Saint

1

О, как изящно растлевает себя человечество, когда его более не сдерживают ни стыд, ни закон, ни божество, ни совесть. В этом мире всё позволено, ибо запреты утратили вес: разврат стал обрядом, а мерзость — благородным искусством. Люди не страдают — они наслаждаются гниением. Им нравится валяться в моральной слизи, лизать грязь с пола, взывать к чувствам, которых уже не существует. Таков этот мир: свободный, разнузданный, прекрасный в своей крайней мерзости. Он обнажён, как плоть шлюхи — и так же равнодушен. Не осталось грехов — остались лишь формы наслаждения. Чонгук, герцог, занимающий пост верховного судьи, считающий себя выше бога. Олицетворение всей грязи людской, пошлости и отсутствие нравственности. Чонгук идеальный образец порочного животного, возведённого в звание гражданина. Сладострастие никогда не покидает его, а становится его верным другом на протяжении долгого времени в этом порочном мире, который он создал своими руками. Молодой герцог, продавший свою родную мать в бордель, после смерти отца, а затем безжалостно убивший её. Люди становятся слепы и немы, когда богатый «сукин сын» предлагает им миллионы для сокрытия правды. Люди больше не видят крови на руках богача — они видят часы на его запястье. Парень с золотой ложкой во рту, ему досталось всё, после смерти отца и матери, стал благородным герцогом, которым все восхищались и любили, деньги застили глаза, его не встречают как преступника — его встречают как «успешного». Его не судят — ему аплодируют. Чонгук, который однажды познал вкус безнаказанного преступления, больше не смог остановиться. Его грехи стали более изощрёнными, а сладострастие стало его верным другом в его порочной жизни. Он похоронил свою совесть где-то далеко, ибо она мешала бы наслаждаться без преград. Каждый день к нему приводили пять женщин и мужчин, которые и сами были не прочь совершить грех, утопая в ласках юного и богатого герцога. Его плоть — храм удовольствий. Все хотели его, даже если он имел гнилую душу. Он не падший ангел — он архангел разврата, осознанный, образованный, и, что хуже всего, бесконечно обаятельный.

2

К двадцати годам у него родилась дочь, даже имея дочь, он не изменял себе и продолжал грешить, он не развратен по ошибке — он развратен по убеждению. Девочки исполнилось пять лет, мужчина заставил её оттирать его комнату от спермы и крови, девочка видела, как он убил свою «жену», дрожащими руками она вытерла пол от грязи и липкой жидкости, Чонгук проломил жене череп, мозги растеклись на полу. В комнате стоял жуткий смрад, а на софе сидел мужчина, наблюдавший за маленькой девочкой, она была обречена и погружена в мир разврата. Когда девочки едва исполнилось восемнадцать, он решил подзаработать на её внешности и красивом теле, хотя зачем ему деньги, если он купается в них с самого детства, он был жадный и хотел всё забрать себе, он любил власть и часто злоупотреблял ею, и не было человека, который смог бы ему что-то запретить, даже сам бог. Уже в восемнадцать лет, девушка стала известной куртизанкой, к которой ходили толстосумы, желая обладать её телом, каждый день к ней ходило всё больше клиентов, даже её собственный отец был не против погрузиться в мир похоти со своей дочкой, которая до ужаса была похожа на свою мать, а рука мужчины так и чесались, но он боролся с желанием размазать её милое личико по стене, ибо товар будет не популярен. Это бедное дитя, у которой даже не было и шанса, погрузилось в мир разврата, лицемерия и алчности. Всё-таки дети похожи на своих родителей, она стала великолепной. Ни тени стыда, ни дрожи в голосе. Только холодное понимание того, что все хотят от неё одного — и что это даёт ей всё. Он сделал из неё не шлюху — нет. Он сделал из неё икону порока, при жизни признанную и обожествлённую. Он презирал Бога так, как другие презирают ложь, но не потому, что когда-то в Него верил — напротив, он всегда чувствовал, что сама идея высшего существа оскорбляет его ум. Чонгук не хотел быть марионеткой в руках религии, он ненавидел контроль, через религию церковь даже контролировала феодала, а святой отец, который читает по утрам молитву на большую аудиторию верующих, ночью сидит в борделе и пьёт дорогой коньяк вместе с дьяволом, забывая, что утром говорит: «Бог есть свет, и нет в Нём никакой тьмы». Верующие – овцы, загнавшие себя в клетку, ждущие, когда Бог снизойдёт к ним и поможет, думал Чонгук. Грех — лишь слово, изобретённое теми, кто слишком труслив, чтобы пробовать разные прелести жизни, — мужчина был в этом уверен. Церковь же — он считал её не домом молитвы, а музеем лицемерия, гниющим алтарём, построенным на страхе и глупости. Но всё же однажды он вошёл. Не по раскаянию — ради интереса. Было много знакомых лиц, которых он видел в борделе ночью, монашки закрывали красное лицо и убегали, чтобы никто не узнал их ночные похождения. Сборище грешников – церковь. А чем плох Чонгук, он был искренним с самим собой, не молился утром Богу, как делали другие, а уже ночью забывали про святость души своей. Воздух внутри был тяжёл, как дыхание столетнего покойника. Иконы смотрели на него, как старые проститутки — усталые, но всё ещё прикидывающиеся невинными. Люди сами испортили само понятие религии, для кого-то религия стала оружием в руках, а кто-то прикрывался ей, чтобы совершать свои грязные дела, не осталось в этом мире ничего святого, думал Герцог. Именно в этот день, когда он посетил церковь, он встретил «незапятнанного ангела», в тридцать пять лет он встретил самое лучшее произведение, которое когда-либо создал Бог.

