ни знаю

Весна здесь приходила неспешно, словно не решаясь до конца прогнать зиму. Снег таял неравномерно — где-то уже чернели проталины, обнажая прошлогоднюю траву, бурую и примятую, а где-то ещё лежали грязно-белые сугробы, осевшие и зернистые, как крупная соль. Воздух пах сыростью, прелыми листьями и где-то вдалеке — дымом из печных труб частного сектора. По утрам ещё подмораживало, и лужи покрывались хрупким ледком, который к полудню превращался в мутную жижу. Артём шёл, чуть ссутулившись, руки глубоко засунуты в карманы чёрной ветровки, которая была ему слегка великовата. Капюшон, натянутый на голову, отбрасывал тень на лицо, скрывая выражение глаз, но если бы кто-то пригляделся, то заметил бы, как они блестят — не от возбуждения, нет, а с каким-то расчётливым, методичным холодом. Он курил «Беломор», затягиваясь так, что скулы слегка втягивались, а дым выдыхал медленно, растягивая удовольствие. Никита шёл следом, на полшага сзади, как всегда. Его кроссовки хлюпали по мокрому асфальту, и он время от времени поглядывал по сторонам — не столько из осторожности, сколько по привычке. Он не курил сейчас, но пальцы то и дело нащупывали в кармане смятую пачку «Петровских» — просто чтобы занять руки. — Вот здесь, — Артём внезапно остановился возле полуразрушенного сарая за школой №24. Стены его были изрыты граффити, а дверь висела на одной петле, скрипя при каждом порыве ветра. — Идеально. Никита молча осмотрелся. Место и правда было глухое — даже днём сюда вряд ли кто-то заходил. Заброшенные стройматериалы, пустые бутылки из-под пива, потрёпанный диван с торчащими пружинами — всё говорило о том, что это место давно стало пристанищем для тех, кому некуда больше идти. Или для тех, кто не хотел, чтобы их видели. — Ты уверен? — Спросил он тихо, и в его голосе прозвучало не столько сомнение, сколько потребность ещё раз услышать подтверждение. Артём медленно повернулся к нему, и в его взгляде промелькнуло что-то вроде усталого раздражения. — Мы обсуждали это сто раз, — его голос был ровным, почти монотонным, но в нём чувствовалась сталь. — Всё продумано. Никита кивнул, опустив глаза. Он знал, что спорить бесполезно. Да и не хотел. Артём достал телефон, проверил заряд. Экран осветил его лицо на мгновение — резкие скулы, тёмные брови, тонкие губы. Камера работала. Он уже представлял, как это будет: дрожащий кадр, сбивчивое дыхание за кадром, потом — резкие движения, звуки, которые потом нельзя будет забыть. Он не хотел пачкать руки. Пусть этим займётся Ника. — Завтра, — сказал Артём, бросая окурок под ноги и придавливая его каблуком. — Всё готово? Никита молча потрогал свой рюкзак. Там лежал молоток, обёрнутый в старую футболку, чтобы не гремел. Он не был уверен, что сможет. Но ещё меньше был уверен, что сможет отказаться. Тёма ухмыльнулся — один уголок рта дёрнулся вверх, но глаза оставались пустыми. — Будет весело. Ветер усилился, зашелестел прошлогодней листвой, застонали голые ветки деревьев. Где-то вдали, за гаражами, заскулила собака, и этот звук растворился в вечернем воздухе, как последний намёк на что-то живое.

Тени от редких фонарей ложились на асфальт длинными, дрожащими полосами, то пропадая в лужах, то снова вытягиваясь вперёд, будто указывая им путь. Вечерний воздух стал ещё холоднее, и теперь при каждом вдохе в лёгких щипало – не морозом, а именно сыростью, той пронизывающей влагой, что въедается в кости. Где-то вдалеке горели окна многоэтажек – жёлтые, тусклые квадраты, за которыми шла обычная жизнь: кто-то ужинал, кто-то смотрел телевизор, кто-то ругался или смеялся. Они же шли молча, и их шаги по мокрому асфальту звучали глухо, почти бесшумно. Артём шёл чуть быстрее, его руки снова были засунуты в карманы, плечи слегка подняты – не то от холода, не то от внутреннего напряжения. Он не оглядывался, но чувствовал, что Никита где-то сзади, на привычной дистанции – не отставая, но и не приближаясь. Иногда из кармана ветровки он доставал сигареты, зажигал, делал пару затяжек, но, кажется, больше ради процесса, чем ради удовольствия. Дым смешивался с паром от дыхания и тут же растворялся в темноте. Никита шёл, уставившись себе под ноги. Его кроссовки время от времени скользили по мокрому асфальту, и он ловил равновесие, но не ускорялся, не пытался догнать Артёма. В голове крутились обрывки мыслей – неясных, тревожных, но он не давал им оформляться в слова, даже про себя. Вместо этого он просто шагал, чувствуя, как тяжелеет рюкзак за спиной – хотя там лежал только молоток, да и тот был лёгким. Они прошли мимо детской площадки – пустой, с мокрыми качелями, которые слегка раскачивались на ветру, скрипя цепями. Песок в песочнице был влажным, слежавшимся, с вмятинами от капель. Артём даже не повернул головы, а никита на секунду замедлил шаг, глядя на ржавую горку, но тут же догнал товарища. Дорога домой вела через пустырь – там, где летом росла высокая трава, а теперь лежал только жухлый бурьян, прибитый к земле талым снегом. Под ногами хрустели прошлогодние стебли, и этот звук казался слишком громким в вечерней тишине. Где-то в кустах шуршало – может, кот, может, птица, – но они не повернулись, даже не замедлили шаг. Потом начались дома – сначала старые двухэтажки с облупившейся краской, потом пятиэтажки, серые, одинаковые. В подъездах горел свет, кое-где были слышны голоса, смех, лай собак. Артём наконец замедлил шаг, достал ключи, звякнув ими в воздухе. — Завтра, — сказал он, не глядя на своего друга. Тот кивнул, хотя Артём этого не видел. Затем они разошлись – тот исчез в подъезде, даже не попрощавшись, а Никита ещё постоял секунду, глядя на захлопнувшуюся дверь, потом повернулся и зашагал к своему дому. Ночь накрывала Академгородок, и где-то в темноте, в промозглом воздухе, уже висело что-то невысказанное – как запах, который ещё не чувствуется, но который уже нельзя будет игнорировать.

