Ноево спасение

Религия -- общечеловеческий навязчивый невроз.

--Зигмунд Фрейд.

***

Оглушительный звук мотора резко прервал веселую трель воробьев. Щелчок. Старая развалюха заскрипела от внезапного и довольно грубого удара. Дверь, со стороны водительского кресла с громким хлопком закрылась, а шатен остался в полной звенящей тишине. Осторожно выбравшись из удушающего Ford Taurus 1987 года выпуска парень застыл как статуя. Взгляд приковал собственный дом. Никки не было здесь всего лишь 2 месяца (а точно ли 2???), а уже казалось - это не его дом. От осознания неизбежного затряслись руки, а внутренности связали в узел. Парень на негнущихся ногах поплелся за отцом. И только войдя в дом Хэммик почувствовал себя ужасающе грязным, точно плоть покрылась припротившнейшей слизью . Тело - являлось лишь оболочкой. Настоящая сущность, та, что за ребрами, - являлась гулкой, чёрной и страшной пустотой. Постепенно темень укутывала Никки Хэммика в свои жуткие объятия, не оставляя даже попытки вырваться.

***

Никки уже как четвёртые сутки вернулся. Первые дни висели тягучей, гнетущей тишиной. Не тишиной покоя - скорее минного поля. Стены дома давили на него, голова адски болела при каждом резком движении. Таблетки не помогали. Родители почти не разговаривали. Игнорировали. Смотрели. С опаской и тенью недоверия, ледяной, как кинжал меж лопаток. Спальня выходила окнами на проезжую часть. С улицы часто слышался гул машин и рев моторов. Подросток стоял в своей комнате, не зная куда деть руки. Смотрел на белую прохладную постель. Аккуратная дубовая столешница. Многочисленные кружки кофе возле подоконника. Вещи. Вещи того мальчика, что еще верил в милосердие Божье, в красоту мира, в собственную чистоту и невинность. Тот мальчик умер где-то там, в кромешном аду. Вернулся сосуд. Пустой. Расколотый. Наполненный только пеплом стыда, горя и отчаяния. Подросток словно пробил дно океана спиной, продолжая с головой погружаться в пучину своих страхов, предрассудков и стыда. Он провалился. В состояние, похожее на болото из жидкого стекла и грязи. С каждым днем это затягивало все глубже и глубже. Депрессия пришла не громом. Она приползла туманом, коварным и беззвучным, заползая в каждую щель его существа по ночам, когда он лежал, впиваясь взглядом в потолок, не в силах сомкнуть веки, захлебываясь собственной немотой. Она накрывала его с головой днем, превращая каждое движение – встать, принять душ, открыть рот – в невыносимо тяжелый подвиг. Мир выцвел. Краски стерлись, звуки стали плоскими, далекими. Еда была безвкусной массой во рту, оседая гирей в желудке. Музыка – раздражающим гулом. Он существовал. Механически. Дышал. Отвечал. Старался не видеть родительских глаз. И продолжал.

***

Очередной ночью, когда пустота внутри стала невыносимой, а тело онемело от бессилия, его пальцы нащупали в ящике стола старое лезвие от бритвы. Холодный, тонкий металл. Он прижал его к коже внешней стороны бедра. Давление. Сначала изучающее, как бы пробуя. Затем – резкий, ясный рывок. Острая, чистая боль вспыхнула искрой в монохромном тумане его существования. Она была настоящей. Конкретной. Вытеснила на миг всепоглощающую пустоту, гнетущее ощущение фальши. Появилась тонкая алая черта, из которой медленно проступили капли. Он смотрел на них, как завороженный. Впервые за долгие недели он почувствовал что-то кроме апатии, стыда и бесконечной боли – контроль. Ложный, разрушительный, но контроль. Позже последовали новые порезы. Уже не просто царапины, а точные и глубокие мазки украшали бедро, как осока - засоряла клумбу. В какой-то момент все показалось неправильным, ложным. Всепоглощающее ощущение фальши тихо и медленно убивало.

