Кому улыбается удача

Они не видятся следующие пять недель. Отряд Фишера трудится на постройке укреплённого поста при радиомаяке за двадцать миль от убежища, а Майк ходит совсем в другую сторону, и их выходы короче. То ли это злая судьба, то ли продуманный график загрузки, но они становятся настоящими профессионалами в том, чтобы не пересекаться. Отряд одного возвращается домой в отсутствие другого, потом уходит, не дождавшись, снова, и снова, и снова… Майк уверен, что и Фишер тоже запрещает себе думать о плохом, но ночью, перед сном, даже в смертельной усталости (и особенно — в ней), становишься уязвим для страхов. В Пустоши всё устроено так, чтобы ты не забывал о своей человеческой хрупкости. Рейдеры лучше вооружены. Их больше. Когтю смерти достаточно одного удара лапой, чтобы разорвать взрослого мужчину пополам. Гули тупые, но очень быстрые, и если не успеть вовремя перезарядиться… Майк трясёт головой и рычит, пытаясь выкинуть чушь из мыслей, и заставляет себя в воображении перебирать снарягу. Нож, фонарь, аптечка, запас патронов, нож, аптечка, фонарь… Когда Майку было семь, он свято верил, что по вентиляционным шахтам можно добраться к другому убежищу. Взрослые не раз опровергали эту теорию, но Майк думал, они просто сами не в курсе. Убежище было построено задолго до тех, кто жил в нём нынче, и в вентиляции запросто мог остаться секрет, о котором никто не помнит. Майк, бывало, стоял и прислушивался, и ему чудилось, что из глубины шахт доносятся голоса. Как-то раз он решил, что ждать больше нет смысла. Он просто проверит и вернётся назад. Если там пусто, он ничего не теряет, а если повезёт — выберется в другом убежище и познакомится с его обитателями. Возле бойлерной на четвёртом уровне была решётка, не закреплённая болтами; в неё Майк и влез. Долго его путешествие не продлилось, потому что он безнадёжно застрял и, пытаясь высвободиться, совершенно выбился из сил. Сначала он ждал, потом, когда неестественно вывернутая нога стала болеть, заплакал. Дэвид Фишер, тринадцати лет от роду, шёл к бойлерной, чтобы скрыться от чужих глаз, потому что принял взвешенное решение прогулять учёбу. Именно тогда он услыхал в вентиляционной шахте детский плач, увидел открытую решётку, сопоставил факты и ринулся внутрь, чтобы вызволить страдальца. Так они застряли вместе. Майк был благодарен его появлению. Во-первых, попасть в ловушку вдвоём не так страшно, во-вторых — не так стыдно. Фишер развлекал и подбадривал Майка историями до самого вечернего обхода дежурных, когда их наконец обнаружили, вскрыли стеновую панель и короб вентиляции и вытащили на свет. Даже тогда Дэвид Майка не сдал и на вопрос, за каким хреном они полезли внутрь, пожал плечами: «Да как-то само собой вышло». Тринадцатилетний парень мог себе позволить такой ответ! Майка это восхитило. Они редко общались в те несколько лет, что последовали за их неловким знакомством. Старшие были загружены тренировками, ходить в Пустошь в качестве помощника Фишер начал в семнадцать, а в восемнадцать попал в настоящую мясорубку, когда отряд вышел на поселение, встретившее их совсем не с добрыми намерениями. Такая небольшая, с виду мирная община, и так много крови… «Фишер хорошо проявил себя», — говорили в убежище. Это означало, что он не побоялся стрелять в людей, чтобы защитить своих. С тех пор Дэвид стал серьёзнее, Майк замечал это, когда они встречались в столовой. Рано или поздно каждый, кто выходит