Твоя большая перемена

— Ну, как? — ненадолго прервав игру, Миша поставил гитару между ног и пошевелил пальцами левой руки. Видно, устали. — Давай ещё раз, пожалуйста, — попросил Андрей. Рядом с Мишкой было... хорошо, блин. Легко, весело, интересно. Как-то даже чересчур. Поэтому приходилось постоянно напоминать себе, что это просто мальчишка, обычный школьник, мечтатель и прогульщик. И, конечно, вовсе не друг. В тех дворах, где рос Андрей, к такой пацанве всегда относились как к младшим братьям. И дружбы с ними не водили. Покровительствовали иногда, да и только. Князя, впрочем, такие условности не особо волновали, но он был, ко всему прочему, учителем. А Мишка, как ни крути, его учеником. Ну какая тут дружба на равных. Но здесь, на репетиционной точке, в темноте почти весеннего вечера, все границы быстро стёрлись. Андрей не думал, что так бывает. Не мог даже представить, что встретит в жизни человека, который не только сам увлечён своим делом, но и с энтузиазмом делится этим со всеми вокруг. По крайней мере, Андрея вот точно заразил он своим интересом и полностью расположил к себе. Какая офигенная музыка! И это он, лохматый странноватый чудак Мишка, её сочинил. С ума сойти. Андрей слушал и проникался, потеряв счёт времени, потом разговаривал с Мишей обо всём и спохватился ближе к одиннадцати. — Мишка, тьфу ты, скоро метро закроется, а мне ещё пилить и пилить! — А где ты живёшь, я забыл? Ой... Живёте, то есть. — Да давай уже на ты, не в школе же, — отмахнулся Андрей, не замечая, что сам окончательно стирает границы. — В Купчино. А ты? Недалеко? Давай я быстренько провожу тебя, а потом... — Нет, лучше я вас! Ой... Ё-моё. Тебя, — Миша запутался, посмеялся, махнул рукой. Неосмотрительно выпрямился, затылком стукнувшись о потолок, засуетился. — Ладно, пошли, там наверху разберёмся. Шёл снег, густо и мокро летел в лицо. Андрей повыше поднял воротник спортивной куртки, дожидаясь, пока Миша закроет подвальную дверь. Узкой тропинкой они пошли вдоль длинных панельных домов. Тихо было и безлюдно. — Андрей, а ты никогда не представлял, что будет, если все люди вымрут? Ну, пропадут, улетучатся, — спросил Миша, словно читая Андреевы мысли, и разразился неожиданно длинным спутанным монологом. — Прикинь, все исчезли, и остался только ты. Можно делать, что хочется, да? Только никто этого не увидит. Так неинтересно. Зрители нужны, понимаешь? Без них, в пустоту, всё равно, что на ноль умножать. — Чё это ты, алгебру вспомнил? — невпопад спросил Андрей, удивлённый, что Мишка задумывается о таком. — Контрольная завтра. Да я не об этом, слышишь? Вот ты художник, тебе же тоже нужны те, кто смотреть будет, правильно, да? Это вот надо всё изнутри выразить вовне и донести! Но главное правильно, чтоб поняли все! А то начинаешь про одно, а получается про другое вовсе. — Бывает, — согласился Андрей, медленно улавливая, о чём он толкует, но Миша свернул с темы так же внезапно, как и начал: — А скажи, Андрей, ты вот кто больше, художник или учитель? — Я?.. Я... чувак просто. — Я так и думал. Миша, сбросив задумчивость, расхохотался, прокатился по дорожке и плюхнулся в сугроб. Андрей взялся его поднимать и сам чуть не свалился: под снегом оказался голимый лёд. Посмеялись уже вдвоём, побросались снегом — Миш... Ты не хочешь идти домой? — спросил Андрей, видя, что Миша не спешит вставать, а руки у него красные и холоднющие, и нос замёрз, потёк прозрачными соплями. — Да не, — он запрокинул голову. — Нормально всё. Идём. Нужная парадная оказалась совсем рядом. Андрей понял, что Миша выглядывал свет в окнах своей квартиры, и ещё раз поинтересовался: — Попадёт? — Ерунда, — Миша счищал с брюк снег и на Андрея не смотрел. — Иди, опоздаешь на метро. Андрей, ты... Попробуй, напиши ещё стихов, хорошо? — Конечно, — заверил его Андрей, и действительно всю ночь писал, не заботясь ни о чём другом. Не выспался, как чёрт, огрёб люлей от мамы за то, что пришёл за полночь и постоянно шумел и гремел, но ни о чём не жалел. Миша приходил теперь каждый день в большую перемену или в другое свободное время, улыбался, спрашивал, есть ли что-то новое. Иногда приносил гитару и сразу же что-то наигрывал, иногда притаскивал с собой Балу и других парней. Они рассаживались по партам, сверху, словно воробьи, смеялись и шутили, разглядывали рисунки Андрея, его краски и специальные карандаши. Леонтьев, который тоже порой заходил на чай, морщил нос и поглядывал из-под очков неодобрительно. — Что тебе сделали эти парни из десятого? — прямо спросил однажды его Андрей. Саша повздыхал и рассказал, что раньше тоже был полон энтузиазма, хотел собрать