***

Тем временем, в это же время, на окраине города, где ветер гулял между покосившимися заборами и редкими фонарями, один человек заканчивал свою смену на конюшне. Скрип сапог по промёрзшему дереву настила, тяжёлое дыхание лошадей в полутьме стойл, запах навоза, сена и пота – всё это было привычным, почти родным. Он двигался медленно, без лишней суеты, перекладывая вилы с остатками подстилки из одного угла в другой. Иногда останавливался, проводил тыльной стороной ладони по лбу, смахивая несуществующую испарину, хотя в неотапливаемом помещении стоял пронизывающий холод. Ему было двадцать шесть, но выглядел он старше – не от возраста, а от чего-то другого, что сидело глубоко внутри и постепенно выедало всё живое. Его фигура, сухощавая и слегка сгорбленная, казалась ещё более хрупкой в полумраке конюшни. Светло-каштановые волосы, чуть длиннее на макушке, беспорядочно торчали из-под старой вязаной шапки, а редкие брови почти сливались с бледной кожей. Он не любил, когда на него смотрят. Даже лошади, казалось, отводили глаза, когда он проходил мимо. Его взгляд – маленькие, глубоко посаженные глаза серо-голубого оттенка – скользил по стенам, по полу, по собственным рукам, но никогда не задерживался надолго на чём-то одном. Работа была закончена. Он снял перчатки, потёр ладони, стараясь согреть их, хотя знал, что это бесполезно – холод шёл изнутри. Снаружи уже сгущались сумерки. Он вышел, хлопнув дверью, и остановился на мгновение, втягивая носом морозный воздух. Где-то вдали, за полем, виднелись огни города, но здесь, на конюшне, было тихо и пустынно. Он закурил. Сигаретный дым вырывался из его тонких губ клубами, растворяясь в вечернем воздухе. Он думал. Его мысли, как всегда, крутились вокруг одного и того же: Маленькие. Хрупкие. Те, кого никто не услышит. Он бросил окурок в снег, раздавил его каблуком и зашагал прочь, в сторону пустыря, где летом росли высокие травы, а сейчас лежал только грязный снег, перемешанный с прошлогодней листвой. Он знал, что скоро начнёт. Осталось только найти подходящее место.

Тусклый свет уличных фонарей дрожал в вечернем воздухе, отбрасывая неровные блики на асфальт, покрытый тонкой коркой подтаявшего снега. Он двигался неспешно, руки глубоко засунуты в карманы потрёпанного ватника, плечи слегка сгорблены, как будто под невидимой тяжестью. Его шаги были лёгкими, почти бесшумными — не потому, что он старался скрыть своё присутствие, а просто по привычке. Так он ходил всегда — словно тень, скользящая вдоль стен. Город в этот час был почти пуст. Изредка мимо проезжала машина, шум двигателя на мгновение нарушал тишину, а затем снова стихал где-то вдали. Ветер шевелил редкие пряди его волос, выбивавшиеся из-под шапки, и он машинально поправлял их, даже не замечая этого жеста. И вот, между серыми пятиэтажками и заброшенным пустырём, он увидел его — полуразрушенный сарай за школой №24. Стены его потемнели от времени и влаги, штукатурка осыпалась, обнажая кирпичную кладку. Дверь висела на одной петле, скрипя при каждом порыве ветра. Крыша проседала в нескольких местах, и через дыры в шифере виднелось тёмное небо. Вокруг валялись пустые бутылки, окурки, обрывки бумаги — следы тех, кто приходил сюда до него. Но сейчас здесь никого не было. Ничего не подозревая, он решил осмотреть место. Внутри пахло сыростью, плесенью и чем-то ещё — может, мочой, может, гниющим деревом. Пол был устлан битым кирпичом и осколками стекла, хрустевшими под ногами. В углу валялся старый матрас, провалившийся посередине, с пятнами неопределённого происхождения. Стены были исписаны похабными словами и кривыми граффити, но он не обращал на это внимания. Он обошёл сарай, проверяя каждый угол. Задняя стена почти полностью заросла кустами, которые сейчас, в конце зимы, представляли собой лишь голые, переплетённые ветки. Но летом они бы полностью скрывали вход. Окна были заколочены досками, но некоторые из них отходили, оставляя узкие щели. Тишина. Полная, абсолютная. Даже звуки города сюда почти не доносились. Оно было для него идеальным. Он постоял ещё немного, представляя, как это будет. Темнота. Тишина. И только лёгкий шорох, который никто не услышит. Он планировал своё самое первое убийство именно тут. В голове уже складывался план — нечёткий, пока ещё сырой, но он знал, что доведёт его до совершенства. Нужно только подождать. Выбравшись обратно, он ещё раз окинул сарай взглядом, запоминая каждую деталь. Осмотрев, он так же решил пойти домой. Он развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. Вечерний воздух был холодным, но он его почти не чувствовал. Где-то вдали залаяла собака. Город жил своей жизнью, не подозревая, что в его тени уже зреет нечто неотвратимое. А он шёл домой, сжимая в кармане ключи, и думал только об одном. Завтра.