на поверхность, становится серьёзнее. Может, дело в опасностях, может, в том, что, столкнувшись с людьми, теряешь веру в человечество. На уроках учили, что веру в человечество терять нельзя. Но к своему совершеннолетию Майк окончательно разобрался: невозможно каждый день работать на пределе сил или рисковать жизнью в Пустоши ради абстрактного «выживания вида». Всё, что они делали — каждый в убежище — они делали ради друг друга, ради своей большой семьи, подвести которую значило предать себя. А стоило появиться «особому» человеку, и вовсе становилось предельно ясно: да наплевать на человечество, которое угробило само себя. Ты хочешь, чтобы жил тот, кто тебе дорог. Майк понял, что Фишер дорог, когда начал бояться возвращения его отряда. То, что влюблён, он осознал намного, намного позже, в игровой, под звуки музыкального автомата, глядя, как Фишер танцует с Бэтти Харпер. У Майка от странной тоски сжималось сердце. Он вдруг почувствовал, что хотел бы, как Бэтти, держать Фишера за плечи и прижиматься к нему, будто бы того требует танец. Хотел бы быть рядом, и лучше — без посторонних глаз. Щёки вспыхнули, в груди сдавило, в животе заныло — и Майк поспешно покинул игровую, чтобы потом всю ночь сходить с ума от внезапных открытий. К утру он принял их как данность. С тех пор дружить стало сложнее. Сложнее стоять в раздевалке рядом с человеком, от близости которого у тебя сводит нутро. Сложнее, когда на стрельбище он подходит сзади почти вплотную и, подхватывая тебя под руку, заявляет, что ты не так держишь локоть. Сложнее, когда, напившись выдохшегося пива, он смеётся и треплет тебя по волосам, приобнимает по-дружески и несёт какую-то чушь про счёт убитых кротокрысов. Майк теперь предпочитал, чтобы рядом были люди: наедине он боялся не выдержать. Отсутствие Фишера стало мукой, присутствие — ещё худшей пыткой. Майка взяли в отряд, через два года назначили ведущим разведчиком. Время шло. Было страшно. Майк взрослел, лучше не становилось. И сейчас лучше не становится. Может, если бы они служили вместе… И Майку не приходилось бы тратить все внутренние силы на сдерживание мысли «а вдруг его уже нет»… Фишер прав, это отнимает слишком много ресурсов и отвлекает от главного. Майк тысячу раз задавал себе вопрос, верит ли он в Фишера. Верит ли в его талант выжить в любых обстоятельствах, снова и снова возвращаться, как будто смерти не существует. Верит ли в их общую способность делать вид, что работа на поверхности — это просто бытовые задачи, не сопряжённые с ежедневной возможностью умереть. У Майка плохо с верой. На самом деле он жалкий трус. — Салли, — спрашивает он, — что думаешь насчёт перехода в ведущие? Я бы поговорил с Советом. Салли не мнётся, потому что, знает Майк, давно размышляла над этим. — Я готова, — отвечает она без ажиотажа, но с решимостью. — В своих силах не сомневаюсь. А ты? Майк тоже не сомневается в её силах. Салли не уступит ему ни в мышлении, ни в ловкости, ни в меткости стрельбы, и дней на поверхности она пережила достаточно. Единственная разница между ними — товарищ из отряда ни разу не умирал у неё на руках, а Майк видел смерть вблизи. Может, это и к лучшему, что стремление Салли не отягощено страхами, но он не знает, как она справится, когда это случится в первый раз. И всё же… С Советом надо поговорить. А потом идти к Смотрителю. — Я в тебе не сомневаюсь, — говорит Майк вслух, и Салли задумчиво кивает, что означает: «Спасибо».

