Благавоние смерти

Слабое солнце скользит по горизонту, прячась за искорёженные силуэты изломанных автомобилей. Ветер играет с обрывками пластика и сухими листьями, гоняя их по асфальту, испещрённому пятнами масла. Юи останавливается, тяжело дыша, на вершине склона. Её ботинки скользят по груде железа, но она не замечает этого — её взгляд прикован к одинокой фигуре, сидящей на самой верхушке искорёженной кучи металлолома. Кисаки. Он сидит, поджав одну ногу, будто ему всё равно, провалится ли он вниз вместе с этим куском рухляди. Его длинные волосы растрепались, небрежно падая на плечи. Одна сторона — белоснежная, как зола, другая — чёрная, как ночное небо без звёзд. Они падали ему на лицо, почти пряча глаза — безумные, надломленные, уставшие. На его шее и ключице виднеется тонкая чёрная линия — татуировка, которая уходит куда-то под просторную футболку, свисающую с него, как с вешалки. Слишком большая. Слишком чужая. Словно он украл чужую жизнь и теперь носит её, не зная, что с ней делать. Юи осторожно приближается, её голос дрожит: — …Кисаки? Он не двигается. Только его пальцы сжимаются в кулак на секунду, прежде чем снова обвисают. — Ты… изменился, — добавляет она тише, — волосы… глаза… тату… Она останавливается ближе, в нескольких метрах. Он поднимает голову — медленно, будто вес всего мира придавил его затылок к груди. — Юи… — его голос шершавый, усталый, почти шепот. — Я не думал, что ты вернёшься. Думал, ты… осталась там. В нормальном времени. — Я и не знала, что исчезла. Просто… проснулась здесь. А всё было другим. Майки нашёл меня. Сказал, что ты можешь знать, где они… Такемичи… Кеншо… Синдзи. Кисаки долго молчит. Его плечи вздрагивают от едва заметного смеха. — Такемичи… — выдыхает он. — Конечно… Конечно он сказал тебе прийти ко мне. Он всё всегда знал наперёд, правда? Даже в аду он бы всё рассчитал. Юи напрягается. Тень тревоги пробегает по её лицу. — Кисаки… что с ними случилось? Он поднимается. Его движения резкие, как у человека, который слишком долго сидел в клетке, и теперь каждое движение даётся с болью и злостью. Его взгляд резко врезается в её глаза. — Ты хочешь знать, что произошло? — голос становится высоким, дрожащим. — Я расскажу тебе. Всё началось двенадцать лет назад. Когда Канто разваливалось изнутри. Четыре фракции. Четыре. Они перегрызали друг другу глотки, и каждый верил, что делает это ради "будущего". Ради "порядка". Ради "Такемичи". Он срывается на крик, делает шаг вперёд, руки дрожат: — Я говорил им, что всё идёт к чертям. Я просил остановиться! Я СДЕЛАЛ ВСЁ, ЧТО ОН ПРОСИЛ! Юи отступает на шаг. Лицо Кисаки перекошено. Губы дрожат. В его глазах теперь пульсирует паника. Слёзы? Безумие? Или просто измождённый человек, которого никто не понял? — Он… — Кисаки резко хватает себя за голову, царапая пальцами кожу. — Он дал мне обещание. Нет, я ему… Я ему пообещал. Спасти. Удержать. Любой ценой. Даже если всё сгорит дотла! Он резко замирает, потом внезапно начинает хохотать — сухо, безжизненно. — А потом всё пошло прахом. Кеншо мёртв. Умер, как герой, которого никто не запомнил. Синдзи? Его больше не существует. А Такемичи… — он смотрит Юи в глаза. Взгляд лезвие, острое и пустое. — Он исчез. Как тень. Как призрак, оставивший нас всех тонуть. Юи сжимает кулаки, голос срывается: — Но почему ты?.. Почему ты сам стал… таким? Кисаки делает шаг навстречу, и теперь он совсем близко. Запах масла, пота, железа и отчаяния бьёт в лицо. Он тихо отвечает, почти нежно: — Потому что я единственный, кто остался помнить, ради чего всё это было. Единственный, кто до конца держал слово. И теперь… я просто жду, когда всё рухнет окончательно. Вот и всё. Он смотрит в небо. Сумерки заглатывают последний свет. — Если ты пришла за ответами, Юи… — он шепчет. — …ты их не вынесешь. Он поворачивается к груде железа и опускается на колени, обхватив голову. — Я не виноват. Я просто… выполнял обещание… Юи сжала пальцы в кулаки, глядя на искажённое безумным выражением лицо Тэтты. Она чувствовала, как ей хочется закричать, как в горле поднимается тяжесть — от страха, от растерянности, от боли. Но вместо этого — тихо, почти шёпотом: — А… остальные? Члены банды… Где они? Кисаки замер. Ни один мускул не дрогнул в его теле, но глаза начали медленно стекленеть, будто всё в нём в этот момент остановилось. Он не отвечал. Просто сидел, наклонившись вперёд, уставившись в ржавую груду металлолома перед собой. — Ханма… — прошептала Юи. — Макото. Муто… Они ведь не были в том инциденте, 12 лет