***

Сквозь сон он услышал, как за окном каркает ворона, монотонно и раздражённо, словно ругаясь на весь мир. Лучи солнца пробивались сквозь грязноватое стекло, оставляя на полу дрожащие прямоугольники света, в которых медленно кружились пылинки. Он потянулся к тумбочке, смахнул крошки и пустую пачку от сигарет, прежде чем нащупать кнопку включения на системном блоке. Компьютер зашумел сразу — не просто гулом, а целой симфонией механического недовольства. Жёсткий диск заскрипел, как старый сустав, вентиляторы завыли на высоких нотах, а корпус затрясся, будто внутри бился какой-то злобный дух, не желавший выходить в этот серый утренний мир. Монитор, покрытый тонким слоем пыли, моргнул жёлтым глазом, потом синим, и наконец выдал блёклое изображение рабочего стола, заваленного иконками игр и скриншотов, которые Никита уже и не помнил, когда сохранял. Он потянулся к мышке — старой, с потрёпанным шнуром и слегка залипающей левой кнопкой. Курсор дергался по экрану, будто пьяный, прежде чем попасть на ярлык браузера. Страница "Вконтакте" грузилась мучительно долго, полоска загрузки то замирала, то дёргалась вперёд, словно издеваясь. Та же страница, которую он видел много раз. Фотография в профиле — он в чёрной толстовке, лицо наполовину скрыто капюшоном, глаза смотрят куда-то в сторону. Список друзей — всего пара десятков человек, большинство из которых он даже не помнил. Непрочитанные сообщения от пабликов с мемами, которые он подписал в далёком прошлом и никогда не читал. Пальцы сами нашли чат с Артёмом. Никита поёрзал на стуле, почувствовав, как под рёбрами зашевелилось что-то тёплое и неприятное. Он начал печатать, клавиши скрипели под его пальцами: — Че как, идём на разведку? =) Он добавил смайлик в конце — не потому что хотел, а просто по привычке. Курсор мигал. За окном где-то залаяла собака. В соседней комнате капал кран — раз, два, пауза, снова раз. Никита прислушался к этим звукам, словно они могли отвлечь его от ожидания. Спустя две минуты пришёл ответ: — Да, идём. Коротко. Чётко. Без лишних слов. Никита резко встал, стул скрипнул и откатился назад, ударившись о кровать. Он начал собираться быстро, почти автоматически: чёрная толстовка, потрёпанные джинсы, кроссовки со следами грязи от вчерашней прогулки. Рюкзак лежал в углу, слегка распахнутый. Из него торчала ручка молотка, обёрнутого в тряпку. Никита на секунду замер, глядя на это, потом резко дёрнул за молнию, скрыв содержимое от посторонних глаз. Где-то вдалеке загудел мотор мотоцикла, потом стих. Дверь закрылась за ним с едва слышным щелчком — он специально придерживал её рукой, чтобы не хлопнула. Утро было серым, прохладным, воздух пах мокрым асфальтом и чем-то ещё — может, дымом из дальних труб, может, прелыми листьями, оставшимися с прошлой осени. Он стоял на крыльце несколько секунд, прислушиваясь: в доме было тихо, родители не проснулись. Где-то вдали каркала ворона, звук нёсся через пустырь, эхом отражаясь от стен гаражей. Никита спустился по ступенькам, стараясь не скрипеть кроссовками по бетону, но старые подошвы всё равно издавали лёгкий шорох. Он оглянулся на окна — шторы в родительской спальне не шевели. Только когда он отошёл на несколько метров, до первого поворота, его плечи наконец расслабились. Он даже не осознавал, как сильно напрягся, пока не почувствовал, что дышать стало легче. Грудь расправилась, ладони разжались — он даже не заметил, как сжал их в кулаки. Утро было тихим. Изредка проезжала машина, шум двигателя быстро растворялся вдали. Где-то за забором скрипели качели — может, ветер, может, кто-то из соседских детей уже вышел гулять. Лыткин засунул руки в карманы и зашагал быстрее, свернул за угол, где его уже не было видно из окон дома. Теперь можно было не скрывать шаги. Кроссовки громко шлёпали по лужам, оставшимся после вчерашнего дождя. Он достал телефон, проверил время — ещё рано, но Артём, скорее всего, уже ждёт. Где-то в груди снова зашевелилось то самое чувство — не страх, нет, что-то другое. Ожидание. Нервозность, может. Он покачал головой, будто отгоняя мысли, и ускорил шаг. Дорога была знакомая. Мимо гаражи с ржавыми дверями, через пустырь, где летом росли лопухи в рост человека, а сейчас лежали только жухлые стебли, прибитые к земле. Потом — школа, и за ней тот самый сарай. Никита, увидев Артёма, почувствовал, как в груди что-то ёкнуло – странное, тёплое и одновременно щемящее чувство. Артём стоял в тени разваливающегося гаража, его фигура почти сливалась с ржавыми металлическими листами. Утренний свет, бледный и водянистый, скользил по его очертаниям, выхватывая из полумрака лишь острые скулы, тонкие губы и мутный дым, струящийся из ноздрей. Он курил, затягиваясь глубоко, так что рёбра проступали сквозь тонкую ткань чёрной толстовки при каждом вдохе. Когда Никита подошёл ближе, его ноги вдруг стали ватными, а в горле пересохло. Он попытался сдержать улыбку – она расползалась по лицу сама, против его воли, глупая, мальчишеская, предательски выдающая всё то, что он так старался скрыть. — Прив... привет, – голос сорвался на полуслове, став вдруг слишком высоким. Он сглотнул, поправил капюшон, хотя тот и так сидел идеально. – Идём искать нашу жертву? Ха-ха-ха... Смешок получился нервным, дребезжащим, как старый радиоприёмник, ловящий помехи. Он тут же оборвался, когда Артём медленно повернул голову. Тот не улыбался. Его глаза – тёмные, бездонные – были похожи на два куска обсидиана, в которых отражалось утро, но не было ни капли тепла. Они изучали Никиту, будто видели его насквозь – все эти дрожащие руки, учащённое дыхание, предательски вспотевшую спину. — Идём, – сказал Артём. Его голос был ровным, монотонным, как гудение трансформатора. Он сделал шаг вперёд, и Никита невольно отпрянул, почувствовав запах табака, дешёвого одеколона и чего-то ещё – металлического, резкого, что невозможно было определить. — Нам нужен кто-нибудь... маленький, – продолжил Артём, рассматривая свой ноготь, на котором была маленькая заусеница. Он откусил её зубами, сплюнул в сторону. – Чтобы в случае чего он нас не прибил. Никита почувствовал, как по его спине побежали мурашки. — Можно и местных бомжей, – Артём засунул руки в карманы, закачался на носках. Где-то вдали пролетела ворона, её крик разорвал утреннюю тишину. – Или каких-нибудь нефоров. Он повернулся к Никите, и в его глазах вспыхнуло что-то – не искра, нет, скорее отблеск далёкого фонаря на мокром асфальте. — Они же все слабаки. Пауза. Ветер шевельнул пряди волос Артёма, чёрных, как смоль. — Не то что мы, Никит. Он улыбнулся. Это было самое страшное. Лыткин почувствовал, как его сердце бешено колотится где-то в горле. Они пошли. Артём впереди, его силуэт растворялся в утреннем тумане. Никита – следом, стараясь идти бесшумно, хотя ноги его подкашивались, а в ушах стучала кровь. Где-то за спиной скрипнула калитка. Город просыпался. А они шли в другую сторону – туда, где было тихо, темно и безлюдно. Туда, где их уже ждал кто-то... Маленький. Слабый. Беззащитный.

