Твоя большая перемена

— Миха! Не ходи! — Отстань. Хочу и пойду. — Миха, туда сейчас кто угодно может заявиться, оно тебе надо? — Мне надо, — упрямо сказал Миша, глотая дрожащие в горле слёзы. Он без колебаний преодолел лестницу и вошёл в квартиру Джонни, не обратив внимания на бабку, которая скреблась этажом выше. Даня просочился следом, поминутно озираясь. — И чё дальше, Мих? — Ничего, — Миша сел на ковёр, подальше от лужицы засыхающей пенной рвоты, погладил грязный пушистый ворс. Миллионы воспоминаний хлынули в сердце. — В какую больничку его увезли? — Да хер знает, — Даня, топчась, наступил на противно хрустнувший шприц, плотнее запахнул свою кожанку. — Пойдём отсюда в другое место, Горшок. Угощу тебя, повисим, успокоимся. Это был вызов. Остаться здесь трезвому, один на один со своим беспокойством и ноющей болью несправедливости, или уйти с Данькой, накидаться, забыться... Миша заметался, не понимая, что выбрать. Перед глазами мелькали вспышки: в хлам убитый Енот, тревожная сирена скорой, Джонни на носилках, наверняка мертвенно-бледный, со страшными венами... Взгляд Миши упал на кресло-качалку, и как наяву всплыла прозрачная кисть Джонни. Миша вспомнил те его грозные слова и помотал головой. — Нет. Не сейчас, ты чё. Я останусь тут, а потом в больницу, наверное, смотаюсь. Как зовут Джонни по-нормальному? Что спрашивать в справочной? — Я... Блин, не знаю... — Хороший же ты друг... — процедил Миша, заметив пустое место там, где раньше стоял видеомагнитофон. Музыкального центра тоже не было. Уже кто-то спиздил? Или Джонни сам продал? — А ты? Ты же с ним трахался. Не удосужился спросить, как его зовут? — огрызнулся нервно Даня. Миша сокрушённо вздохнул. Это было суровой горькой правдой: им всем, приходящим сюда, не было дела до того, что Джонни за человек. Что его беспокоит, о чём он думает, как оказался в этой дыре и хочет ли отсюда выбраться. Они довольствовались теми крупицами, что рассказывал он сам, и лишь брали то, что хотели, ничего не отдавая взамен. Тьфу ты... А если он вдруг сейчас умрёт, никогда уже его ни о чём не расспросишь... Печальное осознание это уничтожило Мишу. Он лёг на ковёр, прижался к нему щекой, а когда за Данькой хлопнула дверь, заплакал тихо и безутешно. Здесь, в запустении комнаты, сотрясаясь от всхлипов, Миша признал: Джонни стал огромной частью его жизни. А кто ещё, кроме него? Потянулась цепочка перепутанных мыслей: а что Миша знает об Андрее или даже о Шуриках? Спрашивал ли он хоть когда-нибудь, что чувствуют они, о чём тревожатся, как относятся к миру, или всегда говорил, думал и переживал только о себе? Ковёр под щекой стал мокрым, сильнее запахло плесенью. Миша встал, вытер кулаками лицо, огляделся. Интересно, где в этом бедламе Джонни хранит документы? Может быть, в той коробке на самом верху? Осторожно отодвигая книги и журналы, сваленные неустойчивыми стопками, Миша подобрался к обувной картонной коробке. Снял её, сдул пыль и замер, не решаясь открыть. Но потом оправдал себя тем, что ситуация безвыходная и Джонни не рассердится на него за это вторжение, и откинул в сторону крышку. Первым делом Миша увидел тетрадки с какими-то конспектами и чертежами. Ничего не понял, полез дальше, вглубь, отодвигая конверты с письмами, и нашёл школьный аттестат, выданный в 1987 году на имя Ивана Никитина. Значит, Джонни — Ванька? Миша улыбнулся сквозь слёзы, всё ещё застилающие глаза, невольно поразился пятёркам напротив всех предметов и повторил про себя несколько раз: Иван Никитин, 1970 года рождения. Интересно, а где его паспорт? Может, был в кармане? Но Джонни любит расхаживать по дому в одних трусах. Как теперь искать его по больницам, если он без документов? Как можно аккуратнее сложив всё обратно в коробку, Миша бросился к телефону. Трубка отозвалась гудением, он набрал знакомые откуда-то из подсознания цифры 09 — городская справка. Еле складывая слова в предложения, узнал номер телефона справочной скорой помощи и позвонил туда. Заикался, путался и нервничал, но всё же выяснил по приметам и адресу, куда могли увезти Джонни. Бросил трубку на рычаг и беспомощно задумался: ехать или нет? Не пустят ведь. Сердце отстукивало быстро и беспокойно, в груди переливалась стылым холодом пустота. Миша не смог усидеть на месте, тщательно закрыл квартиру на ключ, который нашёл в положенном месте, в щели рядом с рамой, и помчался в больницу.