назад. Они… Они погибли только год назад. Что… что случилось? Было ещё что-то?.. Ты… ты ведь не… Тишина. Затем — лёгкое дрожание плеч. Потом — тяжёлый вдох. — Ты не понимаешь… — голос Кисаки стал хриплым, ломким. — Никто, блядь, никогда не понимал… Он поднял голову. Его глаза — налитые красным, будто он не спал несколько суток, полные затаённого ужаса. — Я убил их. — Он сказал это тихо, спокойно. Но именно эта спокойность пронзила Юи холодом. — Всех. — Что…? — Я. Убил. Их. — Он закричал, его голос сорвался в хрип, руки дрожали. — Ханма, Макото, Муто… даже, чёрт возьми, Ямагиши! Я разорвал их! Я сделал это собственными руками! — Зачем… — Юи отшатнулась, будто получила пощечину. — Почему… Кисаки… почему ты… Он засмеялся. Глухо, пусто. Смех был выдавлен из него, как сломанная машина, пытающаяся сработать в последний раз. — Потому что я дал обещание… — Он схватился за голову, впившись пальцами в волосы. — Потому что Такемичи сказал… Потому что я ему побещал. — Он снова всхлипнул. — Я не знал… как, Юи. Я не знал как… как защитить их. Я думал… если их не будет… они не пострадают. — Ты… — её голос дрожал. — Ты убил их, чтобы… «спасти»? — Я убил их, потому что не вынес бы снова их крики. Я видел, как они умирали один за другим… в той жизни… в другой временной петле… Я… Я помню всё, что было в других временных линиях… — он сжал кулаки так сильно, что ногти вонзились в ладони. — Я не знал, что ещё делать. Юи молчала. Слова застряли в горле. Она смотрела на этого человека, который когда-то был холодным гением, манипулятором… А теперь — лишь обломком. Безумным, сломанным человеком, в котором больше не было будущего. — Я остался один… — пробормотал он, взгляд опустился на грязную землю. — Даже Синдзи… даже Кеншо… они ушли. Или я ушёл от них. Я не помню уже. Всё перемешалось. Путаются голоса, лица. Иногда я просыпаюсь по ночам и вижу их рядом. Шион смеётся, Мочи молчит… А потом понимаю — они не здесь. Никого нет. Только я. Он поднял взгляд, и в нём была боль. Не злость. Не горечь. Только бесконечная, невыносимая боль. — Ты хоть представляешь… каково это… жить, зная, что ты — причина всего? Что ты мог бы всё остановить, но не сделал? Я был слишком слаб. Я был жалок. Я думал, что я умный. Что могу переиграть судьбу. А в итоге… я стал её куклой. Слёзы. Первые за всё это время. Они медленно стекали по его щеке, и он даже не пытался их сдерживать. — Прости… — выдохнул он. — Я не знаю, зачем ты пришла. Но если ты ищешь ответы… я могу только сказать одно: не ищи их. Всё, что ты найдёшь — это боль. Юи смотрела на него, не отводя взгляда. — Я путешествую во времени, — произнесла она сдержанно. — Я могу изменить ход событий. Если ты скажешь, из-за кого всё произошло… мы сможем всё исправить. Мы сможем их спасти. Молчание. Кисаки застыл. Его глаза, полные вины и боли, вдруг стали пустыми. Он будто вглядывался в неё, но не видел. Медленно он покачал головой, словно что-то внутри него оборвалось. Затем он опустил взгляд… и усмехнулся. Тихо. Горько. — Спасти? — прошептал он. — Ты ничего не понимаешь… ничего. Он шагнул к ней, и внезапно — будто кто-то выключил свет — в его взгляде исчез разум. Словно натянутая струна в нём лопнула. Он схватил её за плечи и рухнул вместе с ней на груду ржавого металла. Острые края стекла и железа впились в её кожу, брызнула кровь. — Ты во всём виновата! — закричал он с надрывом. — Если бы не ты! Если бы не это ГРЁБАНОЕ ОБЕЩАНИЕ! Если бы не эти ЧЕРТОВЫ ЯМАДЗАКИ!! Он вцепился себе в голову, волосы сбились в комки, ногти оставляли следы на коже. Он бился в судорогах, психовал, кричал — словно пытался вытащить боль из себя руками. Плакал. Всхлипывал. — Теперь всё сходится… — прошептал он. — Если бы не было тебя, всё было бы нормально… ВСЁ… Он резко поднял взгляд, глаза горели безумием. — Если я убью тебя… Я всё изменю. Я спасу Хину. Я спасу Такемичи. Я спасу всех! Он поднялся, пошатнулся… и в этот момент — выстрел. Гулкий, режущий воздух среди звенящей тишины свалки. Пуля вошла точно в лоб. Кисаки рухнул назад, словно марионетка, которой обрезали нити. Его тело тяжело ударилось о железо, кровь медленно потекла по виску, окрашивая землю. Юи подползла к нему, прижимая руки к его ране, будто могла остановить кровотечение. — Не умирай… — прошептала она, слёзы текли по её лицу, падая на его грудь. — Пожалуйста, не умирай… Кисаки смотрел на неё… уже не с ненавистью. Он был уставшим. Маленьким. Сломанным. Его губы дрогнули. — …спаси… Такемичи… — прошептал он, и его взгляд угас.