***

В это же время, когда первые бледные лучи солнца только начинали пробиваться сквозь плотные слои утреннего тумана, Сергей Головкин уже давно не спал. Его глаза, серо-голубые и глубоко посаженные, были широко открыты ещё до того, как за окном раздался первый крик петуха с соседней фермы. Он лежал на узкой кровати с продавленным матрасом, в комнате, где пахло пылью, старыми книгами и чем-то затхлым — будто воздух здесь не обновлялся годами. Стены, покрытые желтеющими обоями с едва заметным цветочным узором, казалось, сжимались вокруг него, нависая тяжёлыми складками в углах, где плесень медленно, но верно завоёвывала пространство. Он поднялся с кровати беззвучно, как тень, скользящая по полу. Его движения были точными, выверенными — каждое действие, от натягивания носков до завязывания шнурков на потрёпанных рабочих ботинках, совершалось с какой-то странной, почти механической аккуратностью. Вода из-под крана на кухне текла тонкой струйкой, ржавой и холодной, но он умывался, не моргнув, даже когда капли стекали за воротник растянутой футболки. За окном мир медленно просыпался. Где-то вдали, за полем, дымилась труба пекарни, и слабый запах свежего хлеба смешивался с резким ароматом навоза с ближайшей фермы. Сергей стоял у окна, курил, наблюдая, как дым от его сигареты сливается с утренним туманом. Его пальцы, длинные и костлявые, с жёлтыми от никотина подушечками, нервно постукивали по подоконнику, отсчитывая секунды. Он собирался в конюшню. Но не сразу. Сначала — долгая дорога через пустырь, где трава, ещё не оправившаяся от ночных заморозков, хрустела под ногами, как тонкий ледок. Потом — мимо школы, где в это время уже зажигались первые огни, и одинокие фигуры учителей брели к входу, кутаясь в пальто. И вот он — полуразрушенный сарай. Сергей остановился перед ним, как перед алтарём. Его дыхание стало чуть чаще, а в глазах появился тот самый блеск — не от возбуждения, нет, а от холодного, расчётливого предвкушения. Чтобы по пути заманить кого-нибудь. Он знал, как это сделать. У него был план. Несколько монет в кармане, которые могут упасть так невзначай. Просьба помочь донести сумку. Или просто — помочь с животными, конями, покататься. Кого-нибудь маленького. Его губы, тонкие и бледные, дрогнули, почти сложившись в подобие улыбки. Он потянулся к карману, проверил, на месте ли нож — старый, с деревянной ручкой, которую он сам отшлифовал до гладкости.

Сергей Головкин стоял в тени разросшегося кустарника, его худощавая фигура почти сливалась с окружающей серо-зелёной мглой раннего утра. Ветер шевелил редкие пряди его каштановых волос, сбивая их на лоб, но он не обращал на это внимания - его внимание было полностью поглощено двумя фигурами, маячившими в отдалении. Парни стояли возле полуразваленного сарая, того самого, который он уже успел облюбовать для своих целей. Они переговаривались, их голоса доносились обрывками - то громкий смешок, то сдавленный шёпот, то внезапно оборвавшееся хихиканье. Сергей медленно перевёл дыхание, ощущая, как в груди что-то сжимается - не волнение, нет, скорее холодное, методичное любопытство. Его глаза, маленькие и глубоко посаженные, сузились ещё больше, превратившись в узкие щёлочки, впитывающие каждое движение подростков. Один из них - повыше, в чёрной толстовке - что-то оживлённо жестикулировал, его руки мелькали в воздухе, как крылья встревоженной птицы. Второй - пониже, с округлыми, ещё детскими чертами лица - то и дело озирался по сторонам, словно чувствовал на себе чей-то взгляд. Они были идеальны. Сергей почувствовал, как пальцы его правой руки непроизвольно сжимаются, будто уже ощущая вес инструмента. В кармане старой куртки лежало то, что он припас для такого случая - не нож, нет, что-то более... интимное. Молоток с короткой рукоятью, удобно ложащийся в ладонь. Он наблюдал. Высокий что-то говорил, его губы растягивались в ухмылке, обнажая неровные зубы. Низкий в ответ закачался на пятках, его руки нервно залезли в карманы, потом вылезли обратно. Они выглядели такими юными, такими... доступными. Подростки. Сергей облизнул пересохшие губы. В голове уже выстраивался план - не кричать, не гоняться, нет. Просто подойти, сказать что-то обыденное, может быть, попросить помощи. Они же такие доверчивые в своём возрасте. Он сделал шаг вперёд, но тут же замер. Высокий внезапно обернулся в его сторону, и Сергей почувствовал, как по спине пробежал холодок. Но нет - взгляд скользнул мимо, парень просто поправлял капюшон. Сергей медленно выдохнул. Он останется в тени. Подождёт, когда они разделятся.Или когда один отойдёт в сторону. Где-то вдали закаркала ворона, но Сергей уже не слышал ничего, кроме стука собственного сердца, ровного, как метроном, отсчитывающего секунды до того момента, когда он наконец перестанет быть просто наблюдателем.