***

Андрей пристроился в конце очереди в мясной отдел гастронома и с тоской поглядывал на пустеющий прилавок. Сашка попросил его купить курицу, чтобы запечь в духовке на двоих, и дал целый десяток советов, как правильно её выбрать. Вот только заветных тушек осталось раз-два и обчёлся, и вид у половины из них был ничуть не лучше, чем у узников, томящихся в сырых подвалах. — Андрей Сергеевич! Идите сюда! — махнула ему рукой знакомая женщина, стоявшая уже совсем близко к прилавку, и Андрей узнал Мишину мама. — Да занимал он, занимал. Не ворчите. Андрей смущённо-радостно отблагодарил её и подтвердил, что действительно стоял здесь, но отходил в хлебный. — Ну что, Андрюша, привыкаете к взрослой жизни? — Да вот, приходится. Сегодня у меня выходной, целый день в комнате убирался, а потом вспомнил, что в магазин не сходил, — улыбнулся Андрей. — Времени ни на что не хватает. — Да, это всегда так. Я тоже постоянно думаю, где бы выкроить в сутках лишний часок. Посмеялись, и Татьяна Ивановна спросила: — А Мишка где мой, не знаете? Опять носит где-то обормота. После школы не появился, обед пропустил, и сейчас его нет. Ох, попадёт ему от отца на орехи. Андрей озадаченно поднял бровь. Скорее всего, Миша был на точке, но внутри заскоблилось мышкой беспокойство: после лагеря тот старался открыто не конфликтовать с отцом и скрепя сердце соблюдал все домашние требования, чтобы Юрий Михалыч никак не помешал ноябрьскому концерту. Миша сам говорил об этом Андрею буквально на днях. Запихивая купленную курицу в шуршащий красно-белый пакет Мальборо, Князь заверил Татьяну Ивановну, что Миша наверняка скоро объявится, и пошёл на точку. Но там было пусто. Беспокойство сильнее засосало под ложечкой. Андрей посидел несколько минут на продавленном диване, раздумывая, ехать ли в центр на розыски Миши или оставить его в покое. К беспокойству вдруг присоединилось ревнивое сожаление: а что, если Миша снова у Джонни? Добирает то, чего пока не может дать ему Андрей. Князь замычал и обхватил себя за голову. Что же это за любовь такая, что от неё одни мучения? Как его, свободного раздолбая, угораздило вляпаться в настолько запретные отношения? Что делать? Вечная мука, как у вампира, обречённого на страдания... Неужели не может быть по-простому? Андрей взял гитару, перебрал струны. В голове закрутилась навязчиво строчка: «Я хотел любви, но вышло всё не так». Андрей гонял её и так и сяк, сочетая с музыкой, и опомнился лишь через час. В пустом животе урчало. Андрей в растерянности посмотрел на часы, на пакет с потёкшей курицей и пошёл к себе. Ренегат поворчал, где его черти носят, и сердито взялся за осмотр совсем уставшей куры. Андрей сел здесь же на табуретку, чтобы погреться возле духовки, и снова стал крутить в голове придуманный мотивчик и стихи. А потом они ели её одновременно, прямо руками раздирая на куски и обжигаясь, и Андрей впервые почувствовал, что Саня смотрит на него как-то странно, слишком пристально и внимательно. — Испачкался? — спросил Андрей, ища салфетку, чтобы утереться, но Ренегат покачал головой. — Нет, всё в порядке. Не вытирай, всю красоту сотрёшь. — Да иди на хер, — рассмеялся Князь и снова с аппетитом впился в куриную ножку.