3

Тэхен — тринадцатилетний мальчик, поющий песню, своим прекрасным голосом, у него была ангельская внешность, этот ребёнок ещё не знал, что был окружён демонами, он не знал всех пороков этого мира и не знал разврата. Чонгук влюбился в столь глубокие глаза и в столь ясный взгляд. С этого самого дня, грешник каждый день приходил в церковь, чтобы удовлетворять свои желания, любуясь ребёнком. Через два года, когда юноше исполнилось пятнадцать, Герцог писал письма его отцу, прося руку и сердце его сына, но тот каждый раз отказывал ему. Злость переполняла Чонгук, а желание росло всё больше. Чонгук наблюдал за Тэхеном, смотрел, как он растёт и становится красивым юношей. Тэхен был лицом церкви, он был словно ангел, Бог наделил его всем, красивым лицом, красивой улыбкой, добрым сердцем и светлой душой, для этого мира он был слишком хорошим, такие люди несут на себе все грехи этого порочного мира. Чонгук даже сумел познакомиться с маленьким ангелом в церкви, полностью наслаждаясь этим мальчишкой. Время всё шло, отец Тэхена не был благосклонен к Чонгуку и не давал ему согласия, конечно, Тэхен ничего не знал об этом, его отец хотел защитить парня от внешнего мира, но ему придётся столкнуться с жестокой реальностью. Чонгук был хитрым и коварным, он хотел заполучить юношу и готов использовать всю свою власть, быть верховным судьёй это значит пользоваться всеми своими полномочиями. Ему с лёгкостью удалось повесить на отца Тэхена убийство, и естественно, он взял это дело под своё начало, приговорив мужчину к смертной казни. Люди были удивлены решению суда, в хорошем смысле и кричали «добродетель» вслед Чонгуку. На следующей день он встретился с матерью мальчика, он пообещал помиловать её мужа, но взамен она благословляет его и Тэхена. Женщина долго сопротивлялась, она не хотела отдавать своего сына, этому зверю, но между сыном и мужем, женщина выбрала собственное счастье. Будет ли счастлив её муж, узнай, какой ценой он выживет, она точно не знает, но сейчас это и неважно. Много месяцев Чонгук жил в терзаниях, в сладкой агонии желания, питаясь одними только взглядами, случайными прикосновениями, затаёнными ночными грёзами, в которых Тэхен принадлежал ему целиком — и телом, и страхом, и внутренним стоном.