***

Николас стал забывчивым. Часто отрешенно бродил по дому, пытаясь вспомнить, зачем вышел из комнаты, или переспрашивал одно и тоже по несколько раз. Родители делали вид, словно все хорошо. Создавали иллюзию безопасности, что давно затерялась. Они отчаянно хотели видеть его нормальным. Вернуть своего сына. А он… он хотел их счастья. Любил их. И возненавидел себя за это. За копию хорошего парня, которой стал. За невозможность быть тем, кого они ждали. Так появилась она. Эмили Картер. Дочь друзей семьи. Идеальный кандидат на роль спасительного маяка и будущей жены. Милая. Спокойная. Может, в прошлой жизни, они дружили? Девушка вызывала тепло – дружеское, безопасное.Они общались, Эмили всячески пыталась поддержать шатена. Потом предложила встречаться. Это предложение не вызвало в нем ничего, кроме пресного отвращения. Хэммик согласился. Механически. Даже не думая. "Брак — свидетельство излечения." -- говорили они, выдавая за истину. Теперь же фраза казалась правдой настолько, насколько крокодил мог быть бабочкой. Когда шатен сообщил родителям, они засветились. Впервые за месяцы в их глазах не было презрения. Только облегчение, даже подобие счастья. "Николас встречается с Эмили! Прекрасная девушка! Вот и славно, пойдешь кушать?" Вернулась та никчемная забота, тепло. Только вот, могла ли она исправить хоть что-то...? Он водил ее в кино. Сидел в темноте, ощущая лишь гнет своих мыслей. Угощал Картер разномастными сладостями, кофе, в себя же проталкивая безвкусную массу, «для вида». Целовал на прощание. Ее губы были мягкими. Девушка была живой не то что Николас. Поцелуи, прикосновения, объятия и даже добрые слова не пробуждали ничего, кроме тошнотворной, глубочайшей фальши. Он играл роль. Идеальную роль Удобного Парня. Хорошего, исправившегося мальчика. За костями пустота проникала в каждую клеточку. Разрасталась, заполняя каждую полость под ребрами, сжимая горло в ледяных тисках. Мысли о будущем заставляли сердце плясать все новые и новые танцы. Настоящее вызывало тошноту. Каждое "Я люблю тебя" было ударом под дых. Каждый родительский взгляд ложился на плечи новой гирей, еще больше, еще тяжелее чем предыдущая. Он уже не мог считать себя человеком, скорее живым трупом в слишком тесном

***

"Я не хочу жить". Мысль всплыла, когда он проснулся от очередного кошмара, в холодном поту. И это была не истерика. А тихое, кристально ясное понимание. Единственно логичный выход. Единственный способ перестать ломать себя о чужие ожидания. Перестать быть обузой. Перестать чувствовать эту всепоглощающую пустоту. Смерть казалась не страшной. Никки подошел к окну. В потемневшем стекле отражалось лицо – бледное, взгляд стал тусклый, под глазами, от многочисленных кошмаров (одних и тех же, что собственно, не удивительно) залегли глубокие фиолетовые круги. Как парень скрывал свое состояние? Очень просто. Достаточно было всего лишь купить плотный тональный крем, пудру, корректор и научиться пользоваться. Свежий порез на его предплечье, скрытая днем рубашкой, сейчас тускло блестел от засохших капелек крови в лунном свете. Он знал. Парень в отражении – лишь пустая оболочка. Призрак. А призракам не место среди живых. Он просто хотел, чтобы боль это кончилось. Каждый день натянутые улыбки и прикосновения Эмили – убеждали сознание еще больше, что здесь он был просто тенью. Тенью того себя, которую так отчаянно Хэммик пытался сохранить. Но в итоге... Что оно дало? Только порцию новых страданий, боли и воспоминаний. "Я хочу умереть." -- перестало быть всего лишь навязчивой мыслью. Фраза стала желанием. Глупой физической необходимостью. Стеклянный купол из мыслей, бесконечной усталости, апатии, что тянулась как жвачка, не желая заканчиваться, нависал над Николасом уже давно. И отравлял своим влиянием весь организм, заставлял чувствовать себя все хуже и хуже, вне зависимости от действий снаружи клетки. Он медленно задыхался. И смерть виделась единственным аварийным молотком.

***

Никки продолжал учиться. И в первый же день по школе разнёсся слух о том, где всеми известная душа компании находилась эти два месяца (или больше??? Хэммик не помнил). Одноклассники смотрели неприязненно. С отвращением. Даже Алекс делал вид, словно Хэммик для него ничего не значит. Так минул месяц. Декабрь. С неба начинали падать снежинки, кружась в им одним известном танце, покрывая весь штат. Уже 16 числа вся Южная Каролина была в снегу, и Колумбия вместе с ней. Школа разрывалась от обилия рождественских украшений. В 12 футовом холле даже установили громадную ель в 10! (в ? написать -- 10 футов - примерно 3 метра) Ученики были в восторге от своего учебного заведения настолько, что предложили устроить вечеринку перед рождественскими каникулами и сочельником. Многие согласились, только вот Никки вдруг отказался. Те немногочисленные друзья, что не верили слухам удивились. Николас, душа всех компаний, и не идет на вечеринку? (вписку, блять) Это им показалось очень странным, потому они пол дня заваливали его вопросами из разряда -- «А почему ты не идешь?», «Почему не хочешь?», «Что-то случилось?», «Ну почему?».