***

Из больницы Мишу выпнули, пригрозив милицией. Никто не поверил в его беспокойство о друге-торчке и не сообщил никакой информации. Пришлось ехать домой, по тёмным осенним улицам, дрожа от холода и нескончаемой тревоги. Утром по дороге в школу Мишка с автомата снова позвонил в больницу. Повезло: попалась какая-то милая дружелюбная медсестричка, пошуршала бумагами и ответила, что Иван Никитин жив, лежит в реанимации. Миша поблагодарил её, и весь день ходил потерянный и будто мешком по голове ушибленный. Мысли о Джонни никуда не уходили, толпились испуганными овечками. Ещё через пару дней от Даньки Мишка узнал, что Джонни перевели в дурку по настоянию примчавшихся из области родственников. Никому ничего не рассказывая, Миша совсем замкнулся в себе и даже перестал бегать за Андреем, хоть и старался внешне вести себя как обычно. Вся эта история с Джонни как-то очень сильно ударила по нервам. Стало кристально ясно, что наркота — это полное дерьмо, дрянь и смерть. Миша сбежал с уроков на репточку и с головой нырнул в музыку, но даже это не помогало.

***

С Мишей творилось что-то неладное. Андрей видел это, чувствовал всеми нервами и не знал, как помочь. На все вопросы Мишка отмахивался, бурчал, что всё в порядке, и отводил в сторону взгляд. Неужели его кто-то обидел? Сделал что-то плохое, запугал? Андрей потерял всякий покой, стал сам разыскивать Мишу в школе на переменах и тормошить. Но без толку. Через несколько дней вечером, закончив вести кружок и доделав бумажную работу, Андрей увидел Мишу на спортплощадке недалеко от школы. Он сидел на камне возле брусьев, один, смотрел поверх облетевших голых кустов на фонарь, недавно включившийся, и гладил, возможно, сам этого не замечая, рукав косухи. Выглядело всё это по меньшей мере странно. Андрей подошёл к нему, тронул за плечо. — Миш? Ты в порядке? Он передёрнулся и кивнул. — Сегодня будет репетиция? — Нет... Не хочу. — Вставай, задницу отморозишь. Что случилось? Блин, я же вижу, — Андрей взял его за холодные пальцы и заставил подняться. — Не хочешь рассказать? — А зачем это тебе? — с горечью спросил Миша и встал. — Это моя жизнь. Не твоя. — Миш, ну ты чего? Мы же... — Андрей замялся, подбирая слово. Задумался даже, но договорил: — друзья. Пойдём на точку, погреемся. Миша глянул с насмешливым упрёком, но упираться перестал. В подвале, когда включили отопление, слегка потеплело, да и обогреватель справлялся. Миша сел на диван, Андрей устроился на стуле напротив. Он понимал, что должен держать эту дистанцию, но Мишка выглядел таким взъерошенным и несчастным, что броня трещала по швам. Чтобы отвлечься, Князь завёл какую-то пустую болтовню, а Миша вдруг выдал посреди фразы: — Джонни... Джонни чуть не умер. Андрей резко замолчал, сглотнул, откашлялся. — Бля... Ой. А что стряслось-то? Где он сейчас? — В психушке. Данька сказал, что переломается, и через недельку его выпустят. Он передоз словил или траванулся, я хуй знает. Андрей, ну почему всё так? Он же хороший... В голосе Миши зазвенела детская обида на несправедливость мира. Андрей, гоня прочь неуместную сейчас ревность, не выдержал, пересел к нему, взял за руку, а Миша продолжил, вцепившись крепко в пальцы: — Только не говори мне, что всё из-за наркоты. Я в целом спрашиваю, глобально. Почему так легко потеряться? Стать никем, просрать жизнь? Почему нельзя делать, что хочется? Свобода... Где она? Почему всегда