С любовью и ненавистью

мысль и сердце Канаши: «Скажите, а как вы относитесь к своему лучшему другу? Наверное, как к брату? Как к тому, кто всегда рядом, кто знает вас лучше всех? В школе я часто подкалывала Ники. Он обожал розыгрыши и пранки не меньше меня. Иногда наши шутки доходили до абсурда: мы могли спрятать чей-то рюкзак, подписывать друг другу тетради нелепыми прозвищами или разыгрывать учителей. И всё это мы снимали на телефоны — ради смеха, ради памяти. Поэтому на старых фотографиях мы или корчим рожи, или обнимаемся, или придумываем нелепые позы для снимков. С ним всегда было легко Годы шли, и Ники взрослел. С каждым годом он становился серьёзнее, заботливее, бережнее относился к родным и особенно — к девушкам. Но со мной он оставался тем же проказником. Всё тем же Ники. Ах, и это его дурацкое “принцесса”. Так он меня звал. Говорил, что я для него — самый близкий человек. Мы были вместе во всём. Даже в самых нелепых ситуациях. Я была рядом, когда он от скуки решил доказать друзьям, что “он сильный” и съел помидор, хотя у него аллергия — два дня провёл с рвотой и температурой. Я была рядом, когда он застрял рукой в автомате с газировкой, пытаясь достать упавшую монетку, и нам пришлось звать охранника, чтобы его вызволить. И в тысяче других мелочей, которые знали только мы. Я видела, как меняется его лицо: с каждым годом оно становилось чётче, взрослее. У него никогда не было проблем с кожей, в отличие от меня — вечно с красными прыщиками на щеках. Он будто светился изнутри, становился красивее с каждым днём. К чему я всё это?.. Наверное, к тому, что я влюбилась. Позорно, стыдно, безнадёжно. Влюбилась в моменты его искренности, когда он, не отводя взгляда, тихо и бережно что-то объясняет. Влюбилась в то, как он обнимает, когда мне плохо, так крепко и надолго, что я перестаю дышать, но не хочу вырываться. Влюбилась в то, как он незаметно завязывает шнурки на моих кедах, когда я не замечаю. Влюбилась в его смешной “утиный” надув губ, в его ведьмовской смех, который знаем только мы двое. Влюбилась в его голос, когда он поёт и перебирает струны гитары. Чёрт… я полностью утонула в нём. Зависимость, от которой невозможно избавиться. Но ведь ничего не вечно, правда?..» 24 мая. Вторник. Ники позвал Канаши гулять. Сказал, что хочет поговорить о чём-то важном. Она не подозревала ничего плохого. Даже наоборот — сердце предательски ускорило шаг. В голове рисовались картинки: вот он серьёзный, вот он признаётся, что давно чувствует то же самое… Она выбрала для встречи своё любимое мягко-розовое летнее платье. В наушниках играла романтичная музыка, а воображение разыгралось до такой степени, что она уже представляла их вдвоём — и не как друзей, а как нечто большее. Но эта картинка треснула в одно мгновение. Когда она подошла к назначенному месту, Ники уже ждал её. Но не один. — Канаши, не убивай меня, — засмеялся он, виновато почесав затылок и обнимая стоящую рядом девушку. — Это моя девушка. Удар. Будто кто-то кулаком врезал ей прямо в грудь. Что-то горячее разлилось по телу, жгло изнутри. И нет — это была даже не ревность. Это было хуже. — Её зовут Мизуки, — продолжил Ники, мягко улыбаясь девушке рядом. — Я тебе о ней не говорил, потому что… ну, я не рассчитывал, что всё зайдёт так далеко. — Приятно познакомиться, Мизуки, — выдавила из себя Канаши. С того момента в ней появилось странное чувство. Будто всё рушится. С появлением Мизуки рушилось всё. Их привычные прогулки превратились в редкие, короткие встречи. Субботние рассветы, которые когда-то были только их, теперь встречала она одна — сидя на холодной скамейке и обнимая себя руками, будто так легче переносить пустоту. Ночёвки с глупыми фильмами и разговорами до утра превратились в сухие переписки «как дела?» и короткие звонки, которые он спешил закончить. Ники стал холоднее. Не со зла — просто теперь у него была новая вселенная, где не было места Канаши. А она… она улыбалась. Поддерживала его, слушала истории о Мизуки, кивала и притворялась, что рада за него. Каждый раз, когда он говорил: «Мы с ней…», она кивала, будто эти слова не вбивали гвозди прямо в сердце. Внутри же всё трещало, осыпалось пеплом. Она теряла его/себя не сразу, а медленно, день за днём, словно кто-то безжалостно вытаскивал из неё по кусочку. И когда в какой-то момент она поняла, что их больше нет — ни их дружбы, ни их «мы», — в груди поселилась ненависть. К нему. К себе. К этой любви, которая сожрала всё. ____________________________ 3 месяца спустя… Ночь была странно тихой. Ни ветра, ни звуков города — будто весь мир затаился, наблюдая, как Канаши медленно пишет последние слова. Она сидела за своим старым столом, где когда-то вместе с Ники делала домашку, писала ему письма-шутки и рисовала нелепые карикатуры. Сейчас же бумага под её рукой была мокрой от слёз, а слова рвались наружу, как будто боялись, что завтра она уже не сможет их сказать. “Привет, мой любимый проказник. Очень жаль, что всё так получилось. Жаль, что я оказалась слабой и влюбилась в тебя, разрушив то, что у нас было. Ты был моей опорой, моим домом, моим самым дорогим человеком. Ты называл меня принцессой, и я действительно верила, что для тебя я особенная. Но знаешь, я поняла — мы никогда не были на одной волне. Ты жил, любил, рос… а я застряла в иллюзии, что однажды ты посмотришь на меня иначе. Мне больно. Больно каждый день видеть, как ты отдаёшь своё сердце другой. Больно улыбаться, когда внутри всё кричит. Больно быть рядом и знать, что я — никто в твоей новой жизни. Поэтому я ухожу. Не от тебя — от себя прежней. От этой сломанной версии меня, которая цеплялась за тебя, как за спасательный круг. Я хочу снова научиться жить. Не ради кого-то, а ради себя. Береги её. Береги себя. И не ищи меня. С любовью и ненавистью, твоя (бывшая) принцесса.” Канаши перечитала письмо трижды. Каждое слово отдавалось болью, но отрывать их от себя было необходимо. Она сложила лист пополам, прижала к губам и вдохнула глубоко — последний раз, будто прощаясь. Ночь сменилась бледным рассветом, когда она тихо подошла к его дому. Порог, который когда-то был таким родным, теперь казался чужим. Она аккуратно положила конверт под дверь, задержала руку на секунду, словно хотела постучать… и не сделала этого. В аэропорт она ехала молча, сжимая в руках свой паспорт и билеты. Новая страна. Новая жизнь. Новый воздух. Слёзы больше не текли. Было пусто и тихо. И только где-то глубоко внутри жгло: ненависть к этой любви, к себе прежней и к нему — за то, что он научил её мечтать, а потом оставил без этих мечтаний. Самолёт взлетел. Канаши не обернулась. Она отпустила. С болью. С ненавистью. Но отпустила…