Твоя большая перемена

— Миш! Миша! Не обернулся, хотя точно услышал. Тёмная, непривычно аккуратно стриженная голова поблёскивала в лучах незаходящего июньского солнца. Андрей сделал ещё один крупный глоток из пивной бутылки, переждал гудок поезда и звонко позвал в последний раз, перекрывая шум десятков голосов: — Мишка! Лёшка ткнул брата в плечо, повернулся в полоборота Юрий Михайлович, Татьяна Ивановна что-то сказала, неразборчиво из-за шума перрона. Миша нехотя кивнул и пошёл к Андрею, оглядываясь на вагоны, в которые уже началась посадка. Вожатые громко выкрикивали фамилии. Князь, сделав пару шагов навстречу, увидел, каким жутким огнём горят его глаза, и остановился, до конца не понимая, зачем ноги принесли его сюда прощаться. А Миша был уже совсем близко, прямо напротив. В новой белой футболке с эмблемой лагеря и в форменных шортах он казался очень высоким и стройным. Неожиданно руки его, бледные, ещё не тронутые загаром, очутились на плечах Андрея, и они оба почти соединились в объятиях. А потом Миша, надменно втянув щёки, жёстко и беспощадно прошептал: — Я вас ненавижу, Андрей Сергеевич. Отклонился, размахнувшись, ударил лбом в нос, несильно, но до хруста обидно, и независимо пошёл обратно к вагону. Скрылся внутри вместе с сумками, Лёшкой и провожающим отцом, а внимательная Татьяна Ивановна поспешила к Андрею, который медленно охеревал от жжения и боли: — Господи... Андрей, что случилось? У вас кровь... Вот я Мишке!.. — Ничего страшного, сосуды слабые, — гнусаво ответил он и взял из её рук чистый залежавшийся платок, тут же окрасившийся в красный цвет. За всё надо платить. — Извините... Кажется, такой приёмчик называется поцелуем из Глазго. Весело, блять. То, что нужно для них двоих. Андрей допил пиво, глотая его вместе с кровью, проводил взглядом уходящий на юга поезд и побрёл прочь по Лиговскому, хлюпая стремительно распухающим носом. Да, Мишка уехал в лагерь. И это Андрей помог его туда отправить. В тот день в квартире родителей Миху снова несло, и он сцепился с отцом, как с реальным врагом. Орал, что взрослый, что сам всё решит, что ему никто не нужен. Натурально вопил, срываясь на мат и оскорбления, и не давал вставить никому ни единого слова. А Юрий Михайлович, побагровевший от ярости, поставил его перед выбором и буквально погнал из дома поганой метлой. Мол, если не едешь в лагерь, неблагодарный пёс, тогда вообще убирайся отсюда, живи, где и как хочешь, забудь про деньги, зарабатывай сам своей музыкой и не возвращайся. Андрей, до этого стоявший в полном офигевании, отчаянно вмешался: — Ради бога, не оставляйте его в городе одного! Он уже попал в плохую компанию, и это ваша вина, если всё станет ещё хуже. Хотя бы одна смена в лагере, и то пойдёт на пользу... Никогда Андрей не забудет те по-волчьи злые Мишкины глаза, влажные и смертельно обиженные... Но... Блять... Когда Андрей понял, что Мишин отец не шутит, что он на полном серьёзе готов отправить Мишку на все четыре стороны, в нём всё взбеленилось. Он же уйдёт к Джонни и Даньке! Что хорошего, блять?! Ревность и беспокойство изгрызли, источили изнутри. И Юрий Михайлович прислушался к отчаянным аргументам Андрея. Но криков и споров, выяснений, разговоров и убеждений было ещё очень много. И вот — скорый поезд унёс мрачного обиженного Мишку далеко-далеко. Андрей знал, что всё сделал правильно. И от этого было очень сильно хуёво. Он не мог больше жить, как обычно, и на следующий же день поехал на точку. Там сидел в обнимку с басом Шурик Балунов. Андрей нерешительно замер на пороге, но тут же обругал себя за это. — Заходи, — Балу мирно улыбнулся. — Поиграем? Музыка, как