Одно тело на двоих

      Воздух в комнате был густым, пропитанным чем-то новым, чем-то, что щекотало ноздри Сукуны с непривычной остротой. Обычно, когда он наблюдал за миром через призму Юджи, все было предсказуемо, даже скучно. Но сейчас… сейчас все было иначе.       За окном медленно опускалось солнце, окрашивая небо в оттенки расплавленного золота и алого вина. Лучи, пробиваясь сквозь стекло, ложились на пол мягкими, теплыми полосами, освещая пылинки, танцующие в их свете. Это был тот же свет, который Сукуна видел тысячи раз, но сегодня он казался иным — более интимным, более личным. Он проникал в самые укромные уголки комнаты, словно подглядывая за чем-то, что не должно было быть увидено.       Обстановка, обычно наполненная привычной для Юджи простотой, теперь излучала какую-то особую, почти осязаемую близость. Это было не просто присутствие другого человека, это было слияние, переплетение энергий, которое Сукуна ощущал каждой своей клеточкой. Он чувствовал тепло кожи Юджи, биение его сердца, которое отдавалось в его собственном ритме, и… что-то еще. Что-то, что исходило от Годжо, что-то мощное, но в то же время нежное, как шепот ветра.       «Сегодня что-то не так».       Сукуна наблюдал за этим с двойственным чувством. С одной стороны, его охватывал острый, почти болезненный интерес. Он видел, как Юджи, этот наивный мальчишка, впервые переступает черту, которую сам Сукуна давно перешагнул, но делал это с совершенно иной целью. Он видел, как в глазах Юджи отражается не только безмерная нежноть, но и нечто большее — доверие, уязвимость, желание. Это было завораживающе, как наблюдать за рождением новой звезды, за процессом, который он сам когда-то считал бессмысленным.       Но одновременно с этим, в нем поднималась волна отвращения. Это было отвращение к слабости, к этой человеческой потребности в близости, которая казалась ему такой примитивной. Он видел, как Юджи отдается этому чувству, как его тело откликается на прикосновения Сатору, и это вызывало у Сукуны лишь презрение. Он, Король Проклятий, вынужден быть свидетелем этого… этого проявления человеческой низости, стремления к чему-то, что он считал лишь временным удовлетворением инстинктов.       Он чувствовал, как его собственная энергия, его проклятая сущность, бурлит внутри, желая вырваться, разрушить эту хрупкую, интимную сцену. Но он был связан, прикован к этому телу, к этим ощущениям. И пока он был здесь, он был вынужден наблюдать, как Юджи, этот жалкий сосуд, погружается в бездну человеческих желаний, в то время как сам Сукуна, будучи внутри, чувствовал лишь холодное, отстраненное любопытство, смешанное с глубоким, всепоглощающим отвращением. Это его проклятие — быть свидетелем того, что он презирал, но что одновременно и завораживало его своей чуждостью.       Сукуна чувствовал это. Не просто ощущал, как обычно, присутствие сосуда, а именно чувствовал — кожей, костями, каждой клеткой проклятой души. Пятница. Очередная чертова пятница, которую Юджи проводил в компании этого самодовольного белоголового выскочки, Сатору Годжо. Обычно такие дни сводились к дополнительным тренировкам, совместному просмотру фильмов или каким-то вылазкам. Но неизменно каждое из этих занятий завершалось… поцелуями. Раздражающими, отвлекающими, но, в целом, терпимыми. После чего мужчина провожал своего возлюбленного до общежития колледжа.        Сукуна презирал их, конечно, саму идею близости сосуда с кем-либо, но это было… контролируемо. Он всегда отгораживался от этого, предпочитая не быть свидетелем неловких метаний этой парочки. И со временем даже привык.       Но сегодня… сегодня воздух был, действительно, другим. Наэлектризованным, густым от предвкушения. Сукуна ощущал, как сердце Юджи колотится быстрее, как дыхание становится прерывистым. Он чувствовал его неуверенность, смешанную с робким желанием. И, что самое отвратительное, он чувствовал ответную волну — мощную, самоуверенную, исходящую от Годжо.       «Что за черт?» — прорычал Сукуна в ментальном пространстве, чувствуя, как его проклятая энергия вздымается от ярости. Он не мог контролировать тело, не мог вмешаться. Он был заперт, обречен наблюдать.       Он чувствовал, как касания Годжо становятся более настойчивыми, как нежные поцелуи перерастают в жадные, требовательные. Он чувствовал, как Юджи отвечает, сначала неуверенно, а потом все более и более отдаваясь во власть ощущений.       «Этот идиот!» — Сукуна скрежетал зубами. Он презирал эту слабость, эту уязвимость. Он презирал Годжо за то, что тот пользовался ею. Но больше всего он презирал себя за то, что не мог ничего сделать.       