4

Долгожданный день настал, восемнадцатилетний парнишка, с ангельской внешностью, бледный как смерть, розовенькие и пухленькие губы, которые так и хотелось истязать, невинный взгляд, подобный ангелу, и тёмные шелковистые волосы, падающие на лицо закрывая глаза. Он был худеньким, словно самая дорогая кукла, сделанная из хрусталя. Тэхен не поднимал свой взгляд на Чонгука, и это возбуждала мужчину, его невинность и скромность. Сорокалетний мужчина подошёл к юноше, облизнулся, словно хищник, увидев свою новую жертву, в которую вцепиться и никогда не отпустит, пока жертва не умрёт. Это было желание, не похожее на вожделение смертного человека — это было желание зверя, наделённого разумом. Он коснулся милого личико праведника, по пальцам рук пробежал ток, возбуждения нарастало сильнее, кода юноши была бархатистой и гладкой. Он мечтал о нём пять лет, когда тот ещё был совсем ребёнком. Чонгук склонился к объекту восхищение и вдыхал его аромат с шеи, мужчина сходил с ума, он был готов вылезать везде этого парня, все его понтонные места, даже ноздри, настолько он желал его. – Ах! Душечка, – беря руку юноши и облизывая его пальцы, начал Чонгук, сжимая его руку в своей. – Я желал тебя ещё в твои тринадцать, наконец-то ты оказался в моих руках, один Бог знает что сегодня будет. Когда я впервые встретил тебя, дитя, я влюбился! Ты самое лучшее, что создал так называемый Бог, но, встретив меня, Бог лишил тебя нормальной жизни, вини во всём Его. Каждый день я приходил в церковь, слушал твой прелестный голос, представляя твои стоны, мне это так нравилось, пока все молились Богу, я сидел сзади и дрочил свою разгорячённую плоть, которая всегда реагировала на твой тонкий голосок, каждый раз я кончал после того, как ты заканчивал. Я ходил в церковь, чтобы удовлетворить свои потребности, что до Бога, Душечка, ты самоё лучшее его творение, я позабочусь о тебе. Ангел. Он смотрел на него — как на святыню, которую собирается опоганить собственным дыханием, собственной плотью. Не потому, что тот красив. Нет — потому что тот чист. А чистота — вызывающий крик в ушах развратника. Это оскорбление. Это вызов. Он хотел его. Он желал его. Он хотел его так, как палач хочет слышать треск кости. Он хотел его так, как Бог хочет поклонения — только вместо алтаря будет постель, а вместо молитвы — крик, вырванный между унижением и восторгом. Он желал осквернить его рот, он не тот, кто будет спрашивать. Он возьмёт, а если надо силой. Душечка или Ангел, как назвал его Чонгук, не смотрел на него, Герцог бесился. Наклонившись для поцелуя, Его Душечка немного отстранилась, кусая губы до крови, злость подбиралась всё ближе, и хватка мужчины стала сильнее. Мужчина перестал нянчиться с Тэхеном. Он резко, с холодной страстью, хваткой вора и палача — схватил его за волосы и прижал губы к его рту, он поцеловал его — глубоко, грязно, с таким наслаждением, словно рвал с губ врага последний аргумент. Не губы чувствовал он, а то, как умирает сопротивление. Поцелуй этот был не лаской — это была печать. Клеймо. Так же, как и резко начался поцелуй, так он и резко оборвался. Тэхен не сопротивлялся, он знал, что уже находится в клетке и выхода нет, нет смысла сопротивляться, юноша уже давно принял свою судьбу, которая ему уготована, всё ради семьи. – Герцог, извините за наглость, но позвольте спросить. Вы сдержите своё обещание и пощадите моего отца? Наконец-то он поднял голову и посмотрел прямо в глаза Чонгука, мужчина почувствовал себя застигнутым врасплох, внутри всё бурлило от одного взгляда юноши, а член встал, едва услышав его голос, услада для ушей Герцога. Его развратные руки сжали ягодицы паренька, раздвигая их, а сам он непристойной близко прижался к Ангелу, желая поглотить. – Ангелок, мой. Я всегда сдерживаю свои обещания, забудь про свою семью, теперь я твоя семья. Дом Чонгука находился напротив того места, где совершалась казнь; так как «преступления» совершенно было якобы в этом квартале, то и казнь должна была приводиться здесь. Где Чонгук