Никита почувствовал внезапный холодок между лопаток - то самое неприятное ощущение, будто кто-то пристально рассматривает тебя со спины. Он резко обернулся, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, а в горле пересохло. Между деревьями, в полусотне метров от них, мелькнула тень - высокая, худощавая фигура, которая тут же замерла, будто почувствовав на себе взгляд. — Эй, Артём, - голос Никиты внезапно стал выше обычного, в нём проскользнула дрожь, которую он тщетно пытался скрыть. Он потянулся рукой к плечу друга, но в последний момент передумал и просто указал подбородком в сторону незнакомца. — Ты видел? Кто-то на нас смотрит? Сзади. - Никита облизнул пересохшие губы, почувствовав, как по спине пробежали мурашки. — Мне чёт ссыкотно, вдруг он местный мент? Артём медленно, с преувеличенным безразличием повернул голову. Его тёмные глаза, обычно такие выразительные, сейчас казались абсолютно пустыми, как два куска мутного стекла. Он изучал фигуру вдалеке несколько секунд, затем резко фыркнул, и из его ноздрей вырвалось две струйки пара в холодном утреннем воздухе. — Да не ссы, - его голос звучал спокойно, почти скучающе, но в нём слышались металлические нотки. Артём потянулся к карману, достал смятую пачку сигарет, постучал ею по ладони. — Прохожий левый, кому мы нужны? - Он закурил, делая это медленно, с преувеличенной театральностью, демонстрируя полное отсутствие волнения. Дым кольцами поплыл в сторону Никиты, заставляя его морщить нос. — Тем более тут безлюдно, - Артём продолжил, разглядывая тлеющий кончик сигареты, — Думаю, он посмотрит и уйдёт. Он резко повернулся к Никите, и в его взгляде внезапно вспыхнуло что-то опасное, что заставило друга слегка отпрянуть. — Лучше сосредоточься на том, кого бы нам убить? - последние слова Артём произнёс с лёгкой ухмылкой, растягивая губы в подобии улыбки, которая не дотягивала до глаз. Никита почувствовал, как в груди что-то ёкнуло. Он перевёл взгляд на землю, начал нервно ковырять носком ботинка промёрзшую землю, оставляя на ней неглубокие царапины. — Хорошо, - пробормотал он после паузы, стараясь, чтобы голос не дрожал. Его глаза забегали по окрестностям, выискивая хоть что-то, что могло бы перевести разговор в другое русло. — Я думаю, та лежащая бомжиха, которая спит... - он указал на тёмный комок тряпья у дальнего угла сарая, — Можно её убить. Предложение повисло в воздухе, наполненном утренней сыростью и табачным дымом. Никита тут же пожалел о сказанном - его голос прозвучал слишком неуверенно, почти вопросительно, и он знал, что Артём это заметит. Артём затянулся, выпуская дым через ноздри, его глаза сузились до щёлочек. Он изучал Никиту несколько секунд, затем медленно, с преувеличенной театральностью покачал головой. — Лааадно, - протянул он, растягивая слово, вкладывая в него всю свою привычную снисходительность. Он сделал ещё одну затяжку, затем швырнул недокуренную сигарету под ноги, раздавил её кроссовками с таким усилием, будто хотел вдавить в землю. — Попробуй ещё поискать. Эти слова прозвучали как приговор, как последнее предупреждение. Артём уже повернулся к нему спиной, его внимание теперь было приковано к чему-то вдалеке, но Никита знал - это испытание. Проверка. И от того, как он себя поведёт дальше, зависит...всё.

Сергей Головкин стоял в тени, его пальцы нервно перебирали рукоять ножа в кармане, ощущая каждый зазубренный край, каждую шероховатость на потёртом дереве. Минуты тянулись мучительно медленно, каждая секунда казалась вечностью, наполненной нарастающим напряжением, которое сжимало его виски тугими тисками. Время потеряло всякий смысл - может быть, он простоял здесь всего пятнадцать минут, а может, целый час, но его терпение лопнуло, как перетянутая струна. В голове стучала одна навязчивая мысль, пульсирующая в такт учащённому сердцебиению - эти парни, эти два мальчишки с их глупыми ухмылками и по-детски нелепыми жестами, они должны были стать его. Сейчас. Здесь. Его ноги начали двигаться сами по себе, будто кто-то другой управлял его телом, ведя его через промёрзшую землю, мимо облупившихся стен сарая, прямо к этим двум фигурам, которые теперь казались такими близкими и такими уязвимыми. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках, дыхание стало неровным, прерывистым, губы сами собой растянулись в неестественной улыбке, которую он даже не пытался скрыть. — Ребят, - его голос прозвучал неестественно бодро, фальшиво-дружелюбно, словно кто-то плохо имитирующий нормального человека. Он стоял теперь прямо перед ними, слишком близко, нарушая все границы личного пространства, чувствуя, как запах дешёвого табака и чего-то затхлого, идущий от его одежды, смешивается с запахом их одеколона. — Хотите что-нибудь украсть? - он произнёс это с какой-то странной интонацией, будто предлагал не преступление, а увлекательную экскурсию. Его глаза, маленькие и глубоко посаженные, бегали от одного лица к другому, выискивая малейшие признаки страха или интереса. —Знаете, сделать небольшое ограбление. - пауза, слишком долгая, слишком напряжённая. —Или я могу вас покатать на конях, согласны? Реакция парней была неоднозначной. Никита, младший из двоих, слегка приоткрыл рот, его глаза расширились, в них мелькнуло что-то - не то любопытство, не то наивный интерес. Он даже сделал полшага вперёд, его тело явно выражало желание согласиться, но затем он осекся, бросив быстрый, почти испуганный взгляд на своего друга. Он ждал, замер в нерешительности, его пальцы нервно теребили молнию на куртке, то открывая, то закрывая её. Артём же стоял неподвижно, как статуя, только его глаза, холодные и оценивающие, медленно скользили по фигуре незнакомца, изучая каждую деталь - потрёпанную куртку, грязные ногти, странный, неровный блеск в глазах. На его лице появилось выражение, которое нельзя было назвать ни страхом, ни удивлением - скорее, это было что-то между презрением и расчётливым любопытством. Его губы слегка искривились, образуя подобие усмешки, но в глазах не было и намёка на веселье. — Хаха, - Никита засмеялся, но смех получился резким, неестественным, сорвавшимся на фальцет. Он откашлялся, попытался снова, но звук застрял у него в горле. —Вы хотите нас похитить, или что-то типа подобного? - его голос дрожал, выдавая напряжение, которое он тщетно пытался скрыть за показной бравадой. Он бросил ещё один взгляд на Артёма, ища поддержки, одобрения, любого знака, который подсказал бы ему, как вести себя дальше. А сам Артём продолжал молчать, его лицо было непроницаемой маской, только пальцы правой руки медленно сжимались и разжимались, будто отсчитывая секунды до чего-то неизбежного. Воздух между тремя мужчинами стал густым, напряжённым, словно наполненным электричеством перед грозой. Сергей