Затем… затем все изменилось. Годжо стал другим. Не то чтобы он перестал быть нежным, но в его прикосновениях появилась… собственническая грубость. Он словно метил территорию, оставляя невидимые, но ощутимые следы. Сукуна чувствовал, как проклятая энергия этого мага пропитывает тело Юджи, обволакивает его, словно кокон.       «Что он творит?!» — Сукуна был в ярости. Он чувствовал, как проклятая энергия шестиглазого оставляет отпечатки на теле молодого шамана, словно клеймо. Метки, которые будут видны невооруженным глазом лишь немногим, но которые будут ощущаться всеми — проклятиями, людьми, даже самим Сукуной.       Это было… отвратительно. И в то же время… пугающе. Рёмен понимал, что Годжо делает это намеренно. Он заявлял свои права. Он показывал всему миру — и в первую очередь Королю Проклятий — что Итадори принадлежит ему.       «Он… он считает меня угрозой?» — промелькнула мысль в голове Сукуны. Это было абсурдно. Он, Король Проклятий, должен бояться какого-то зазнавшегося шамана?       Но страх был. Не за себя. За Юджи.       Сукуна чувствовал, как юноша теряет контроль, как его воля слабеет под напором Годжо. Он чувствовал, как его тело становится собственностью другого.       «Нет…» — прошептал Сукуна в пустоте своего сознания. Он не мог допустить этого. Должен был найти способ вырваться, вернуть контроль. Он должен был защитить…       Защитить сосуд? Эта мысль была настолько чужда ему, настолько противоречила всему, во что он верил, что он отбросил ее. Но страх остался. И вместе с ним — зарождающееся, невыносимое чувство… потери.       «Такой милый,» — слова Сатору шелковистым шепотом скользят по ушной раковине Юджи, проникая прямиком в его трепещущее сердце. Для него они — как нектар, тягучие и сладкие, вызывающие волну блаженства. Но для Сукуны — словно грязная тряпка, которой омерзительно вытерли блевоту и теперь пытаются запихнуть ее в рот. Он готов содрать с себя кожу, лишь бы не чувствовать тошнотворную эйфорию своего сосуда, его восторг, желание и проклятую энергию сильнейшего мага, оплетающую их обоих.       «Не смей!» — рычит он в глубине сознания, отчаянно пытаясь вырваться, захватить контроль над телом. Но тщетно. Душонка этого мелкого засранца, словно плющ, крепко оплела Сукуну цепями, не позволяя даже на миг завладеть ситуацией.       Юджи тихо охает и подается вперед, чувствуя, как нечто твердое и горячее настойчиво трется о его промежность. Мириады мурашек, словно электрические разряды, пробегают по всему телу.       «Мой любимый мальчик,» — шепчет Сатору нежно и неторопливо, ласково гладя розоволосую макушку. Чувствует горячее дыхание возлюбленного на своей шее, как дрожат руки парня на плечах сильнейшего. Он ждет, пока Юджи отбросит остатки стеснения, привыкнет к новым ощущениям, примет его откровенные прикосновения. — «Ты точно этого хочешь?»       Юджи судорожно сглатывает, ощущая, как сердце бешено колотится в груди, словно птица, бьющаяся в клетке. Слова застревают в горле, но взгляд, полный обожания и робкой мольбы, отвечает за него. Тихое "да" срывается с обкусанных губ. Он хочет этого всем своим существом, жаждет раствориться в этом моменте, в ласке Сатору, в ощущениях, которые пробуждают в нем бурю эмоций.       Мужчина улыбается, видя решимость в глазах парня. Он притягивает его ближе, позволяя их телам соприкоснуться вплотную. Он чувствует дрожь, пробегающую по телу Юджи, и нежность заполняет его сердце. Он будет терпелив, будет внимателен к каждому его желанию, будет любить его так, как никто и никогда не любил.       А в этот момент в глубине сознания Сукуна изнывает от бессильной ярости. Он словно заперт в темнице, вынужденный наблюдать за этой мерзостью, за тем, как его сосуд добровольно отдает себя в руки ненавистного мага. Он жаждет крови, боли, разрушения, но вместо этого вынужден чувствовать похоть, страх и сладостное предвкушение Юджи.       Сатору оставляет на шее Итадори нежный поцелуй, след за следом спускаясь к изгибу ключиц. Кожа под его губами горит, дыхание сбивается, превращаясь в прерывистый шепот. Он чувствует, как Юджи раскрывается под его прикосновениями, готовясь к неизведанному.       «Убью. Уничтожу всех вас! Жалких ничтожных людишек. Сотру в порошок!» — клокочет Сукуна, в ярости пытаясь прорваться сквозь ментальную броню. Раньше он мог отгородиться от этого, как отгораживался от приторно-сладких фантазий своего сосуда, от тошнотворно нежных поцелуев, что неизменно обрывались у ворот колледжа робким «до свидания».       Эта проклятая пятница. Эти проклятые отношения. И проклятый Юджи, вдруг решивший стать взрослым. И Годжо, потакающий его безумству.       «Позволь подарить тебе целое море наслаждения, детка» — шепчет Сатору, осыпая поцелуями лицо любимого, а после следует ниже, избавляя раскасневшегося юношу от мешающей футболки. — «Раскройся для меня.»       