***

За годы в Пустоши походы становятся всё дальше. Карта местности растёт, ресурсы вблизи убывают. Чтобы добыть что-то ценное — материалы, электронику, еду и полезные предметы — приходится отходить от убежища на много миль и увеличивать количество людей в отрядах. Каждый раз Майк надеется, что на новом направлении им наконец встретится город выживших — настоящий, крупный, сильный город, в котором люди смогли выстроить жизнь на поверхности заново. Нормальные, мирные люди. Не те, кто стреляет во всех без разбору, хочет ограбить, съесть или насадить твою голову на кол. Но до сих пор им попадаются только разрушенные городки в пятьдесят домов, оккупированные голодными гулями, заброшенные станции, поросшие радиоактивными грибами, и крупные промышленные объекты довоенных времён, занятые рейдерами. К счастью, рейдеры шумны и экстравагантны: они разнообразят места своего обитания вычурно и с жестокой фантазией, благодаря чему их присутствие можно распознать заранее. Все отряды без исключения держатся от рейдеров как можно дальше. В основном ради этого приходится ходить лесом. Лес Майк любит. Это, пожалуй, самое спокойное место из возможных. Если хорошо знать повадки животных, встреч можно довольно успешно избегать. Да и при столкновении животные куда предсказуемее людей. От них, по крайней мере, понятно, чего ждать. Каждый раз Майк мысленно посылает Фишеру вслед заклинание: «Пусть вам никто не встретится на пути». Срабатывает оно нечасто, но ведь иногда срабатывает… — Майк, — затевает Фишер однажды, ещё до назначения пары, — тебе не остохренели эти мелкие, боязливые вылазки? Мы как дети, играющие в шпионов. Толку с этого? Будто бы они могли что-то изменить. Будто бы можно, сколотив команду в двадцать человек, пойти и захватить укреплённый турелями завод, где живут двести рейдеров с запасами оружия, которые им, жителям убежища, и не снились. — Есть предложения? — устало откликается Майк, не поднимая головы от починки ремня на рюкзаке. Фишер хмурится и трёт щетину. Очевидно, что предложений нет, а если и были, то все отметены за нереалистичностью. Майк знает, что в душе Фишер мечтает о чём-то масштабном, о том, что останется в веках, хотя бы в десятилетиях, — перемены, связанные с его именем, такие, каких невозможно не заметить. И ещё он знает, что одна идея у Фишера всё-таки есть, разве что непопулярна она настолько, что заикаться об этом Смотрителю приравнивается к глупости и хамству. — Нужна карта Волт-тек. Официальная карта всех убежищ, — Фишер, нависая, упирается руками в стол. — Тогда будет ясно, что дальше. Майк отрывается от работы и смотрит Фишеру в глаза: — Мы уже говорили об этом. Это не наша территория. — А чья? — Фишер взмахивает руками. — Мы разведчики и должны разведывать. Ну или так и будем всю жизнь ржавые банки собирать. — Ты хочешь революцию устроить? Против официального курса пойти? — Когда ты так называешь, звучит погано. Майк усмехается и возвращается к шилу и ремню. Какое-то время молчит, потом интересуется: — И кто полезет взламывать терминал? Ты? Я? — Это вопрос второй. — А первый какой? Фишер склоняется, так чтобы их лица оказались на одном уровне. От того, какой наивный у него взгляд, несмотря на деланную суровость, у Майка сердце ёкает. — Первый: если да, то ты со мной? Поцелуй — наэлектризованный, влажный, откровенный — должен стать однозначным ответом, но на всякий случай Майк проговаривает вслух: — Да, Дейв, я с тобой. Только не ори об этом на каждом углу. Фишер смеётся. Прижимается лбом, трётся носом.

