Твоя большая перемена

— Место встречи изменить, значит, нельзя, да, Андрей Сергеич? Мишкина голова, сунувшаяся в дверь, была ещё не очень растрёпаной, но всё такой же дерзкой и нахальной. А глаза — сумасшедше красивыми: янтарная радужка в окружении длинных пушистых ресниц. Андрей впустил его в кабинет, но на ключ закрываться не стал. Границы, твою ж мать, куда без них. Как он снова очутился в этой самой Мишкиной школе на должности преподавателя, Андрей даже сам не сразу понял. Защитился тогда в июне и загулял, весь такой взрослый, свободный и независимый внешне. Внутри же бушевали самые разные противоречивые чувства, нужно было делать какой-то выбор, и это ужасно бесило. Мишка мариновался в лагере, группа находилась в подвешенном состоянии, и абсолютно ничего не было ясно. Да и обида всё ещё звенела за тот удар в нос. Дни потихоньку убегали, дурные, ничем не заполненные, и Андрей спрятался в своём уголке. Неугомонный Мишка задал направление, и теперь Князь медленно, но верно двигался туда сам: боролся с аккордами, записывал на магнитофон песенки и потихоньку расширял выдумываемый на ходу мир. Но прекрасно понимал, что одной музыкой жив не будешь. Да и детишек учить всё-таки хотелось: недавно, по дороге на репточку, где в кои-то веки решили собраться с Шуриками, Андрей встретил стайку будущих пятиклассников. Все они его тут же окружили, засыпали вопросами, стали хвастаться рисунками, поспешно принесёнными из дома. Князь улыбался и долго стоял с ними, рисовал на асфальте цветными мелками и обещал, что осенью они обязательно встретятся в школе. В начале июля из короткого разговора с благодарной Татьяной Ивановной стало ясно, что Горшенёв никуда не собирается поступать и вообще отлично отдыхает у моря, познакомился с какой-то девочкой, обзавёлся новыми приятелями и радуется жизни. Андрей с грустью вздохнул. А потом понял — а ведь это к лучшему. Скорее всего, Мишкина влюблённость в него, в Андрея, прошла. И это правильно. У них разные дороги. Может, встреться они в других обстоятельствах, всё сложилось бы иначе, но теперь... И всё-таки Андрей долго раздумывал, что делать. Очень хотелось просто сунуть голову в песок и стоять так, не двигаясь, пока жизнь не наподдаст по торчащим местам. Но тут подключилась мама. Она-то, в отличие от сына, была женщиной очень решительной, и на пару с отцом, который тоже не хотел содержать тунеядца, методично убедила подписать трудовой договор там, где предложили, в отличном дружном коллективе, учить деток всем на радость и забыть заодно об осеннем призыве, который на учителей не распространяется. А завуч Элла Геннадьевна пообещала обеспечить молодому специалисту служебную комнатку в квартире на Ржевке, чтобы не ездить издалёка. — Вот видишь, как всё складывается хорошо, сынок, — говорила мама. — Взрослый ведь уже. Перебирайся туда, поживи отдельно. Один или с Таней. Она хорошая девочка. О свадьбе не думали? Андрей чуть не поперхнулся домашним печеньем. С Танькой они поругались буквально пару дней назад из-за сущей глупости: Андрей забыл про годовщину их знакомства, а она раскричалась, мол, как же так, три года, такой срок, неужели тебе всё равно, Князев, сукин ты сын. Из родительского дома Князь уезжать не хотел, но всё-таки свободная комната рядом со школой его прельстила. Вот так всё и завертелось. А теперь они с Мишкой стояли друг против друга, вновь учитель и ученик, и молчали. Наконец, Андрей сказал чуть растерянно: — Я думал, ты в шарагу уйдёшь. Хотели же. — Ты хотел. А я думал. И вот, — Миша привычно оседлал парту, — передумал. Вижу, и ты тоже надолго заделался учителем. Чё, понравилось? Его шоколадно-матовый загар резко контрастировал с белым воротничком рубашки, Андрей не мог смотреть: слепило глаза. — Как видишь. Хочу учить маленьких людей. — Ну, дело твоё. Вы с Шурками мало репетировали. Почему? Андрей торопливо облизал пересохшие губы. Он вообще перестал понимать, что делать с группой и как себя вести. Роза ещё эта сбила с толку. Кажется, Мишка нифига не остыл. Глаза-то горят. — Мы собирались пару раз, но без тебя как-то... — Блин, а что без меня? Я единственный двигатель прогресса, что ли? — Миша вскипел так, как умел только он: мгновенно и до белого каления. — У нас группа, а не Горшок и ко, ты понимаешь, да? Тебе, похоже, вообще наплевать. Сколько концертов мы просрали за лето? — Из-за меня или из-за тебя, блин? — Андрей тоже завёл себя. — Всё ещё злишься? Я тоже, ты мне чуть нос не сломал. — Да нет, — Мишка посмотрел на цветы, которые Андрей сгрудил пока в ведро с водой, и вроде бы успокоился, — попустило. Прости, что ли. — Вот и тормозни. Мишк, вся жизнь впереди, будут ещё концерты. Он фыркнул и улыбнулся. О боги-боги, как же Андрей соскучился по этой клыкастой улыбке! — Ты сам-то, надеюсь, писал что-то? Обязательно покажешь. Пригоняй на репу. Жду завтра в шесть. Шаг. Ещё один. Дверь была уже совсем близко, Мишка учтиво и очень забавно наклонил голову и выскользнул в коридор.