ребят, организовал кружок. — Сначала неплохо всё началось. А потом... Они меня перестали слушать. Идите, говорят, со своими нотами и гаммами... Без вас обойдёмся. — Это потому, что ты больше учитель, чем музыкант, — вспомнил Андрей Мишкин вопрос. Александр Владимирович фыркнул, сказал, что всё это глупости, и поинтересовался, когда у Андрея отчётные уроки и как продвигаются дела с написанием диплома. — Долго ещё, — махнул рукой Андрей и вспомнил, что у него ничего не заполнено в дневнике практики. Да и чёрт бы побрал это всё. — Пошли, Саш, в актовый зал. Ждут. Репетиции второго праздника, посвящённого дню 8 марта, шли полным ходом. Андрей совершенно измучился, вырисовывая цветочные яркие декорации, и забыл, что Мишка сегодня обещал сыграть песню уже с его стихами. — Андрей... Андрей Сергеевич! — Миша теперь постоянно путался с формой имени, хотя Князь уже сто раз его попросил в стенах школы именоваться, как положено. — Слушайте! Андрей с волнением встал на ступеньке за сценой и весь превратился во внимание. Так необычно: стихи зазвучали, а Миша будто повёл рассказ, полностью погрузившись в историю. Андрея обдало радостью, гордостью, и ещё чем-то тёплым, пушистым и лёгким, как будто нырнул в мечтательное облако. Он улыбался, сам не зная, почему, и, едва закончилась песня, пошёл к Мише, как его остановила Вера Александровна, отвела в сторону. — Я слышала, это ваши стихи, Андрей Сергеич? Похвально, что вы нашли с учениками общий язык. — Стараюсь поддерживать увлечения, — вежливо улыбнулся Андрей. — Да. Вот только, не сочтите за грубость... Писали ли вы раньше? — Немного. — Тогда не обижайтесь, но, как учитель русского языка и литературы, я бы сказала... Вы позволите? Андрей неосмотрительно кивнул и, услышав, что с литературной точки зрения его творения очень слабые, неожиданно расстроился. Не думал, что его так заденет, но внутри всё оборвалось. Так и знал, блин, что не надо никому показывать. Но вида он не подал, поблагодарил даже, развернулся и едва не столкнулся с Мишей, который вынырнул из-за декорации, шумно приземлившись на паркет: — Андрей Сергеич, да не слушайте вы её, она любит вот этих всех... Символистов, имажинистов. Ну, знаете, Блок, Гумилёв. — Ты что, подслушивал? — Случайно. Ну, ты понимаешь, да? — он опять перешёл на ты, задышал жарко совсем рядом, смущённо, но в то же время азартно. — Хорошие темы у тебя, истории. Да, я говорил уже, и ещё сто раз повторю. И губы Андрея сами дрогнули в улыбке. Искренние Мишкины слова оказались гораздо важнее, чем оценка учительницы, которую никто, между прочим, не просил высказывать своё ценное мнение. Поэтому, когда Мишка играл песню на празднике, Андрей гордо смотрел то на него, то в зал, и с достоинством поднялся на сцену, когда Мишка объявил его одним из соавторов. Праздничные выходные Андрей планировал посвятить отсыпанию и дуракавалянию, но друзья потащили его со сранья к кому-то в гости. А там была Танька, и, слово за слово, тост за тостом, ночь они встретили в одной постели. Жутко пошло и наступая на те же грабли, что и раньше. Только утром в понедельник Андрей разглядел на своей шее багровый засос. Судорожно разыскивая в шкафу водолазку и таблетки от головной боли, он думал, сколько разговоров возбудит среди семиклассниц, явившись к ним на урок в таком виде, и посмеивался. Юмор — всё, что оставалось у Андрея в таких случаях. В учительской, куда он зарулил за классным журналом, стоял какой-то переполох. Андрей сморщился от шума и тихонько поинтересовался у Сашки, что случилось. — У Веры Санны кто-то окна ночью в кабинете выхлестал. Вот, разбираются. — Окна? — Да. Все до единого. Андрей присвистнул протяжно и ушёл подальше от воплей и хаоса в свой кабинет. На второй перемене в дверь поскрёбся сморщенный Миша. — Андрей Сергеич, можно у вас отсижусь? Верочка лютует, блин. Он бесцеремонно просочился в кабинет и сам закрыл дверь на ключ. — Орёт, на весь этаж слышно. Наши там все сидят, мёрзнут. А я опоздал. Он почесал припухшую разбитую губу, посмотрел с жадностью и немым вопросом на Андрея, который пил минералку. — Тоже были жаркие выходные? — спросил Андрей, кивком указывая на его лицо. Миха заржал и кивнул, а Князя вдруг озарило догадкой: — Это вы? Ваша компашка? — Чё мы? — он постарался непонимающе захлопать ресницами, но Андрей успел увидеть в глазах растерянность. — Окна своей классной побили. Миша помолчал, посопел и сообщил с мрачной решимостью: — Ну а чё? Зачем она так про твои стихи? Да и вообще... Это за всё хорошее ей. — Во дурак, — выдохнул Андрей, поражённый наивностью, глупостью и отвагой, и крепко задумался.