Головкин замер на мгновение, его глаза, маленькие и глубоко посаженные, сузились до узких щелочек, в которых мелькнуло что-то неуловимое - смесь разочарования и внезапного возбуждения. Он медленно выдохнул, и его дыхание, влажное и тяжелое, смешалось с холодным утренним воздухом, образуя мимолетное облачко пара. Его губы, тонкие и бледные, растянулись в улыбке, которая не дотягивала до глаз, остававшихся холодными и расчетливыми. — Вы что, конечно нет, - его голос звучал неестественно мягко, почти певуче, но где-то в глубине, в самых низких нотах, слышалось металлическое дребезжание, как будто кто-то провел ногтем по лезвию ножа. Он сделал паузу, его пальцы в кармане непроизвольно сжали рукоять инструмента так крепко, что суставы побелели. — Просто вы показались мне интересными. - Эти слова повисли в воздухе, наполненном запахом талого снега и сырости, исходящей от стен полуразрушенного сарая. Сергей наклонил голову чуть вбок, как хищная птица, рассматривающая свою добычу перед решающим броском. Его взгляд скользнул от одного подростка к другому, изучая каждую микрореакцию - подрагивание век, напряжение в уголках губ, едва заметное движение кадыка при глотании. — Так вы согласны? - он произнес это с нажимом, растягивая слова, будто наслаждаясь каждым звуком, каждой секундой этого странного, натянутого молчания, что последовало за его вопросом. Артём стоял неподвижно, его лицо было каменной маской, но в глубине глаз, темных и бездонных, как ночное небо над свалкой, что-то шевелилось - холодный, расчетливый ум, взвешивающий все возможные варианты. Его пальцы медленно постукивали по бедру в каком-то своем, особом ритме, словно отсчитывая секунды до принятия решения. — Думаю, что сходить можно, - наконец произнес он, и его голос, обычно такой уверенный и четкий, сейчас звучал немного приглушенно, будто он говорил не только этому подозрительному мужчине, но и самому себе. Артём медленно повернул голову к Никите, и в этом движении была какая-то театральная неестественность, словно он разыгрывал хорошо отрепетированную сцену. — Ты ведь тоже не против, ник ? - в его интонации прозвучало что-то странное - не вопрос, а скорее утверждение, приказ, о том что нужно отказать, замаскированный под дружескую реплику. Его глаза, в обычное время такие выразительные, сейчас казались абсолютно пустыми, как два куска стекла, отражающие лишь поверхность, но не глубину. Никита почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он бросил быстрый взгляд на Артёма, пытаясь прочитать в его лице хоть какие-то подсказки, но тот оставался непроницаемым. Его собственные пальцы нервно теребили молнию на куртке, то открывая, то закрывая ее, и каждый щелчок застежки казался невероятно громким в этой напряженной тишине. — Думаю, можно, - наконец выдавил он из себя, и его голос, обычно такой звонкий и юношеский, сейчас звучал приглушенно и неуверенно. В глубине души Никита чувствовал нарастающую тревогу - он заметил, как Артём с самого начала относился к этому странному типу с подозрением, как его глаза, обычно такие бесстрастные, сузились при первом же взгляде на незнакомца. Но противоречить Артёму было выше его сил - годы дружбы, вернее, того, что он считал дружбой, приучили его к слепому повиновению. И теперь он стоял, чувствуя, как холодный пот медленно стекает по его спине, а в животе скручивается неприятный узел тревоги. Сергей, казалось, расцвел от их ответов. Его поза стала более раскованной, плечи расправились, а глаза заблестели странным, нездоровым блеском. — Отлично, - прошипел он, и в его голосе появились новые, скользкие нотки, словно кто-то провел мокрыми пальцами по стеклу. Он сделал шаг назад, жестом приглашая их следовать за ним, и в этом движении было что-то неестественно театральное, как у плохого актера в дешевом спектакле. — Что насчет того чтобы познакомиться, пока мы идем? - его голос звучал теперь почти дружелюбно, если бы не это странное, металлическое подергивание в самых низких нотах, этот скрытый подтекст, который заставлял кожу покрываться мурашками. Он протянул руку - бледную, с длинными пальцами и желтоватыми ногтями, на которых виднелись темные полосы какой-то грязи или, возможно, старой крови. Рука дрожала едва заметно, но дрожала - от возбуждения, от предвкушения, от того нездорового восторга, что наполнял его изнутри, как яд, медленно растекающийся по венам. Ветер поднялся снова, донеся запах конюшни - навоза, сена и чего-то затхлого, старого, что идеально сочеталось с обликом этого странного мужчины, предлагающего свою дружбу в столь необычных обстоятельствах. Тонкие губы Артёма дрогнули, изобразив подобие улыбки, которая не дотягивала до его холодных глаз, остававшихся неподвижными, как два куска мутного льда. Его рука медленно протянулась вперед, движение было плавным, почти неестественным, будто рука марионетки на невидимых нитях. Пальцы оставались слегка согнутыми, ногти - коротко остриженными, но с темными полумесяцами грязи под ними. — В общем, я Артём, он Никита, - голос его звучал нарочито бодро, с фальшивой сердечностью, которую он даже не пытался сделать убедительной. Слова висели в воздухе, смешиваясь с запахом талого снега и сырости, исходящей от стен полуразрушенного сарая. — Нам по 16, еще учимся в школе. - Он сделал небольшую паузу, его глаза скользнули по лицу Сергея, выискивая малейшие реакции, словно пытаясь прочитать мысли этого странного мужчины. — А вы? Сергей замер на мгновение, его веки дрогнули, а в глубине глаз вспыхнул странный огонек, когда он услышал их имена. Его губы растянулись в широкой улыбке, обнажая неровные, желтоватые зубы, один из которых был заметно темнее остальных. — Ах, мне 26 лет, - его голос звучал неестественно высоко, с каким-то странным переливом, будто кто-то дергал за струны внутри его горла. — Я Сергей Головкин, работаю в конюшне, - он сделал паузу, его глаза бегали от одного подростка к другому, — Кстати, туда мы и идем. В его голосе прозвучала странная интонация, когда он произносил последнюю фразу, будто это было не просто предложение, а какой-то тайный намек. — Куда вы поступать собираетесь? Никита, услышав это, не смог сдержать легкую усмешку, его губы дрогнули, а в глазах вспыхнуло что-то похожее на презрение. "Ах-аха, я-то думаю, почему от него так воняет дерьмищем," - пронеслось у него в голове, но он тут же подавил улыбку, опустив голову, чтобы скрыть свое выражение лица. Его пальцы нервно теребили край куртки, перебирая ткань между большим и указательным пальцами, как будто пытаясь отвлечься от странного чувства тревоги, которое начало заползать ему под кожу. Артём же, напротив, казался совершенно спокойным, его лицо было непроницаемой маской, только легкое подрагивание