Сатору оставляет россыпь поцелуев на груди, обводя соски кончиком языка. Тело юноши выгибается в ответной истоме, и слабый стон срывается с его губ. Он чувствует себя одновременно и потерянным, и обретенным, словно плывет в океане ощущений, где Годжо — его единственная опора.       Сукуна же чувствует себя словно на раскаленной сковороде. Его тошнит от происходящего, но он не может отвернуться, не может закрыться. Он вынужден быть свидетелем этой… близости. Ярость душит его, но вместе с ней просачивается что-то еще — смутное, непонятное, пугающее. Это не ревность, нет, это нечто другое. Страх? За Итадори?       Годжо медленно опускается ниже, к животу Юджи, оставляя за собой горячий след. Он чувствует, как дрожат мышцы пресса, как глубже становятся вдохи парня. Он знает, что Итадори готов. Звук пряжки ремня и растёгивающейся ширинки, кажутся, оглушающими. Сатору берет розоволосого за руки, нежно и уверенно направляя.       Сукуна вздрагивает всем своим существом, когда чувствует первое касание. Это… вторжение. Осквернение. Но, что самое ужасное, он чувствует и ответную волну — не страха, а… удовольствия. Юджи отдается во власть ощущений, позволяя Годжо делать с ним все, что тот пожелает. Рёмен чувствует, как его связь с сосудом искажается, словно ее насильно переплетают с чужой проклятой энергией. Он чувствует, как он теряет контроль, как его мир рушится. И в этот момент он понимает, что его страх был оправдан. Годжо действительно представляет собой угрозу. Не для него, Короля Проклятий, а для его власти над телом своего сосуда.       Сатору берет робкую плоть Юджи в руку, нежно поглаживая большим пальцем головку. Тот вздрагивает и стонет, запрокидывая голову назад.       Внутри Сукуны что-то рвется. Не просто проклятая энергия, а что-то гораздо более глубинное, первобытное. Он видит не просто похоть, он видит уязвимость, он видит доверие, он видит… любовь. И это убивает его. Медленно, мучительно, жестоко.       «Хватит!» — вопит он в отчаянии, но его голос тонет в волнах наслаждения, захлестнувших Юджи. Он чувствует, как его сосуд сдается, как растворяется в этом чувстве, как отдает себя без остатка. И Сукуна понимает, что проиграл. Не Годжо, нет. Он проиграл самому себе. Он проиграл своей ненависти, своей гордыне, своей неспособности понять, что значит быть человеком. Он проиграл тому, кого презирал больше всего на свете, — Юджи Итадори. И теперь он вынужден заплатить за это самую высокую цену — быть свидетелем того, как его сосуд находит то, что он, Король Проклятий, никогда не сможет обрести.       Сатору входит в Юджи медленно, бережно, даря ему всю свою нежность и страсть. И в этот момент, в самом сердце тьмы, в душе Сукуны, вспыхивает искра. Искра чужой надежды? Или чужого счастья? Он не знает. Но он чувствует, как что-то меняется. И это пугает его больше всего.       Ярость Сукуны клокочет, грозя вырваться наружу, но границы чужой души нерушимы. Он скрежещет зубами, чувствуя, как тело Юджи извивается в объятиях Годжо. Каждый стон, каждый вздох, каждый поцелуй — словно удар кинжалом в его самолюбие. Он, Король Проклятий, заперт внутри своего сосуда, вынужденный наблюдать триумф того, кого презирал больше всего.       Годжо не торопится, он наслаждается каждой секундой. Его прикосновения нежны, но уверенны, движения — страстные, но контролируемые. Он словно художник, создающий шедевр, а Юджи — его полотно. Сукуна чувствует, как проклятая энергия Годжо проникает в каждую клеточку тела Юджи, сливаясь с его собственной, образуя нечто совершенно новое, нечто, что Сукуна не может понять.       Рёмен пытается отгородиться, создать ментальный барьер, но тщетно. Юджи, словно чувствуя его страдания, не позволяет ему это сделать. Он словно притягивает Сукуну к себе, заставляя его быть свидетелем всего происходящего. И Сукуна понимает, что это его наказание. Наказание за гордыню, за ненависть, за неспособность понять любовь.       Внутри Сукуны что-то ломается. Не просто проклятая энергия, а что-то более глубокое, более важное. Он чувствует, как его ненависть постепенно уступает место чему-то новому, чему-то, что он никогда не испытывал раньше. Надежда? Сочувствие? Любовь? Он не знает.       Отвращение и злоба гаснут, сменяясь чувством неполноценности, когда пару влюблённых накрывает оргазм. Сукуна задыхается от бессилия. Он хочет вырваться, он хочет уничтожить этот мир, где любовь победила ненависть, где слабость оказалась сильнее силы. Но он не может. Он прикован к этому месту, он вынужден быть свидетелем того, как Юджи находит счастье, которого он сам никогда не сможет испытать. И это знание сжигает его изнутри, оставляя лишь пепел и пустоту.       «Чёртов Итадори Юджи! Чертова пятница! Чёртовы чувства!»