лишит Тэхена семьи и невинности. Первым делом мужчина попросил ангелочка раздеться донага, но тот был очень медленным и стеснительным, Чонгуку пришлось самому его раздеть, яростно скидывая одежду, оставляя того совсем без защиты. Он хищно смотрит на стройное тело, похожее больше на женское, упругая, округлённая и желанная задница. Мужчина раздвинул ягодицы юноши, разглядывая его задний проход, он был маленьким и нетронутым, манящим, а вокруг росли маленькие волоски. Герцог зарылся лицом в задницу юноши, заставляя того дрожать и краснеть, он начал вылизывать его дырку, смакуя все соки во рту, настолько он хотел распробовать Тэхена, чтобы его вкус надолго остался на его языке. Тэхен закрыл глаза, сдерживая слезы, а в душе молил бога о помощи, ноги дрожали, а мысли юноши были далеки, ища спасение в молитвах. Здесь же он оказался на коленях, смотря на герцога снизу, а тот, в свою очередь, вывалил свой член, который побывал не в одной вагине и не только в вагине. Герцог прижал лицо Ангелочка к его члену, от которого не совсем приятно пахло, волосы на паху мужчины были не ухожены и запутаны, собирая в себе весь смрад. Тэхен сдерживал рвотный позыв, но, когда мужчина затолкал свой член тому в глотку, юноша больше не мог сдерживаться, слезы стекали по белоснежной кожи, а вся еда, которой он сегодня перекусил, была на полу. Чонгук начал улыбаться от такого вида, он посмотрел на парня со слезами, член стал только твёрже, он сидел на коленях перед Чонгуком, такой беззащитный и в слезах, перекрывая свой рот. – С девственниками всегда тяжело, но я всему тебе научу, ангелок. – Чонгук наклонился, смотря на рвоту парня, и принюхался. – Что ты ел, ангелок? Пахнет сладостью Когда Тэхен посмотрел на мужчину, который зачем-то принюхался, он попытался остановить герцога, ему было противно, и он не понимал, зачем герцог это делает, но Чонгуку очень нравилась мерзость, но Тэхен был далёк от этого. – Ангелок, я вылежу твой ротик дочиста. Чонгук так и сделал, он схватил того за подбородок, начал облизывать его губы, а затем углубил поцелуй, вылизывая его рот, зубы и посасывая его язык. Тэхен сжался внутри, закрыл глаза, желая ничего не ощущать, не видеть и не слышать. Мужчина встал и опять смотрел на юношу с вверху, его член до сих пор стоял и ждал своего времени. — Открой рот. Не для ласки. Для капитуляции. Когда губы коснулись его плоти, он застонал — не от наслаждения, а от глубинной радости: он властвовал. Ему сосали не как мужчине — как господину. И он смотрел вниз — не в глаза, нет. Он смотрел на шею, на затылок, на то, как его новая жертва старается угодить, давясь, не в силах остановиться. Каждое движение головы юноши было как извинение за то, что он когда-то был «чист», он был не опытен, но Чонгука это устраивало, он ничего не ожидал от человека, который служил богу, всё своё детство. Он уже не был человеком — он стал устьем без воли, сосудом, в который изливают презрение, сперму и торжествующую ненависть к добродетели. — Проглоти. Всё. «Как отпущение свою прежнюю жизнь», — прошептал герцог, держа его за волосы, сжимая корни до боли. Когда всё закончилось — он не вытерся. Он вытерся о его лицо. И юноша не протестовал, у него нет права голоса. Член Чонгука всё также стоял, наполняясь семенем и ожидая своего часа. Тэхен оказался на кровати, а его руки были над головой, герцог, как и обещал начал вылизывать его тело, начал с шеи, вдыхая сладкий аромат, а затем перешёл на подмышки, слизывая сладкий пот оттуда, наблюдая, как парень плачет. Он лежал, как принесённая в жертву истина — не связанный, но обезоруженный. А — обнажённый, с глазами, в которых горел не огонь страсти, а пламя разрушения, — уже не ласкал, а вскрывал его. Чонгук грубо схватил Тэхена за челюсть, сжав пальцами до хруста, заставляя его раскрыть рот. Без предупреждения, без лишних слов, он наклонился и с силой сплюнул — точно, метко — в рот, как в безмолвный сосуд. Слюна тяжело упала, и Тэхен, сжав кулаки, не закрыл рот, не отвёл взгляд. Он проглотил. В