом, какой обычно испытывают родители за своих детей. — Младшие звания часто себе какие-то мелочи присваивают. Сигареты, зажигалки, украшения. Их гоняют, но за всеми не уследить... — он скрипнул зубами в итак перенапряжённой челюсти. — Зассут у своего брать. — На всякий случай Женя еще раз похлопал себя по карманам, проверяя свои скромные пожитки. — Все на месте. — Сказал Женя, проводя пальцами по карману, нащупывая там пейджер. Нет, не рабочий, а тот что дал похититель. — Его, Ванюня, смело выбрасывать можно. — следователь покрутил им в воздухе, рассекая пространство так, словно собирался действительно выкинуть. Даже при столь скудном свете блестели жирные пятна, какая-то присохла корявка и вонял он дешевыми сигаретами. — Спасибо, хоть огурчик сверху не положили. Я хуею, лежал в пакете. Нет, нужно было все разворошить. — Что это? — молодой человек натянул скальп повыше, изображая удивление. Словно совершенно не понимал, что это и откуда у Жени. — Похитители "подарили". Я весь парк перерыл в его поисках. Поиздеваться хотели. В тени деревьев Ваня улыбнулся. Ишь, умный какой. Но вести разговор о девочке не хотелось. Ваня просто знал, что теперь ее надо убить. Не сработала его тактика. Проебался Женя с выкупом. Травить себе душу парень не хотел, потому ловко перевел тему. — Я тут подумал над твоим предложением. Может реально Дину отправить куда? Но не в Тюмень. Там родители ее... Как бы хуже не сделали. Может пусть отдохнуть съездит? За это время Боков успел закурить и, хрипло посмеиваясь, кашлял облачками дыма. — Вань, мы уже в городе для отдыха. Хочешь отправить ее от моря на море? Хуевая тактика. Иван качнул головой, совершенно несогласный с ним. — Ну почему сразу от моря к морю? Мало городов что ли? Не знаю... Пусть в ту же Москву на неделю уедет. Женя рассмеялся, глядя на Ваню, не то как на дурачка, не то как на ребёнка. – А по деньгам потянешь? Недешево это. В Москве отдыхать. А это последнее, о чем Ваня заботился. Деньги. Они у него были. Лежали, пусть и не мертвым, но грузом под защитой Диоскуров. Там хватит не то что на гостиницу, а на личные апартаменты в Кремле. Но парень благоразумно смолчал об этом. — Придумаю что-нибудь, не маленький. — Держи. — Женя протянул ему связку каких-то ключей без брелка. — Там все равно сейчас пусто. Пусть хоть цветы польет, если они еще не сдохли. Держи, Вань. Отдых — это хорошо, но кушать тебе что-то надо. Ваня чуть со скамьи не рухнул от такого поворота событий. Он без веры протянул руку вперед, уверенный, что Женя сейчас спрячет ключи обратно с какой-нибудь издевкой по типу: "Размечтался, долбаеб". Но мужчина спокойно отдал вход в свой храм и даже не потребовал простого "спасибо". Иван так и сидел с ключами в руках, совершенно не понимая, как на все это реагировать. Сперва Женя лезет со своими советами, затем Ваня сам просит его быть рядом, а теперь ключи? Что дальше? Детей его крестить будет? — Хороший ты мужик, Женя. Тот ничего не ответил. Только неопределённо пожал плечами. В кармане Ивана нечто завибрировал. Пейджер. Опять таки. Не рабочий, а _личный_. _Я хочу приехать в обитель._ — гласило сообщение. Оно, как тряпку ненужную, кинуло все хорошее настроение в мусорку. Ваня тут же посмурнел. — Ты прости, мне пора. Доберёшься на автобусе?... Я правда... Спешу — то, как это все выглядело дало горький осадок на корне языка. Женя ему ключи, а тот даже подвезти не может. Гадко. Злобин второй раз за все их знакомство ощутил жгучий стыд перед этим человеком. — се-ля-ви. — тянет Женя. Иван уверен, что тот сейчас просто развернётся, уйдёт с выражением лица "все понятно с тобой", но нет. Евгений Афанасьевич встал, отряхнул круп от высохших иголок и просто, без всяких заморочек, обнял поровнявшегося с ним парня. Какое-то время Ваня просто стоял, забыв даже куда собирался. Из-под распахнутого бомбера разило теплом и жаром чужого тела. Женя горел, как печка, хоть внешне больше напоминал покойника. Юноша так и стоял истуканом, по какой-то неизвестной причине не имея возможности ни вырваться, ни обнять в ответ. Женя улыбнулся. — Береги себя и Дину, Ваня. — Он отпустил младшего коллегу от себя, собираясь уходить. В это время Иван отмер, положив руку на плечо товарищу. Вид у него был совсем уж растерянный и потерянный. Как у птенца какого-то. Женя без слов развернулся обратно, уже в обоюдные объятия заключая Ваню. — Ладно тебе обниматься. Пора мне. Подумают еще люди, что педики уединились. — Боков гоготнул, перепрыгивая через ограждение беседки. *** — Ну? — Ваня доехал быстро. Нарушил все возможные и невозможные правила дорожного движения, по пути дал за щеку гаишнику пятьдесят баксов и вот он здесь. Стоит перед ним, что так и сидел у шкафчика, облокотившись спиной. Слегка набухла древесина, на полу воду так никто и не убрал. Человек отвернулся в сторону, глубоко и измученно дыша. Ваня сорвал красный бархат с дивана, сбросив его на пол. Улегся на подушку, прикрывая глаза. Близнец, ни слова не сказав, сел на табуретку, поставленную рядом. Иван начал свой рассказ со сна, пришедшем к нему прямо перед пробуждением. Они сидели долго. Костя как уместился в одном положении, так в нём и оставался все время, как часть его самого изливала душу, просвещала. Он заметно нервничал, но перебивать не смел. Слушал, запоминал. В начале первого часа ночи они поменялись. он лёг на кушетку, а Ваня вполне себе расслабленно уместился рядом, закинув ногу за ногу. Чувствовал, что кто-то нарушил его покой и предчувствие уже отравляло корень языка сладковатой неприязнью. Кожа на щеках его вот-вот должна была лопнуть от напряжения. Злость бурлела в жилах. — Я хотел, чтобы они изловили меня не в ветхой избе, а в укрытии. Здесь волею богов-близнецов отправил бы на пир к ним слуг. Все то время, что я делал во тьме, передо мной плыли видения дикой охоты. Я представлялся себе наездником с копьём, только гнал я ни оленей, ни лосей, а тех двух ублюдков, которые нарушили мой душевный покой. Я запомнил их запах, энергию, вид. Я лежал в сенях чужого дома и ясно слышал голос Кастора. Он хочет мести, боги хотят напиться крови. Глаза беспокойно бегали под веками, парень кривил губы, вспоминая мгновения своего неудовольствия. Ваня сжимал до боли кулаки, склабясь куда-то в сторону, ворочая, как шарнирами, мёртвыми оками. Дождался, пока он закончит, приподнимется с лопаток, сядет, а после обнял его. Не так как обнимал Женю в парке, а со всей искренностью и любовью, на какие был способен его разом. Прижал к себе его буйную голову, огладил волосы. Он не разговаривал меж собой. Единому организму этого не нужно. Ваня чувствовал, как пальцы считают ему рёбра. Сам гладил волос под ладонью. Тёплый чистый и блестящий. — Отвезу девку на болота. Пускай подавятся. Моя шкура мне была и будет ближе к телу.