и рисунки, помогала отвлечься. Андрей взял гитару, показал Шурке песенку, что придумалась совсем недавно, и почесал разбитый нос. — Миха приложил? Вот же лютый удод. – Я заслужил. — Нет, — он щёлкнул пальцами и не стал развивать тему. — Пойдёшь завтра на концерт? Данька проходки достал. — Я всё ещё учитель, Шур, — покачал головой Андрей. — Вернее, почти учитель. — Так ты иди не с нами, а будто сам по себе. Девушку свою возьми, если хочешь. Андрей сказал, что подумает, посидел ещё немного, с грустью глядя на пустой диван, который обычно занимал Миша, и вскоре ушёл. Вместо концерта он предпочёл пригласить Танюху в субботу на местный дискач. Напился, ввязался в случайную драку, неаккуратно толкнув на танцполе прибандиченного лошка, и вдобавок к заживающему носу обзавёлся фингалом под глазом. В аккурат перед экзаменами. Мама, увидев, схватилась за голову. — Андрей, ну что с тобой происходит? Мне казалось, ты уже повзрослел. Андрей не смог ей ответить ничего путного, потому что сам не знал. Одно лишь чувствовал — без Мишки душа не на месте. Андрей постоянно думал, как он там устроился, вписался ли в дисциплину, не повздорил ли с кем-то, взбрыкнув. Мишка был ураганом, сгустком чистой энергии, и так прошёлся по Андреевому существу, что оставил после себя огненный незаживающий след. Однажды, пьяным бредя по городу после кое-как сданного экзамена и очередной гулянки-отмечалки с друзьями, Андрей вышел в тот квартал, где жил Джонни. И вдруг подумал: вот кто сможет его понять! Джонни был дома. Кажется, трезвый. Жарил на кухне картошку, по пояс раздетый, и совершенно не удивился Андрею, глянул голубыми глазами и молча кивнул. — Мишка в лагере, — без приветствия сказал Князь, садясь на табурет. Немного промахнулся и грохнулся на ковёр. — Блин... — Мягко? — Ага. Ловко это ты придумал, ковры... — Андрей разлёгся и не спешил вставать. Джонни, помешивая шипящие ломтики, усмехнулся и подал ему свободную руку. Андрей невольно скользнул взглядом по точкам уколов. Их было немного, но почти все — яркие, свежие. — Зачем? — глуповато спросил он, со второй попытки успешно оседлав табурет. — В терапевтических целях. Чтобы не было больно. Лекарство, понимаешь? Просто такое вот дерьмовое лекарство, — быстро и уверенно ответил Джонни. — Вот ты нахера набухался? — Захотел, — Андрей судорожно сглотнул. — Теоретические основы сдал. Почти учитель, хули, — он сам не думал, что получится так горько, и уронил голову на сложенные руки. — Он сказал, что ненавидит меня. А я его люблю. Вывалил это как на духу и затих. — И он, конечно же, об этом не знает, — Джонни щёлкнул его по макушке. — Не-а, — подтвердил Андрей глухо, не поднимая головы. — Дурачки вы оба. Есть будешь? Картошка пахла до ужаса аппетитно. Андрей отвлёкся от своих душевных страданий и встрепенулся. Джонни поставил на стол круглую металлическую подставку, утвердил на ней сковородку. Дал Андрею алюминиевую вилку. — Давно ты тут живёшь? — спросил Князь, выцепляя самый поджаристый ломтик. — Около года. Не было совсем денег, эту комнату выделили как подсобку, что ли. А я живу. Мне без разницы. — Работаешь? — Ага. В Эрмитаже, — Джонни явно насладился выражением лица Андрея. — Все удивляются. Да я там никто. Так, слесарь-сантехник-"принеси, подай". В подвалах там классно, знаешь? Хранилище никому не нужных экспонатов. Вот эта табуретка оттуда. Может, Петровы слуги на ней сидели. — Спиздил? Джонни ничего не ответил, шевельнул щекой, улыбнулся. Андрей едва не подавился картошкой. Слово за слово, совсем разговорились, перебрались в комнату. Пьяному Андрею море было по колено, и он спросил прямо: — Скучаешь