этом жесте не было ни нежности, ни желания. Это было заявление. Жестокое, унизительное — но в нём таилась странная форма близости, искажённая, болезненная. Чонгук смотрел на него сверху вниз, с почти одержимым выражением, как будто этим актом он растворял между ними все границы. — Теперь ты во мне, — произнёс он глухо. — И я — в тебе. Мы одно. Даже если тебе это отвратно. Он провёл рукой по лицу Тэхена, размазывая остатки по его коже, как метку — как знак принадлежности, от которого уже нельзя отмыться. Это не было лаской. Это было утверждением власти. И странным образом — соединением. Скоро должно было начаться шоу, Чонгук поднял Тэхена и поднёс к окну, шторы закрывали весь обзор, но скоро он откроет шторы, чтобы ангелок увидел всё своими глазами, а пока он поставил его раком, поглаживая его спину. Он вжался в него не с желанием, а с решимостью опозорить, изнасиловать не тело, а значение этого тела. Герцог начал входить в парня, узкая дырка стала увеличиваться под напором, крики парня были очень звонкими, а снизу почувствовалась влага. Кровь стекала по ногам юноши, член таких размеров не мог не разорвать анус, парнишка бился в агонии и старался контролировать свои слёзы, но было невыносимо больно, а молитвы не помогли, как и Бог. Последней каплей для Тэхена стал вид, собственного отца, который истекал кровью под сталью палача, с криком юноши и с его слезами, Чонгук вошёл в него во всю длину. – Вы...вы обещали, герцог. – Тэхена захлёбывался в собственных слезах, а сердце болело, у него не было сил смотреть на это зрелище. – Не стоит верить богатым людям, нет, не так. Не стоит верить людям, Ангелок. – С этими словами он поцеловал его шею, оставляя засосы. Каждое движение было насмешкой: вот — пахнущий церковной исповедью юноша, которого теперь берут так, как берут скот на бойне — с презрительной точностью, с безразличным мастерством. Юноша тихо стонал — не от боли, от стыда оттого, что мерзость происходящего будоражила его плоть вопреки разуму. Он чувствовал его внутри, сжимая от боли, доставляя только удовольствие Чонгуку, не зная об этом. Движения были грубыми, резкими и глубокими, нет жалости в нём, не достоин Тэхен жалости. — Смотри, как легко ты становишься ничем, — прошептал Чонгук, смеясь над Тэхеном. Юноша не закрыл губ — и в этом было признание. Он больше не сопротивлялся. Мерзость слилась с удовольствием, как яд с вином. Развратник кончал не от плотского пика — а от экстаза унижения. От того, что ему удалось не просто взять — испортить. Он извратил его не в действии, а в сути. Чонгук вынул член и кинул парня на кровать, опять нависая, не давая тому даже шанса. Герцог вбивался в него так, будто хотел разорвать, сломать, вытолкнуть изнутри остатки воли. Его хватка была жестокой, движения — безжалостными. Ни ритма, ни счёта — только натиск, власть, плоть. Юноша — под ним, ногти вгрызлись в простыню, грудь сотрясалась от толчков, из горла вырывались звуки — не стоны, а рычание, будто человек внутри него уже не мог выражаться словами. Они оба потели, пахли остро — телом, кожей, грязью, мускусом, как звери в брачном бою. Но это был бой без победителя, только с одним исходом: взаимное уничтожение, до опустошения. Чонгук наклонился, впился зубами в его плечо — не чтобы ласкать, а оставить след. Метку. Ярлык. И продолжил с тем безумным ритмом, в котором уже не было сознания. Только страсть, не имеющая смысла, цели или конца. Юноша кричал и сжимался, внизу всё кипело и скоро достигнет предела, но какого. Это не был секс. Это было возвращение к звериному происхождению души. От такого натиска Тэхен не сдержался, резкий поток, словно фонтан – он обмочился. Но даже этот факт не остановил Чонгука, он ещё долго развлекался. По окончании Тэхен лежал без сил, мокрый, липкий, грязный, он был не только в моче и в крови, но и весь в сперме, он не помнит сколько раз Чонгук кончал ему в рот, на лицо, на живот и внутрь. Он не знает, сколько сейчас времени. Он не, знает кто он такой теперь. Он потерял себя.