***

Урок немецкого. Одноклассница по имени Элис бесцеремонно сидела в телефоне, Джеймс (тоже одноклассник) бесился с Кеем. Фрау Шмидт – учительница немецкого. Заметив вопиющее неуважение она громко ударила кулаком по столу, да так, что все сразу замолкли и воскликнула. --Элис, Джеймс, Кей! Что за поведение на уроке? Еще раз такое повториться - трое пойдете к директору! -- кажется Шмидт была крайне возмущена таким отношением и в конце задала внушительное домашнее задание. Женщина эта была с глазами, видевшими слишком много. Она обладала проницательностью. И в какой-то необъяснимый момент заметила в своем самом прилежном ученике Николасе - пустоту. Он был технически безупречен. Но в глазах шатена не было ничего. Ни огонька любопытства, ни интереса. Хэммик был идеальным автоматом. Редкие улыбки никогда не добирались до глаз. Все было лишь вынужденной маской, натянутой поверх темной пропасти. Фрау замечала, как он инстинктивно одёргивал рукав собственной кофты. Видела, как Никки вздрагивал от неожиданного звука, как резко вжимались плечи – словно загнанный в клетку зверь. Официальная версия отсутствия парня гласила: «Приносим свои извинения администрации школы, за предоставленные неудобства. Ученика Николаса Хэммика не будет в течении 3 месяцев по причине семейных обстоятельств». Естественно, что в эту бредятину никто не поверил. Женщина ловила шепотки о том, где тот действительно пропадал. «Исправительный лагерь для гомиков». Шмидт поняла, что это за место. Знала их рвение «вылечить» чужое, «неправильное». Женщина видела, как тьма внутри подростка сгущалась. Как движения становились тяжелыми, рассеянными, словно на того свалилась гора снега, или уши заткнули ватой, да так, что даже при всем желании достучаться до человека не получиться. Как взгляд чаще становился размытым. Хэммик даже перестал делать вид, что ест – просто сидел на стуле, сгорбившись, и смотрел в стену, словно ждал, что та его наконец поглотит. А 23 декабря Фрау поняла: он на краю. Самая кромка. От этой мысли кровь стыла в жилах. Молчать было нельзя. И именно когда Николас был в самом ужасном состоянии, та подошла к нему после урока. Не как учитель – как человек.

***

— Николас, подожди минутку, пожалуйста. Спокойно, но твердо попросила женщина. Голос был тише обычного. Юноша медленно обернулся. Глаза – стеклянные, пустые, смотрели сквозь нее. Класс опустел. Ученики желали поскорее покинуть ненавистный ими кабинет, потому разошлись быстро. — Да, Фрау Шмидт? Неуверенно произнес Никки, когда они остались наедине. Она сделала шаг ближе, осторожно коснувшись плеча подростка. — Я давно хотела с тобой поговорить. Не о домашнем задании, нет. -- заметив красноречивый взгляд добавила та -- О тебе. На этих словах тот вздрогнул. Было видно, как парень напрягся, словно ожидаяя чего-то плохого. -- Ты выглядишь... потерянным. Уставшим. -- Мягко заметила Шмидт. Пальцы Никки впились в учебник, а костяшки побелели. --Спасибо за замечание, завтра постараюсь привести себя в порядок! -- Решил как всегда отшутиться Хэммик. Его наигранная беззаботность откровенно читалась в голосе, но Никки упрямо строил из себя «нормального». —Подожди. -- Оборвала его та. -- Слушай, я вижу в тебе кое-что еще. Твой немецкий... он потрясающий, Николас. Не просто знание. Дар. Чистый дар. Уголки губ юноши дрогнули в горькой усмешке. — Дар? — Переспросил Хэммик, словно не расслышал. — Да нет. Я просто… хорошо учусь и только. — Он есть, — начала настаивать женщина. — И этот дар может стать твоим билетом в Германию! У нас есть программа обучения по обмену. На пару семестров махнешь в Мюнхен. Живая речь, новая земля... Для тебя это отличный шанс улучшить свой разговорный немецкий! Николас замер. Даже дышать перестал. — Германия? Я… Я не знаю, может… — Пожалуйста, просто задумайся, — Вдруг ее голос зазвучал вдохновенно. — Ты только представь, какого заниматься в Германии! Я верю в тебя, Николас. Ты умный мальчик. -- Женщина все-таки убрала руку с плеча юноши, но сжала в ладонях холодные руки ученика. Никки молчал. На секунду Фрау показалось, что тот действительно задумался над такой возможностью. Наконец, спустя минуты размышлений он ответил. — Я подумаю. Спасибо. И голос его был чуть громче шепота. Хриплым, полным задумчивости. Шмидт кивнула, в глазах мелькнула искра надежды. — Хорошо. Только… -- Она замялась, словно хотела сказать что-то еще, но не могла вымолвить и слова. В конце концов лишь добавила -- Дай мне знать, если пожелаешь попробовать. -- Конечно. -- Кивнул подросток и в конечном счете вышел из кабинета, оставив учительницу сочувственно смотреть ему в след.