встаёт выбор? — Я не знаю, Миш, — честно ответил Андрей, поглаживая руку. — Но верю, что с Джонни всё будет хорошо. Нижняя Мишкина губа задрожала, будто он вот-вот сорвётся на рыдания. Но вместо этого он вытащил из сумки чекушку водки и бутылку колы. — Я не могу больше. Может, это поможет. Андрею по-хорошему надо было или уходить, или отговаривать. Но он пошёл по пути меньшего сопротивления и возглавил безумие. Страшно было оставлять Мишу здесь одного, такого несчастного и встревоженного. А Шурики-то куда запропастились? — Наливай. За здоровье Джонни. — Его Ванькой зовут, представляешь, — вдруг улыбнулся Миша, вынимая пластиковые красные стаканчики, — а я и не знал. — Я знал. Он говорил мне летом. — Ты часто бывал у него? Что вы там делали вдвоём? А вообще плевать мне. Пить Мишка, как быстро выяснилось, не умел. Еле пропихивал в себя горечь алкоголя, кривясь, и жадно глотал колу. А ещё был наверняка голодный, и его быстро размазало по дивану. Язык заплетался вместе с мыслями, он сыпал перепутанными фразами: — Андрей, а расскажи мне о себе? Я же про тебя тоже нихуя не знаю... Ни про кого не знаю... ... А Джонни Горшиком меня звал... ... С Данькой я не хочу больше дружить, он барыжит всем этим... ... А долго нам с тобой ещё ждать? Я вырос, правда, смотри, какой большой... ... Джонни я тоже люблю по-своему. Но тебя больше... С ним ведь точно всё будет хорошо? ... А я твоя муза? Ты рисовал меня. Не рисуй больше портрет, не надо... — Тш, Миш, тш... — Андрей сидел рядом, и всё продолжал держать за руку. Мишкины пальцы вздрагивали. — Этот мир такой серый... Всё серое, и на душе серость... А ты яркий, Андрей. Ну какого чёрта ты учитель? Андрея накрывало, плавно, ненастоящим спокойствием, и он объяснил: — Чтобы учить детишек яркости. Через рисунок. Ведь наша жизнь тосклива без чудес. Вот бы... Вот бы весь город расписать и разукрасить, а, Мишка? Целые картины на домах, на заборах. Чтобы людям, понимаешь, было хорошо. Вышел, посмотрел, — красота! И душа радуется. Да? — Да... — протянул Миша, сопя возле уха. — А у тебя нет таких красок, Андрюх? Чтобы на стенах рисовать. Пошли! — он пошатнулся, вскакивая. — Ну пошли, пошли, если ты не трус! Андрей сперва не слушал и отбивался от лапаний, но Миша быстро перешёл границу. Дышал водкой и лез обниматься, дёргал за руку, тянул. — Идём! А давай школу разрисуем! Слабо? — Мишка всем собой перегородил выход, склонив голову. — Это не так просто, Мих. Намалевать, как вандал, каждый может, а для настоящего рисунка нужно время. Эскиз на бумаге, разметка контуров, а потом уж покраска. — Да? — Миша расстроился и повесил нос. — Да... Давай попозже. — Ты всегда всё откладываешь. А жизнь может оборваться в любой момент! — внезапно жёстко сказал Мишка. Они оказались друг напротив друга. Миша смотрел пьяными глазами, на дне которых всё равно плескалась тревога, и наваливался на Андрея. Безумный, горячий, стройный и юный. Красивый. Он будто говорил одними глазами, без слов: "Один, всего лишь один поцелуй, Андрей. Ты же хочешь. Докажи, что я правда тебе нужен. Что мы не просто друзья. Что в мире ещё осталось что-то хорошее. И я буду ждать дальше, честное слово!" — Можно? — хриплый низкий шёпот, как контрольный удар в голову. Андрей не поддался на это безумие. Шагнул к Мише, близко-близко, и быстро , но твёрдо сказал, обхватывая за плечи: — Пошли рисовать на стенах. Остальное успеется.