5

Герцог отвез юношу в свой особняк за городом, чтобы и дальше измываться над бедным парнем. Месяц пролетел быстро для Чонгука, но не для Тэхена. Бог решил смиловаться и даровал свободу для него, но была ли эта свобода, которую желал Тэхен. Юноша никогда не винил Бога за его судьбу, значит, Бог сам решил, как должен прожить свою жизнь Тэхен, хоть и недолгую жизнь, может это и к лучшему. Чистота его души раздражала, как белое пятно на грязной простыне. Он верил в Господа, так как дитя верит матери — не рассуждая, не сомневаясь, в полном подчинении. Каждый день он обращал взгляд к небу несмотря на то, что находился в аду. А ведь ад был настоящим. Не метафорой, не аллегорией — а телом, что властвовало над ним. Плотским владыкой, развратником, изощрённым пытателем, что не имел в себе ни капли веры, ни крупицы жалости. Тот держал его, как коллекционер держит драгоценность — не ради пользы, а ради наслаждения. Ему доставляло удовольствие наблюдать, как этот святой человек гнётся, но не ломается. Как он молится, и никто не отвечает. Как он ждёт чуда — и получает лишь новые унижения. — Где же твой Бог? — смеялся Чонгук, поглаживая по щеке своего ангела. — Может, Он занят чем-то поважнее, чем ты? Или Ему просто нравится смотреть? Тэхен молчал и продолжал молиться, Чонгуку нравилось наблюдать за отчаянными попытками юноши быть рядом с богом. Каждый раз, когда Тэхен молился, Чонгук брал его так грубо, что сам дьявол бы гордился своим созданием. Чонгук связывал Тэхена разными способами, на его руках были шрамы от веревки, на спине раны от плетки, он был приверженцем садизма. Герцог любил измываться над жертвой и наблюдать за его слезами, он желал изгнать из его сердце Бога.

6

Тэхен становился на колени каждый вечер, как делал это всегда — и до плена, и в нём. В тусклом свете, что пробивался через закрытое окно   деревянными досками, он складывал руки — истёртые, иссечённые, с зажившими ожогами и запёкшейся кровью. Его губы едва шевелились, но каждое слово, обращённое к Богу, звучало внутри него как набат: «Отче наш, сущий на небесах...» И тогда раздавался скрип дверей. Тяжёлый шаг. Тепло тела. Запах вина и кожи. И голос, полный яда: — Опять молишься? Скажи, что же, твой Господь любит смотреть, как я вхожу в тебя, когда ты обращён к Нему? Он не отвечал. Он не сопротивлялся. Он молился. «... да святится имя Твоё...» И в этот самый момент — рука сжимала его затылок. Он падал лицом вниз, одежда с него срывалась, как бумага с письма, давно прочитанного. Чонгук не нуждался в ответе — его возбуждало само это молчание, этот отказ кричать, это безмолвное благочестие, которое он жаждал запятнать, как белую ткань жаждут испачкать грязью. Каждый раз — один и тот же ритуал. Каждый раз — молитва превращалась в литургию боли. «... да будет, воля Твоя...» Герцог вторгался в него, грубо, властно, как палач вторгается в судьбу приговорённого. Но праведник не молил о пощаде. Ни стона, ни крика — только дыхание, сбитое, прерывистое, и слова, упрямо выталкиваемые из горла: «... и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим...» Чонгук злился — не потому, что тот молился, а потому что молитва продолжалась вовремя. Он не мог вытравить веру из него, не мог победить этот стержень. Каждый акт насилия был для него — не просто плотским актом, а битвой, в которой он, несмотря на всё, проигрывал. Когда всё заканчивалось, праведник оставался на коленях. Не вытирая слёз. Не прикрываясь. Не проклиная. Он просто заканчивал: «...избави нас от лукавого. Аминь.» И в эту секунду — Чонгук, раздосадованный, почти растерянный, смотрел на него с тем странным, тёмным уважением, которое порой испытывают звери к тем, кого не могут сломать.