***

Строить планы великих переворотов, однако, нет ни момента, ни возможностей. Время идёт и идёт, занятое выполнением ежедневных задач, требующих всецелого присутствия. Разведчикам дают отсрочку от отцовства, но и она не вечна. Наконец подобраны женщины, с которыми у Фишера и Майка хорошая совместимость, и пора заняться более важным делом — производством новых людей. Составлять пары становится всё труднее, коэффициент инбридинга растёт, Старейшины и Смотритель делают вид, что ничего не происходит. Все действуют по инструкциям, утверждённым людьми из Волт-тек ещё до Великой войны. Майк уверен: если раньше Фишер и фантазировал о глобальных изменениях, то теперь, когда Тэмми носит его ребёнка, энтузиазм поутихнет. Не так-то просто идти на рискованные меры, когда на карту поставлено благополучие твоего собственного потомства. Майк понимает это, хотя своего потомства у него ещё нет. У них с Анитой до сих пор ничего не случилось. Смотритель, повстречав Майка, рекомендует ему поторопиться. Расчёт понятен: теперь, имея пару, не стоит умирать в походе, оставив женщину без беременности. Желательно не умирать вовсе и произвести на свет трёх детей. Лучше — больше, но для начала хотя бы одного. Казалось бы, что сложного? Переспать — и дело с концом. Предположительно. Майк честно пытается разговаривать с Анитой, невольно он отмечает, что они даже могли бы подружиться, если бы над ними каждодневно не висела необходимость совокупления. — Привет, — говорит он как-то вечером, когда более-менее бодр и не падает с ног от усталости. — Может, сегодня попробуем? — Давай попробуем, — кивает Анита, как будто только этого предложения и ждала. Скорее всего, так и есть, она ждала. Но улыбка у Аниты напряжённая, неестественная. — Слушай, — Майк проводит ладонью по её плечу, пытаясь немного успокоить, — если не получится, ничего. Не обязательно, чтобы прямо с первого раза получилось. — Да-да, я знаю, — поспешно соглашается она. — Ты уже свободен? Пойдём? Для этих целей в медблоке предусмотрена специальная палата. Там стоит кровать — не гигантская, но шире односпальной. На полу лежит ковёр, на тумбочке есть ночник. В народе комнату зовут со смехом «Домом любви» или просто «Спаривалкой». К сожалению, мест для комфортного уединения в убежище не так много, а на малый склад Майк Аниту не потащит, не место ей там. Оказавшись вдвоём, они тонут в неловкости, но Майк опытнее и старше, ему предписано создавать нужный психологический климат. Да и бог с ними, с предписаниями. Он и так видит, что она нервничает, хоть и гордо несёт на лице печать добросовестного исполнителя. Анита раздевается. Майк тоже, чтобы она не чувствовала себя одиноко. Сначала она отводит взгляд, но потом смотрит на него — не в глаза, а на грудь, на живот, ниже… Майк тоже смотрит. Он ни разу не видел вживую полностью голую женщину. Из школьного курса он знает схему строения женских половых органов, а настоящее тело никогда не рассматривал. Совсем другое сложение. Другие мышцы, другие формы, другие волосы… — Я тебе нравлюсь? — спрашивает Анита. — Ты красивая. — Я знаю. Но ты меня хочешь? Почему это должно быть важно? Майк думает, что его мягкий, спокойно висящий член говорит сам за себя. И стоять вот так голышом — прохладно, в конце концов. Вместо того, чтобы заняться делом, он должен думать, как всё не испортить. — Я, наверное, просто ещё не привык к тебе, — говорит Майк, пытаясь и правду сказать, и девушку не ранить. Анита — развитая и умная, она должна понимать. Губы её напрягаются, как будто она не даёт уголкам поползти вниз. Майк не хочет знать, нравится ли ей он. Любая информация по этому поводу — лишняя. Он подходит и обнимает. Член касается волос на лобке Аниты. Её грудь прижимается к его груди. Всё это так странно. Она начинает гладить и целовать его плечи, Майк не чувствует ничего сверх того, что бывает во время обычного массажа. Ладно. Рано или поздно у него встанет, надо просто собраться. Это вообще подразумевается как приятное занятие. Люди любят секс, верно? Норман сейчас был бы на седьмом небе от счастья. Майк тоже целует Аниту в плечо — не так, как он привык целовать, просто сухими губами. Её кожа пахнет приятно, но чуждо. Он целует ещё раз, движется к шее. Анита застывает, натягивается… и вдруг отталкивает его. Она обхватывает себя за локти, будто стараясь скрыть наготу, сжимается и отворачивает лицо. — Прости, — извиняется она, торопливо хватая одежду. — Прости, давай попробуем в другой раз. — Ладно, — растерянно соглашается Майк. Он немного ждёт и тоже начинает одеваться, не понимая, как правильнее поступить. — Прости, — повторяет Анита. — Всё нормально. В другой, значит, в другой. Я не спешу. Ты ведь тоже не спешишь? На луну не улетаешь? Она усмехается, напряжение слегка спадает: — Нет. Не улетаю. — Ну и хорошо. Хочешь, просто полежим? — Можно. Одевшись, они ложатся на кровать. Не в обнимку, рядом. — Неловкая ситуация, если честно, — сознаётся Майк. — Думал, будет проще. — Я тоже. А у тебя это… не первый раз? — спрашивает Анита, и у Майка сладко замирает в груди, потому что его «первый раз» тут как тут — вспыхивает в памяти, словно был вчера. Отчасти вот такое — впервые. Отчасти он не соврёт, но почему-то Майк не хочет «отчасти». Хотя бы там, где не нужно называть имён, он может говорить правду. И потом, ему двадцать шесть, от него и не ждут девственности. — Нет. — Ясно… А с кем? — Не могу сказать, — качает головой Майк. — Понимаю. Анита кусает губы, отдавшись неведомому мыслительному процессу.