***

Бабушка, уезжая, подарила Мишке электрогитару. Из комиссионки, по-дешёвке, но всё-таки это была настоящая электруха! Шурик где-то достал ещё один комбик, пожертвовав большей частью своей летней зарплаты, и теперь они звучали, как реальная концертная группа. Отец, конечно же, такой подарок не одобрил и с тёщей поцапался, но та тоже была не лыком шита и встала на защиту увлечений внука. Папа погудел, поворчал и отступил. Только потребовал, чтобы учёба не страдала. — Закончишь первую четверть еле как — сразу же лишишься этой жужжалки. Понял? И не вздумай опять на подоконнике танцы устраивать. Надеюсь, ты повзрослел и услышал меня, сын. Миша кивнул, лишь бы он отстал, и, конечно же, сразу после обеда слинял на репточку: электрогитара требовала новых навыков. Он играл и играл, вспоминал море, солнце, зелёные кипарисы и смех лагерных приятелей. За лето всё кругом как-то изменилось, и Миша чувствовал себя немножко лишним и потерянным. Но он твёрдо решил заново собраться и склеиться. Собственная группа — это вам не хухры-мухры, это единый организм, и должен он функционировать слаженно и единодушно. Музыка всегда была отдушиной, самым любимым делом, и Миша качался в её объятиях, как в гамаке, прикрыв глаза, и тихонько мычал, напевая мотив. Шурики тоже собирались здесь, сокрушённые его волей, с восхищением рассматривали инструмент, придумывали ритмы, а последним приходил Князь. В подвале сразу же теплело, будто кто-то принёс и включил масляный обогреватель. Миша ёрзал по дивану. В груди до сих пор шебуршало много разного: лёгкая обида, недопонимание, и в то же время кипучее счастье. Но очень осторожное — Миша не мог полностью довериться Андрею после всего, что было. — Папа до сих пор не знает про эту точку. Так что рот у всех на замке, — предупредил однажды Миша, глядя в упор на Князя. — Я бы тоже не хотел, чтобы в школе кто-то знал про эти наши посиделки, — чуть запнувшись, ответил тот. — Ссышь? — Язык придержи, — цыкнул Андрей и выложил свои записи. Мишка взял их бесцеремонно быстро, и... Пропал. Нырнул с головой в страну, по которой, оказывается, соскучился гораздо сильнее, чем по всему остальному. Лёд лёгкого отчуждения стал таять на глазах, и вот уже все вместе они обсуждали приключения странных космических зайцев, которых Андрей очень смешно изобразил на рисунках. — Сгоняем за пивом? — предложил Поручик спустя пару часов. — А то сидим на сухую. А пацаны там, небось, вовсю уже гудят. Бабье лето, погодка так и шепчет, налей и выпей. Он кивнул на низкий потолок, как моряк подлодки на поверхность. Мишка и Шурик сразу же согласились, а Андрей поднялся. — Я пойду тогда. — Почему? А песня? Только ж начали. — Да пора мне. Вот тут Мишу перещёлкнуло. Он вскочил, стараясь не стукнуться головой, схватил Андрея за рукав синей рубашки. — Князь, ну-ка, выйдем. На минуту. Ша, пацаны, всё в порядке, — он ладонью остановил Балу. — Просто разговор. Встали неподалёку, в узком проходе возле толстой трубы, обмотанной стекловатой. — Андрюх, мне вот это надоело ещё с прошлого года. Слышь, давай договоримся, что учитель ты только в школе. Чё начинается-то опять: то не могу, сё не могу, веду себя так, и никак иначе? — Миш, ну я правда... — И слышать не хочу. Вот если б ты, хули, на заводе работал. Тоже бы рыпался? Мне семнадцать уже, я делаю, что хочу. Ты вообще взрослый. Чё за херня, чё за ограничения? Ну, учитель ты. Но у меня же ты ничего не ведёшь. Мы в школе пересекаемся просто так. Задолбало. Учитель не человек, что ли? — Миша говорил быстро, захлёбываясь, и нервно размахивал руками, пытаясь донести эту истину. — Ну, работаешь ты, так работай. Я понимаю, деньги нужны. Или даже нравится тебе. Но здесь ты вне работы, и это никого волновать не должно. Не так, что ли? А? Не прав я? Чё мешает тебе, какая