7

Чонгук любил шоу, он любил, когда люди наблюдали за его действиями. В своём роскошном особняке он собирал господ, которые дрочили, смотря, как он совокупляется с Тэхеном, трогать парнишку мог только его господин, остальные могли только смотреть, а если заплатят деньги, они могли кончить на парня. Праведника заставляли делать мерзкие вещи. Господа выходили из зала, а когда возвращались с кружкой, в которой находилась моча, они обливали парня или заливали ему в рот эту жидкость, там была не только моча, но и другие отходы жизнедеятельности организма человека. Чонгук наблюдал за страданиями Ангелочка с самым лучшим вином в руке и с омерзительной улыбкой на лице. Если Тэхен отказывался выполнять прихоти Чонгука или других господ, то его ждало наказание. Он осмелился ослушаться. Сказал «нет» — едва слышно, но достаточно ясно, чтобы это слово прозвучало как вызов. Герцог — человек, который не признавал никаких «нет», кроме тех, которые он сам ломал, — остановился. Его взгляд стал острым, как лезвие ножа, что уже не просто пугает — а жаждет войти в кожу. — Ты ослушался, Ангелок, — произнёс он почти ласково. — Значит, ты всё ещё веришь, что у тебя есть воля. Праведник стоял прямо, сдерживая дрожь. Не из гордости — из решимости. Он знал, что будет дальше. Знал по взгляду, по дыханию, по ядовитому молчанию, которое предшествовало жестокости, как гроза предшествует буре. — Тогда, — продолжил Чонгук, — ты будешь наказан так, чтобы каждое твоё дыхание напоминало тебе, что твоё «нет» не значит ничего. Он велел привязать его к столбу. Не как скотину — как святого. Запястья — вверх, щиколотки — врозь. Тело было растянуто, обнажено, выставлено на суд без судей. Первым был ремень — не тяжёлый, не для крови. Для разогрева. Удары ложились по спине, по ягодицам, по бёдрам — с ритмом музыки, которую слышал только палач. Небыстро. Не жёстко. С наслаждением. Как художник, наносящий первый мазок на белый холст. Он считал удары вслух, с наслаждением повторяя: — Один — за дерзость. — Два — за иллюзию свободы. — Три — за то, что осмелился думать, будто твоё тело тебе принадлежит. Когда кожа покраснела, как запечённое мясо, он сменил орудие. Узкий прут. Он оставлял следы — тонкие, но резкие, как линии гравюры на плоти. С каждым ударом праведник сжимал зубы. Он не молился. Он не просил. Он терпел — Сопротивляешься? — усмехнулся Чонгук. — Не бойся. Это не конец. Это только урок. Следом были щипцы, ледяная вода, соль на ранах, внезапное прикосновение к местам, где боли быть не должно… и ещё больней оттого. Но всё происходило с расчётливой, хищной грацией. Это не было истерическим избиением. Это был акт искусства над телом, вырезание смирения из дерзости. Когда он закончил — тело висело безвольно, но глаза оставались открыты. Красные, затуманенные, но открытые. Без мольбы. Без проклятия. Без просьбы. Только тяжёлое, человеческое — выдержал. Герцог смотрел на него, облизывая пальцы от капель чужого страдания, как вино после пира. — Ты хорошо выглядишь, Ангелок, — прошептал он. — Возможно, в следующий раз ты скажешь «да». Но, признаюсь… я надеюсь, что скажешь «нет». Потому что именно в этом «нет» жила его истинная страсть.