***

Практически все работники в убежище — универсалы, способные выполнять любые виды работ и заменить другого в нужный момент. Исключение составляют генетики, главный врач и ведущие инженеры. Остальные же чередуются, чтобы обеспечить равномерность нагрузки и какое-никакое разнообразие. Разнообразие впечатлений — важный аспект психологического здоровья, а впечатлений у тех, кто за всю жизнь не выходил на поверхность, не густо. Иногда кто-то всё же прилипает к определённому месту. Как Бэтти к посту медсестры, потому что все замечали, что у неё «лёгкая рука». Как Дюк к оружейной, потому что никто не собирает и не отлаживает лучше него. Считается, что оружие от Дюка приносит удачу. Майк не знает, на каком месте хотел бы задержаться, будь у него выбор. Ему нравится ковыряться в электронике, паять и собирать из деталей что-то работающее. Нравятся смены в теплице, потому что там зелено, влажно и тихо. Но если бы его спросили, на какую должность он обменял бы походы в Пустошь, Майк бы промолчал. Привыкнув к поверхности, ты больше не можешь вместить свой мир под землю. Вот поэтому разведчики никогда не просятся назад. И только в глазах другого разведчика ты увидишь, помимо опустошённости и боли, одним вам понятную тоску по поверхности: по бескрайнему, нескончаемому небу, по воздуху, наполненному тысячей запахов, и радиоактивному дождю. По солнцу. — Помнишь свой первый выход? — как-то спрашивает Фишер. — Что почувствовал? Никто никогда не забывает свой первый выход. — Панику, — говорит Майк. — И восторг. — Да, — понимающе улыбается Фишер. — Да… Это было ещё до того, как у них всё завертелось. Теперь же, сколько бы раз в голову Майка ни пробирались мелочные мысли осесть в убежище в силу тех или иных обстоятельств, он не следует за ними всерьёз. Забиться в безопасную нору — не тот путь, какой он выбрал бы для себя, и уж тем более — для Фишера. Фишер создан для свободы. Для широкого, большого мира, не ограниченного стенами, пусть даже за это придётся заплатить годами жизни. Майку слишком хорошо знаком этот блеск в глазах, когда отряд возвращается из успешного похода с хорошей добычей и новой информацией. Майк знает это чувство и знает, что оно значит для Фишера. Не тщеславие, нет. Больше всего на свете Фишер боится остаться бесполезным, и ему даже не надо говорить этого вслух. Всё на лице. Но как ни убеждай себя, каждое чёртово возвращение — это стресс. «Шестой отряд? Ещё не пришёл. Ушли за день до вас. Задерживаются. Нет вестей». Майк лезет на стену от неопределённости, пытается не думать, не думать, не думать, работает и спит, работает и спит, пять дней отдыха и завтра снова наверх. Ненадолго. Маленькая вылазка за мицелием для лаборатории. Анита заходит к нему вечером, и они молча следуют в «Дом любви». Сегодня Анита как будто ещё серьёзней, чем раньше, и трудно понять, что у неё на уме, потому что она неразговорчива. Слишком долго тянуть не выйдет, Майку ещё надо собираться, но даже если бы у них в распоряжении было всё время мира, он по-прежнему не знает, как подступиться к прелюдии. Как ласкать человека, который тебе безразличен. Как целовать. Как пытаться возбудить, когда сам этого не хочешь. В конце концов, за всю жизнь у него был только Фишер, неудивительно, что тело в ступоре. Надо просто отнестись к этому как к совместному проекту, говорит он себе. Лечь под одеяло, согреться, и процесс пойдёт. Они ведь оба заинтересованы в результате. Наверное. — Майк, — произносит Анита, медленно