века выдавало внутреннюю работу мысли. — Я лично хочу поступить на юридический либо исторический факультет, - произнес он медленно, растягивая слова, будто давая себе время подумать. Его взгляд скользнул в сторону Никиты, затем вернулся к Сергею. — Ну а Ника хз, он никуда вроде поступать не хочет. В его голосе звучала легкая насмешка, когда он говорил о друге, но в глубине глаз читалось что-то другое - расчет, холодный и безэмоциональный. Внезапно в голове у Артёма вспыхнула мысль, яркая, как вспышка молнии в ночном небе. Он едва заметно наклонил голову, его губы сжались в тонкую полоску, а глаза сузились. —"Почему бы пока не попользоваться им?" - пронеслось у него в сознании. —"Он ведь, все равно типа хочет с нами сблизиться." - Эта мысль казалась ему одновременно забавной и практичной, как шутка, которая вдруг оказалась полезной. Совершенно незаметно для Сергея, Артём сделал маленький шаг в сторону Никиты, его движение было плавным, естественным, будто он просто менял позу. Он наклонился к другу, его губы почти коснулись уха Никиты, а горячее дыхание обожгло кожу, когда он прошептал: — "Как думаешь, че бы его попросить купить нам? Может по пиву?" - Его голос был едва слышным, но каждое слово звенело в ушах Лыткина с кристальной четкостью. Никита вздрогнул от неожиданности, затем его лицо озарилось пониманием, а глаза вспыхнули тем самым огоньком, который всегда появлялся, когда речь заходила о запретных удовольствиях. Он начал кивать, сначала медленно, затем все более уверенно, его голова двигалась вверх-вниз, как маятник, а губы растянулись в широкой, почти детской улыбке. В этот момент он выглядел гораздо моложе своих шестнадцати, как мальчишка, которому только что пообещали запретный плод. Его пальцы перестали теребить куртку, вместо этого он засунул руки в карманы, пытаясь выглядеть крутым и невозмутимым, но дрожь в коленях и блеск в глазах выдавали его истинные чувства. Артём почувствовал, как в воздухе повисло странное напряжение, когда он произносил свою просьбу. Утренний свет, бледный и рассеянный, падал на его лицо, подчеркивая резкие скулы и тонкие губы, сложенные в едва уловимую усмешку. Он намеренно сделал голос чуть выше, чуть мягче, придав ему ту самую нотку наивного кокетства, которая так хорошо работала со взрослыми. Его пальцы, обычно такие напряженные, сейчас расслабленно болтались вдоль тела, но в глубине глаз - тех самых, темных, как два бездонных колодца - плавала холодная, расчетливая мысль. Он знал. Он знал наверняка. Этот странный тип с конюшни, с его нервными пальцами и слишком влажными губами, уже мысленно затащил их куда-то в темный угол, уже представил, как будет... Но Артём не был тем, кем казался. Он сам ведь маньяк, может быть даже похуже этого незнакомца. За его показной расслабленностью скрывалась стальная пружина, готовая распрямиться в любой момент. Он наблюдал, как Сергей моргает слишком часто, как его кадык нервно дергается при глотке, как пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки и разжимаются снова. Все это было так... забавно. — Пока мы не пришли, может быть, вы купите нам пиво? - голос Артёма звучал почти невинно, но в последнем слове едва уловимо дрогнул, будто он еле сдерживал смех. Он видел, как зрачки Сергея расширились на мгновение, как его желтоватые зубы на секунду прикусили нижнюю губу. Это было чистое удовольствие - играть с ним, как кошка с мышью, зная, что в любой момент можно перевернуть ситуацию. Серёга замер. Ветер шевелил его редкие, сальные волосы, а тень от козырька магазина падала на лицо, делая глазницы еще глубже, еще темнее. — Хорошо, куплю вам пиво, - выдавил он наконец, и в его голосе прозвучало что-то странное - не злость, нет, что-то более сложное. Разочарование? Досада? Как будто его только что заставили отложить в сторону любимую игрушку. Он резко развернулся, и его спина, узкая и немного сутулая, напряглась под грязной курткой, когда он почти побежал к двери магазина, словно боялся, что они исчезнут. Артём проводил его взглядом, затем медленно повернулся к Никите. Его лицо было каменным, только в уголках глаз собрались мелкие морщинки - следы внутреннего смеха. — Ну что, Никит, - прошептал он так тихо, что слова почти потерялись в шуме проезжающей где-то машины, — Как думаешь, сколько бутылок он нам купит, прежде чем попытается затащить нас в какой-нибудь сарай? - Его пальцы, длинные и тонкие, неспешно забарабанили по бедру, отсчитывая секунды до возвращения их нового "друга". Никита сглотнул. Его глаза, обычно такие живые, сейчас были широко раскрыты, а губы слегка дрожали. Он хотел что-то сказать, но Артём уже отвернулся, уставившись на дверь магазина с таким видом, будто наблюдал за самым увлекательным спектаклем в мире. Где-то вдали каркнула ворона, и этот звук, такой обыденный, вдруг показался зловещим предзнаменованием. Тень от облака медленно проползла по асфальту, накрывая их своим холодным покрывалом. Игра началась, и Артём знал - он держит все карты в своих руках. Осталось только посмотреть, как далеко готов зайти этот жалкий извращенец, прежде чем поймет, что попал в ловушку, которую сам же и расставил. Артём стоял неподвижно, его лицо было обращено к двери магазина, за которой исчез Сергей, но взгляд казался расфокусированным, будто он видел не грязные витрины и потрескавшуюся краску на дверной раме, а какие-то далекие, важные только ему образы. Утренний свет, бледный и жидкий, стекал по его скулам, подчеркивая резкие черты лица, делая его похожим на статую, высеченную из холодного мрамора. Губы его были плотно сжаты в тонкую линию, но в уголках глаз собирались едва заметные морщинки - следы напряженной работы мысли. Он медленно повернулся к Никите, и это движение было настолько плавным, почти неестественным, словно передвигался не живой человек, а тень, скользящая по стене. Его пальцы, длинные и тонкие, с аккуратными, но не слишком чистыми ногтями, поднялись к подбородку, постукивали по нему в задумчивости, издавая едва слышный звук - тук-тук-тук - как будто отмеряя ритм своих размышлений. — В общем, - начал он, и его голос, обычно такой четкий и звонкий, сейчас звучал приглушенно, словно доносился из-под толстого слоя воды, — Вот что мы сделаем. - Он сделал паузу, его глаза, темные и бездонные, изучали лицо Никиты с такой интенсивностью, что тот невольно отвел взгляд. — Когда он вернется, - Артём слегка наклонил голову в сторону магазина, где мелькала чья-то тень за мутным стеклом, — с пивом, - он произнес это слово с едва уловимой насмешкой, растягивая гласные, - мы выйдем в туалет, какой-нибудь общественный. Никита почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Воздух вокруг казался густым, насыщенным, словно перед грозой, и каждый вдох