пизда? Андрей молчал, небрежно прислонясь к сырой стене, и Миша во время своей пламенной речи не упускал возможности им полюбоваться: светлые волосы были восхитительно встрёпаны, небольшая рука изящно упиралась в пояс. — Что мешает? — наконец, задумчиво спросил он странным шёпотом. — Да, эт самое... Если подумать. Не отвертеться теперь, да? — От чего? — Миша непонимающе моргнул и по наитию преградил ему дорогу к отступлению. — Джонни мне всё рассказал. — А? — внутри всё вздрогнуло. — В смысле? — Про то, что я тебе нравлюсь. Так? Миша открыл рот, закрыл, опустил голову. Ё-моё, что за дела... А впрочем... Что делать-то? Можно признаться, да, раз он уже знает? — Д-да. Да... — щёки, конечно, покраснели. А внутри так сладко и трепетно стало, как ни с кем и никогда. — Ну вот, — Андрей заулыбался с грустью. — Вот это, в первую очередь, и мешает. Сладость тут же сменилась горечью, словно дошёл до горла обжигающий вкус водки, смешанной с газировкой. В башке зашумело. — Нельзя, значит, да? — Миш... — Андрей отвёл взгляд. — Ты пойми... — Ничего я не хочу понимать, — Миша с трудом держался, чтобы не заорать. Больно стало, пиздец, как будто о раскалённую печку обжёгся. — Я знаю, что не нужен тебе. Знаю, что у тебя есть девушка. Но любить тебя ты мне не можешь запретить. Слышишь? Всё, вали отсюда! Вали-вали, учитель! Чё стоишь? Да блин, я сам тогда уйду! Рванулся назад за курткой, уронив на своём пути гитару чуть ли не на Сашку. Андрей кричал вдогонку, хотел остановить, но Миша отодвинул его плечом и побежал из подвала. — Я хочу побыть один! Один, блин! Кроваво-красный осенний закат догорал на западе. Миша мчался прямо по подсыхающим лужам, не обращая внимания на прохожих. Сел наобум в трамвай, прижался виском к холодном окошку. Сначала ехал, ни о чём не думая, лишь чувствовал, как бьётся где-то в глотке сердце. К стеклу прилип жёлтый кленовый лист, пятипалый, словно лапка сказочного зверя. Миша погладил его, сглотнул. На глаза навернулись злые слёзы. Ну зачем Джонни рассказал?! Кто его об этом просил? Миша бы сам решился в подходящий момент. А сейчас оказывается, что Андрей всё знает. Конечно, его это напрягает. Как можно дружить и творить с человеком, который пускает на тебя слюни? Всё верно, блять. Всё, блять, верно! Мишка выскочил из трамвая перед самым закрытием дверей, забыв на сидении куртку, и побежал к Джонни. Он ещё не был у него после возвращения из лагеря, потому что, признаться, боялся: придёт, а тот опять в отключке и с пустыми прозрачными глазами. Но сейчас выбора не было. Холодный ветер мурашками пробирался под футболку. Ещё с лестницы Мишка услышал громкий ржач и музыку. Отлично, значит, там гулянка. Самое то. Дверь, как всегда, была открыта, заходи, кто хочешь. Миша ввалился в ковровую комнату, силясь разглядеть Джонни среди клубов дыма. Вокруг было полно пацанов, да и девки тоже попадались. Воняло неизвестно чем, то ли травкой, то ли уксусом, то ли вообще какой-то блевотой. — Где Джонни? — крикнул Миша в ухо первому подвернувшемуся челу. Тот явно ничего не понял и махнул рукой куда-то вдаль. Миша плюнул и решил добраться до кухни, отпихивая невменяемые тела. Джонни был в коридоре. Сосался с кем-то длинноволосым. Миша решительно схватил его за голое забинтованное плечо. — Эй! — М? Чего? — Джонни повернулся, сощурился близоруко. — Разговор есть. — Ну есть и есть, чё орать-то... Курить его можно, твой разговор? Сколько грамм? Он рассмеялся, качнулся, схватился за Мишу, чтобы не упасть. В мутной пелене широкого зрачка наконец-то мелькнуло узнавание. — О-о. Горш. Горшик мой, вернулся. Джонни первый раз назвал его так, странно и ласково, и тревожное сердце вмиг будто закровоточило. Миша понял, что сейчас просто-напросто разрыдается и спрятал лицо в ладонях. — Мишка, чё ты? Чё опять? Рассказывай.