расстёгивая его комбинезон. — Если всё получится… Если с первого раза. Я не смогу дальше спать с тобой просто так. Прости… Это… озадачивает. Не понятно, что значит «просто так», да и не то чтобы он хотел продолжать сексуальные отношения в случае успеха их мероприятия. На языке вертится вопрос «Почему?», но задавать его — только закапываться глубже. Однако молчание Майка Анита воспринимает как повод углубить объяснения. Лицо у неё озабоченное, словно она много думала и всё для себя решила и поделиться хочет отнюдь не списком эрогенных зон. Голос из пересохшего горла выходит тихим, мрачным, и Майку не по себе от того, насколько не по годам взрослой она выглядит. — Ты мне нравишься, — говорит Анита, впрочем, нежностью или смущением её слова и не пахнут. — Ты очень хороший, добрый. Красивый. И я рада возможности зачать от тебя. Но я с другим, Майк. И отношения прекращать мы не собираемся. Думаю, это честно, если ты будешь знать. Это правильно. Бесконечного вранья я не хочу, поэтому говорю сразу как есть. — О… — только и выдыхает Майк. Вот это поворот. Анита не смотрит ему в глаза. Застывает с застёжкой комбинезона в пальцах где-то чуть ниже пупка. — Нам с ним детей нельзя, — продолжает она, — мы двоюродные. Я буду жить с тобой, если ты настаиваешь, но спать — прости, нет, не могу. Сейчас бы перекрестить её и отпустить на все четыре стороны. Майк и не догадывался, что женщины — такие чистосердечные создания. Он чувствует себя статистом. Донельзя пассивным, безучастным мешком, за которого всё уже решила восемнадцатилетняя девчонка, но что предпринять ещё — не знает. От него ничего не требуется, кроме семени и, может быть, некоторой доли ответной честности, потому что это несправедливо, когда весь груз тянет кто-то один. — У меня примерно та же ситуация, — в конце концов отвечает Майк после долгой, мучительной паузы. — Что? — Анита поднимает взгляд, брови её удивлённо ползут вверх, и наконец лицо озаряется улыбкой понимания. — Правда? — Да. Анита выдаёт звонкий, почти истеричный смешок и тут же, спохватившись, зажимает рот ладонью. — Боже, — шепчет она с отчаянным облегчением. — Спасибо! — Да не за что… — бормочет Майк. Карты выложены на стол, и что-то меняется в воздухе. Теперь, когда оба знают, что не ждут от их союза ничего сверх запланированного, даже смотреть друг другу в глаза становится легче. Анита снова думает о чём-то своём и наконец формулирует мысль: — Раз мы… В общем, выяснили, что секс нам не нужен… Может, ты не против если я всё сделаю сама? — Это как? — Спринцовкой, — неохотно делится Анита. — Ты только не распространяйся, ладно? Это вроде как не приветствуется… Распространяться вообще не в правилах Майка. И предприимчивости Аниты он только рад. Сердце его колотится, потому что за последние десять минут он пережил несколько осознаний, к которым совсем не готовился, но в этой смеси эмоций главное, основное он чувствует — благодарность за то, что из мрачной проблемы Анита превращается в союзника. — Я не против, — отвечает Майк, и она тут же извлекает из кармана стерильный контейнер. Всё продумала, про себя хмыкает он. Готовилась к разговору. — Я подожду снаружи, — Анита Мартинез, освобождённая от бремени принудительной связи, звучит бессовестно бодрой. — Ты ведь справишься? Майку, конечно, потребуется пара минут, чтобы перевести дух, но да. Он справится. Ему есть о ком подумать. И от одной мысли о том, как Фишер, вернувшись, зажмёт его в лифте, у Майка образцово-показательно встаёт.