Танцы в свете луны

– Мёртвые говорят с тобой, Светоносец? Кирилл усмехнулся, но совсем тихо, слышно разве что для одного острого слуха. На кладбище тишина стояла буквально гробовая. Находись здесь призраки, то очертания их не позволял бы видеть укрывающий всё собой туман. Дальше своего носа, в целом, мало что разглядишь, но для Флинса это проблемой не являлось. Опыт, выработанные на его основе рефлексы, чутьё и хорошее зрение. Ну и, конечно же, лампа. Устраивала ли его атмосфера, которую многие сочтут гнетущей, печальной и пугающе мрачной? Вполне. Даже наоборот, всё это, – густой туман, мёртвая тишь, практическое отсутствие света, – приходилось по душе его не любящей шум и яркость натуре. И компания мёртвых тоже казалась приятнее компании живых. Быть может, дело в том, что... – Мёртвые молчат, – Кирилл говорит достаточно тихо, чтобы не нарушить покой упокоенных и достаточно громко, чтобы быть услышанным, – в основном. Да и зачем им говорить? Хотят ли они этого? Он знает кладбище вокруг себя вдоль и поперёк и за всё время его осмотра успевал задаться этим вопросом не один раз. Мысленно. Глядя на надгробия, в какой-то момент начиная смотреть сквозь них и размышляя. Было ли что-то, что они не успели, но хотели сказать? Что-то, что, может, гложило их? Вряд ли упокоены были все души. Флинс вспоминает моменты, когда в забытье ему казалось, – он не был уверен, – что сзади, спереди и с обеих сторон до него пытается добраться некий шёпот. Такой слабый шёпот, желающий быть громче, но не способный на это. В том шёпоте могли быть слова, любые слова. Приветствие, ругань, отчаянные мольбы о помощи, которые Светоносец не смог разобрать, даже если и хотел. Такие неожиданные звуки посреди столь зловещего места могли бы заставить напрячься любого. А того, кто не способен совладать с собственной паранойей и воображением, и вовсе могли свести с ума. Стоит только каждую ночь позволять мысли, что всё не так спокойно, как тебе думается, быть быстрее убеждения, что ты, на самом деле, совершенно один. К твоему счастью. Кирилл не помнит, когда перестал вздрагивать и готовиться не к той опасности, которую изначально ождал, но помнит, что это случилось давно. Однако мёртвые всё так же оставались мёртвыми, когда Дикая Охота напоминала о себе и была чем-то более существенным, оттого и опасным. Неважно, что искала армия Бездны, важно то, что сдерживать их с каждым разом становится тяжелее. Но Флинсу некому жаловаться, да и делать этого он не собирается. Если понадобится – сцепит зубы, но работу продолжит. Принципы, приоритеты и, очевидно, долг. – А твой отец, Светоносец, молчит тоже? Неземной голос несомненно начинает звучать ближе, а лампа в руках освещает надпись на надгробии, к которому он всегда возвращается к концу осмотра. «В знак священной памяти Чудомира Аарнивалкея» Даже когда рядом начало ощущаться чужое присутствие как никогда реально Кирилл не сводил уставшего взгляда с эпитафии. Как неиронично, но именно у этой могилы он ничего не слышал. Подходил к ней – все возможные шёпоты стихали сразу, будто их изначально не было. Флинс не знал, почему. У него были лишь предположения, которые вслух высказывать не хотелось. Он собирался делить их лишь с самим собой. И, возможно, с той, чьё тепло Светоносец чувствовал через слои одежды прямо на своей коже, к которой сейчас прижимались слегка и абсолютно ненавязчиво. – Быть может, он ждёт подходящего момента, м? Она появилась однажды, совершенно неожиданно и уже тогда представляла из себя творение поистине прекрасное. Наверное, простой смотритель кладбища многие вещи в своей жизни может счесть прекрасными в силу того, что видел он, вероятно, не так много. Но это только так кажется. Кирилл красивое описывает в историях, которые время от времени рассказывает любопытным слушателям с малым опытом в собственной жизни. И кто знает, говорит он правду или приукрашивает. Ответ никогда не следовал за вопросом, все видели только слабую улыбку на бледном лице, но слушать не переставали. Как-то раз Флинс поведал им историю об отпрысках Морозной луны, прячущихся в лесах Нод-Края. Она тогда показалась им самой интересной. Вскользь была упомянута Новая Луна, и кто-то осмелился спросить о ней. Он смотрел тогда на интересовавшегося секунд десять и, сам не до конца понимая, почему, сказал, что знает о ней не так много на самом деле и предлагал порасспрашивать у других. Это было правдой лишь наполовину, ведь что-то Светоносец да знал. В день, когда она предстала перед ним впервые и безо всяких церемоний попросила называть её настоящим именем своим «Куута», Кирилл сразу понял, что желает оставить их внезапно появившуюся небольшую связь между ними. Даже если она не просила сама. Словно доверяла ему. Тому, кто, по сути, для неё совершенно незнаком. Но что-то внутри Флинса, – возможно, чутьё, – подсказывало ему, что это он её не знает на тот момент вообще, когда она его откуда-то знала очень хорошо. – Ты снова не спал, – Звучит печально справа от него, – не жалеешь себя. То, как точно она могла понять его, поражало до тёмных глубин души, даже если он этого не показывал. Перед Лунной Девой ощущение нефизической наготы чувствовалось сильно, но желания прикрыться не было. Светоносец не мог понять, что она с ним делает и как к этому относиться, он просто начал принимать это как есть. Принимать то, что она навещает его и то, что первым делом, – перед ней, – до него доходит её голос. Её восхитительный голос, нежно протягивающий одну и ту же мелодию, заглушающую любые другие звуки. Он был таким же чарующим, как она сама, и Кирилл считает, что именно поэтому ей удалось вызвать у него привыкание к её присутствию рядом. Заколдовала. Глупо звучит. Он бы раньше не стал использовать столь примитивное объяснение, но сейчас оно казалось самым подходящим. Лунная Дева его заколдовала, а Светоносец не сильно сопротивлялся её чарам. Огня собственной лампы стало не хватать, и он начал тянуться к новому источнику света. Точнее источник света тянулся к нему, а он принимал его. Флинс ожидал увидеть Деву каждый раз, и этот каждый раз она оправдывала его ожидания. Но он всё же никак не мог понять. – Почему ты приходишь? – Наконец догадывается спросить, желая изначально обратиться на «вы» инстинктивно, но вспомнив, что ей так не нравится. А ведь сама она никогда не говорила. Кирилл смотрит на макушку, прижатую к его боку, подрагивающие от несильного ветра перья, украшавшие её, пытается предугадать ответ. Вокруг спокойно, когда армии Бездны не атакуют, а когда Дева находится рядом – ему спокойнее вдвойне. И она знает. Он понимает это по доброй улыбке, заплясавшей на крошечных губах. Светоносец по слухам слышал, что Лунная Дева опасна. Но вся сущность его хочет тянуться к ней и отказывается распознавать эту самую опасность. Беспечно. Совершенно беспечно с его стороны. Но когда она отвечает с непоколебимой уверенностью и той же не сошедшей улыбкой: – Потому что тебе это нужно. Флинс ей верит.