8

Тэхен лежал в дрожащем забытьи, тело раздирал жар, который жёг плоть и душу, словно пламя Ада, не оставляя ни капли пощады. Восемнадцать лет — юный узник этой безжалостной игры, и в этих последних мигах ему оставалась лишь одна — молитва. Но не умоление, не крик отчаяния, а тихий, безмолвный танец веры, уставшей и сломленной, но всё ещё не покорённой. Он помнил мать — нежный образ, единственную светлую точку в бездонной тьме плена. Её руки, пахнущие мёдом и добротой, её голос — словно ласковый удар плети, что выжигает память и боль одновременно. Он знал, что её убил Герцог, что её нет в этом мире, но в его измученной голове она продолжала жить, словно призрак, что не желает покинуть его. Он молился каждый день, каждый час, каждый из тех мучительных моментов, когда Чонгук ломал его тело, а время растягивалось до бесконечности. Он взывал к Богу, прося лишь об одном — спасении. Но спасения не было. И вот, лёжа на краю смерти, его мысли были просты и горьки: «Ты видел мою муку, ты слышал мои молитвы и молчал. Ты—коварный палач, что играет с душой, поддавая ей иллюзию надежды. Но я не виню тебя, ибо, быть может, моя судьба была написана кровью и болью с самого начала. Быть может, я создан для страдания, для того чтобы гореть в аду своей веры, не видя света спасения.» Он чувствовал, как плоть его сгорает в огне болезни, как последние капли жизни стекают по венам, оставляя лишь холод и пустоту. Но даже тогда, даже на пороге небытия, он не отвернулся от Бога — он лишь принял молчание, как последний акт великой свободы. «Пусть будет так,» — прошептал он с усталой улыбкой. — «Если быть рабом судьбы — значит служить ей с честью, то я буду рабом до конца.» И с этими словами он отпустил жизнь, растворяясь во мраке, где нет больше ни боли, ни молитв, ни надежд. Чонгук стоял в полумраке, слушая, как умирает то, что казалось ему вечным сопротивлением. Внутри что-то щёлкнуло — не радость, не облегчение, а странная пустота, которую не заполняла ни злоба, ни триумф. Он подумал о праведнике — о том юноше с глазами, полными света, который каждый день возносил молитвы, словно пытался спасти не себя, а его самого. Ирония была горькой: этот святой, чья вера была непоколебимой, умер в плену, без ответа и утешения. — Ты искал спасения у Бога, — сказал он шёпотом, полный презрения и одновременно странного уважения, — но нашёл лишь пустоту. А я? Я остался. Я живу в этом мире, полон грязи, порока и вечного наслаждения. Чонгук сидел в тени, усталый и израненный не телом — душой. Внезапно, как вспышка в бездонной тьме, перед глазами мелькнуло неожиданное воспоминание: тот миг, когда Тэхен, истощённый и смирённый, тихо, почти робко, обнял его. Это было не просто прикосновение — это было признание. Слова, которые он услышал тогда, резали глубже, чем все удары и оскорбления: — Чонгук, вы отказались от Бога, — шептал Тэхен, — но Бог от вас нет. И знайте, я не держу на вас ни обиды, ни злости. Чонгук содрогнулся. Как будто в это мгновение кто-то сорвал с него маску безжалостного палача, оставив перед лицом — не святого, а человека. Человека, способного прощать. Он вспомнил, как в ту минуту, несмотря на все унижения, эта искра света проникла сквозь толщу тьмы его сердца. Ирония была жестока: тот, кого он сломил, оказался сильнее его собственной жестокости. — Ты говорил это… — прошептал Чонгук сам себе, — и я не мог понять, как возможно прощение там, где есть лишь грязь и разврат. Внутри него взметнулась буря противоречий: презрение к собственной слабости и тоска по тому покою, который никогда не принадлежал ему. — Может, в этой бездне, — думал он, — Тэхен был свободнее меня. Ведь он смог простить не только меня, но и самого Бога, который оставил нас обоих в этом аду. Тишина наполнилась горьким осознанием: в этой вселенной, где порок и святость переплетены смертельным узлом, прощение — самая страшная и прекрасная сила из всех. Чонгук опустил голову, улыбаясь сквозь боль, и впервые за долгие ночи почувствовал — не власть, не триумф, а тихую боль сожаления.

9

Тишина в особняке казалась плотной, словно сама смерть обвила стены холодной паутиной. Чонгук стоял в своём черном кабинете, глаза его горели странным огнём — не триумфа, а болезненного увлечения. — Приведите тело, — приказал он слугам, — чтобы оно не разлагалось, чтобы облик моего Ангела остался нетленным, как символ... как вызов. Слуги покорно кивнули, занялись подготовкой — омовением, очищением, украшением тела, придавая ему ту почти священную ауру, которую Чонгук решил воздать своей пленённой душе. Но этого было мало. — Позовите художника, — продолжил он с ледяной решимостью. — Пусть запечатлеет его образ. Пусть его лик живёт вечно, даже когда тело исчезнет. В комнате вскоре появился мастер — человек искусный, привыкший ловить души на полотне. Он внимательно смотрел на Тэхена — даже мёртвого. — словно пытаясь понять, что скрывается за этим лицом, в котором переплелись чистота и страдание, вера и смерть. Чонгук смотрел на работу художника с той же страстью, с какой когда-то держал в руках судьбу юноши. — Пусть этот портрет станет памятником моему триумфу и моему поражению, — прошептал он. — Пусть он напомнит всем, что даже светлый огонь, в конце концов, гаснет... но оставляет после себя тень. И в этом страшном жесте — между любовью и ненавистью, между поклонением и злостью — Чонгук нашёл свою вечную игру. Запечатлеть мёртвого Тэхена, чтобы он жил вечно, навечно напоминающий о том, что свобода — это лишь маска, которую мы носим в смертельном танце с судьбой.