по Мишке? Джонни задумчиво накручивал на палец свои длинные волосы. — По сексу. Он прикольно трахается. По-своему как-то. — Он ребёнок, блять! — То, что надо, уже выросло. Хорошо так выросло, — хохотнул Джонни, и Андрей опять едва не врезал ему. Сдержался с большим трудом, оказавшись совсем близко с его лицом, и глухо выдохнул: — Это я хотел быть первым у него. Зачем ты отобрал? — Откуда ж я знал. Он пришёл, он мне понравился, он сам захотел. — А ты, что же, трахаешься со всеми, кто хочет? — Да, — отрезал Джонни, поджимая губы. — Секс — это всего лишь секс. Телесные утехи. Зачем их ценить? — Как ты понял, что ты... Ну, по парням? — спросил Андрей, перевернувшись на живот. Пушистый ковёр до сих пор пах сыростью, напоминая о том дне, когда Миша скакал по крышам. — Я был скромным тихим ботаником. Жил в своём мире в Ленобласти. Девчонки меня за версту обходили. Да я и сам боялся их. Приехал сюда учиться после десятого. Офигел, конечно, от всего: дохуя людей, шумно, непривычно. Но я хотел стать одним из них. Настоящим бесшабашным студентом, а не хлюпиком в очках. И на одной институтской тусе познакомился с... С одним чуваком. Мне было 17, ему около 20. Такой, знаешь, вечный студент. Джонни чиркнул спичкой, закурил, предложил сигарету заинтересовавшемуся Андрею и снова откинулся в кресле-качалке. — И пошла другая жизнь. Упарывались анашой и грибами, на лекции я забил большой хуй... — Ты влюбился в него? — Конечно, — Джонни плывуще смотрел куда-то мимо головы Андрея. — Только сам не понимал. Думал, это просто такая крепкая дружба. Я ради него... На всё готов был. — А он? — Он?.. — Джонни потёр пальцами веки. — Дразнил меня. Он тоже всё понимал. — Ну и... Чем всё кончилось-то? — спросил Андрей самое важное. Джонни помолчал и прикусил губу: — Ничем. Князь понял, что он просто не хочет вспоминать, и тоже замолчал. Сами собой лезли мысли что здесь, на этом ковре, Миша и Джонни... Делали разные штуки. Осознавать это было больно. Ещё больнее звучал в ушах Мишин голос: ненавижу. — Я всё сделал правильно, — сказал зачем-то Андрей. — Почему же всё так? Джонни хмыкнул: — Правильно — не всегда верно. Может быть, ты ошибся. Самое умное в жизни — это её конец. Остальное — ошибки и глупости. — Конец тоже может быть глупым. — Но это в любом случае конец. Он всё стирает, что было до. С этим Андрей категорически не был согласен, но не нашёл сил, чтобы возражать. Спросил только: — Ну а сейчас мне что делать? — Учись принимать решения, не жалея о последствиях. Нельзя бегать от выбора, это тупик. Андрей ненарочно зевнул, скрючился на ковре. Из открытого окна тянуло ночным холодком. Ленивые мысли закрутились вокруг диплома, и Андрей спросил: — Ты доучился в институте? — Бросил. — Ты любишь Мишу? Джонни рассмеялся: — Какая разница? — Значит, любишь. — Нет, это ничего не значит. Если захочешь, он будет твоим. Если скажешь ему об этом. — Ты всё знаешь? — Андрей встал, опираясь на стенку. — Я не знаю ничего. Иди домой, Андрей. Хочешь какую-нибудь кассету? Выбирай. Князь покачал головой, послушно ушёл и, спускаясь по лестнице, встретился с озорной троицей панков. Среди них был и Данька. Узнал, заулыбался. — Здорово, Андрей. А где Мишаня? — В лагере. — Всё-таки упекли. Я так и подумал. А ты чё здесь? — Просто зашёл. — Ясно, — протянул он, подотстав от приятелей, — а нам Джонни обещал новых кассет. Значит, не будете концерт играть? Жаль. Вашу группу утвердили перед нами. — Ну, куда мы без Мишки, — Андрей снова почувствовал себя паршиво-виноватым козлом отпущения. — Потом как-нибудь. И ушёл поскорее на улицу, в короткую белую ночь, призрачную и тревожную.