***

Внутри маяка не было оживлённей, чем снаружи. От дома одинокого смотрителя кладбища не стоит ожидать чего-то бóльшего. По крайней мере, о чём-то таком пускали слушки люди за спиной Флинса, думая, что тот не слышит. Однако же дела до глупых сплетен ему никогда не было, так что он позволял считать себя и человеком-отшельником с кучей скелетов в шкафу, и не человеком вовсе. Среди версий о его происхождении была распространена та, в которой он рождён вампиром. Над одной историей хотелось смеяться громче, чем над другой, и в душе Светоносец смеялся. Его же настоящая тайна страшной не была, она представляла из себя подобие ангела, которым вполне могла являться на самом деле, спустившегося прямо с небес подобно божьему подарку, который человечество не заслужило. Этого подарка, возможно, не заслужил и Кирилл, когда благоговейно смотрел на неё, умиротворённо лежащую на его простынях. Совершенно нагую, обрамлённую лишь лунным светом, просочившимся из окна рядом. Он делал её поистине неземной, подчёркивал ангельские черты ещё больше, отнимая возможность просто взять и оторвать взор. Очень часто Флинс ловил момент, запоминал, чтобы прокручивать его в своей голове в момент скуки и почти не верил, что это не было всего лишь обманчивым сном. Но кончики пальцев от ощущения бархатистой кожи под собой покалывали и весь следующий день тоже, напоминая, что не было. Лунная Дева действительно позволяла Светоносцу прикасаться к себе. Мало того, она подстрекала его на бо́льшую смелость, сама цеплялась за него доверительно, плечи миниатюрными ладонями сжимала, притягивала к себе ближе, шептала на ухо «можно» нежно так, что у него дух захватывало. Но дотрагиваться до неё более небрежно или же твёрдо Кирилл не мог. Даже не потому, что не хотел позволять такое самому себе. Нет. Ему хотелось изучить каждый миллиметр тела совершенства перед ним, запомнить детали как можно точнее до тех пор, пока Куута давала ему на это позволение. Пока хихикала над тем, как щекотно он проведёт по её бедру или же выпирающей ключице. А её успокаивающий голос Флинс предпочёл бы мантрой слушать в конце каждого изнурительного дня. Он перепробовал достаточно лекарств, но ни одно из них не действовало так же хорошо на мучающую его мигрень. Право же, Лунная Дева стала для него благословением самым что ни на есть настоящим. И пока она, мелко дрожа, вздыхала сладко в его объятиях, а Светоносец целовал её в висок, легко-легко касался пересохшими губами сетчатой повязки, скрывающей незрячие глаза, думать не хотелось о цене, которую, – может быть, – придётся платить за такой дар. А, может, платить не будет необходимости вовсе. Это неважно. Не сейчас. Кирилл уже столько раз мог бы задохнуться от того, насколько в ней влажно и жарко. А самое главное – приятно настолько, что он был не прочь быть похороненным прямо так и прямо здесь. Куута, казалось бы, в самом деле позволяла ему слишком многое. Смотритель кладбища лелеял в своих руках ту, кого почитали у них как божество. Но очередной брошенный взгляд на блаженное выражение совершенного лица, очередное сжатие вокруг него и тихий голос, звучащий в ушную раковину, утверждали, что почитает он её тоже. Просто по-своему. И в конце концов, когда Дева попросит его, осторожно лаская кончиками пальцев мешки под глазами: – Расскажи мне одну из своих историй, Кирюша. Флинс устроится рядом, прижмёт к себе ближе, боясь сжать чересчур сильно, и начнёт повествование до тех пор, пока сам же не уснёт под него и под тихий, ласковый смех вкупе с убаюкивающими касаниями. – Я буду сторожем твоего сна, мой дорогой Светоносец.