давался с трудом. Он хотел что-то сказать, но Артём уже продолжал, его голос стал еще тише, еще более интимным, будто они делились самым страшным секретом на свете. — А когда он отвлечется, - Артём сделал маленькую паузу, его губы искривились в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку, но без тени веселья, - просто сбежим. Он произнес это так просто, так буднично, словно обсуждал не побег от потенциального маньяка, а планы на вечер. — Я думаю, он просто местный маньяк, - его плечи слегка приподнялись в едва заметном пожимании, - ну или педофил. В этих словах не было страха, только холодное, почти научное наблюдение. — В общем, бежать нам надо, никит, бежать. Лыткин почувствовал, как его ладони стали влажными, а в горле застрял комок, мешающий сделать нормальный вдох. Он хотел возразить, хотел спросить, почему они вообще согласились идти с этим типом, но слова застряли где-то в груди, не в силах прорваться наружу. Артём, казалось, прочитал его мысли. Он сделал шаг ближе, настолько близко, что Никита почувствовал запах его дыхания - мятная жвачка с едва уловимым оттенком чего-то металлического. — Но ты главное, - прошептал Артём, и его горячее дыхание обожгло ухо Никиты, - не подавай виду, хорошо? В этих словах была не просьба, а приказ, произнесенный тихим, но не терпящим возражений тоном. Артём отстранился, его глаза, обычно такие выразительные, сейчас казались абсолютно пустыми, как два куска темного стекла, в которых отражалось бледное лицо Никиты с расширенными от страха зрачками. — Хорошо, - выдавил из себя Никита, и его собственный голос показался ему чужим, каким-то далеким и неестественно высоким. Он попытался сглотнуть, но слюна словно загустела во рту, превратившись в вязкую, неприятную массу. Его пальцы, обычно такие послушные, сейчас дрожали, когда он пытался засунуть их в карманы, чтобы скрыть тремор. Артём кивнул, удовлетворенный, и снова повернулся к магазину. Его поза была расслабленной, но в каждом мускуле чувствовалась скрытая напряженность, готовность в любой момент сорваться с места. Он напоминал хищника, притворяющегося спящим, но на самом деле полностью готового к прыжку. Где-то вдали закаркала ворона, и этот звук, обычно такой обыденный, сейчас казался зловещим предзнаменованием. Тень от облака медленно проползла по асфальту, накрывая их своим холодным покрывалом, и Никита почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он посмотрел на Артёма, на его профиль, освещенный бледным утренним светом, и впервые за долгое время подумал, что, возможно, бояться нужно не только того странного типа из магазина, но и своего лучшего друга. Сергей вышел из магазина, и дверь за его спиной захлопнулась с резким металлическим лязгом, который разнесся эхом по пустынной утренней улице. В его руке болтался полиэтиленовый пакет, из которого торчали горлышки бутылок, блестящие и мокрые от конденсата. Лицо его было напряжено - брови слегка сведены, губы поджаты, а в глазах плавало что-то между раздражением и настороженностью. Он резко повернул голову, осматривая улицу, словно боялся, что парни могли исчезнуть за эти несколько минут. Увидев их, стоящих на том же месте, его плечи едва заметно расслабились, а губы растянулись в той самой улыбке - слишком широкой, слишком демонстративной, обнажающей неровные желтоватые зубы. — Ну вот и пиво, - произнес он, и его голос звучал неестественно бодро, с фальшивой сердечностью, как у плохого актера в дешевом спектакле. Он подошел ближе, и от него пахло потом, дешевым табаком и чем-то затхлым - возможно, конюшней, где он работал. Его пальцы, длинные и костлявые, с грязными ногтями и шрамами на костяшках, разрывали пакет с каким-то странным усердием, будто это было самое важное дело в мире. — Вы подростки, любите всякие запрещенки, как я понимаю? - он протянул бутылку Артёма, затем Никите, и его глаза бегали от одного к другому, выискивая малейшие реакции, словно ученый, наблюдающий за подопытными. Арётм принял бутылку, его пальцы намеренно коснулись пальцев Сергея - холодный, скользкий контакт, заставивший того едва заметно вздрогнуть. — Ага, мы ж типа, подростки еще, - ответил он, нарочито растягивая слова, придавая своему голосу ту самую подростковую небрежность, которая так раздражала взрослых. Его взгляд скользнул куда-то в сторону, к дальнему концу улицы, где тускло светился фонарь, но в глубине глаз читалось что-то другое - холодный расчет, внимательная оценка ситуации. — Творим бредни всякие, - добавил он, и в его голосе прозвучала та самая нотка пофигизма, нарочитая, преувеличенная, как маска, за которой можно было разглядеть совсем другие эмоции. Сергей замер на мгновение, его глаза сузились, изучая Артёма с новым интересом. Затем он резко перевел взгляд на Никиты, который стоял чуть поодаль, его пальцы нервно перебирали этикетку на бутылке, оставляя мокрые следы на бумаге. — Понятно, - протянул Сергей, и его голос стал мягче, почти заискивающим, но в этой мягкости чувствовалось что-то скользкое, неприятное. — Никит, а почему ты такой молчаливый? - Он сделал шаг ближе к Никите, сокращая дистанцию, и от него пахло теперь еще сильнее - смесь пота, пива и чего-то металлического, возможно, крови. Его интерес к Никите был очевиден, но не исключителен - время от времени его взгляд возвращался к Артёма, словно он не мог решить, кто из них более интересен, кто станет лучшей... игрушкой. В голове Сергея уже прокручивались образы - острый нож, входящий в плоть, крики, которые никто не услышит, кровь, стекающая по бледной коже. Он представлял, как будет резать их половые органы, как будет вешать их на петле, наблюдая, как дергаются их ноги в последних судорогах. Эти мысли заставляли его дыхание участиться, а пальцы слегка дрожать от предвкушения. — А, да так, просто, - пробормотал Никита, и его голос прозвучал неестественно высоко, почти детски. Он сделал глоток пива, чтобы скрыть дрожь в руках, но напиток оказался теплым, горьким, и чуть не вырвался обратно. Его глаза метались между Артёмом и Сергеем, ища поддержки, подсказки, любого знака, который подсказал бы ему, как вести себя дальше. Они начали идти дальше, и тишина, повисшая между ними, была густой, напряженной, как туго натянутая струна. Шаги их звучали не в унисон - тяжелые, шаркающие шаги Сергея, четкие, отмеренные шаги Артёма и нервные, спотыкающиеся шаги Никиты. Улица перед ними пустела, дома становились реже, а тени - длиннее. Где-то вдали каркнула ворона, и этот звук, такой обыденный, казался сейчас зловещим предзнаменованием. Воздух был наполнен невысказанными мыслями, скрытыми намерениями, невидимыми угрозами - каждый из них что-то замышлял, но только один знал, чем это закончится на самом деле... или так ему казалось.