На крыше до рассвета

Чан морщится и качает головой: — Блять, пожалуйста, скажи мне, что это не лобковые вши… От «младшенького» у Чонина осталось одно название — про его любовные похождения на районе уже слагали легенды. — Ты дебил? — подкидывается Чонин, почесывая промежность и просунув руку под штанину шорт. — Я просто яйца побрил, теперь чешутся. Чонин слухи никогда не поддерживал, но и не опровергал. Чан щурится и цокает, расширяя глаза: — Лезвие-то хоть твое было? А то знаешь, болезни могут передава… Чонин перестает чесаться и замахивается на старшего, тот убегает от него, визжа: — Помой! Руку сначала помой! Август греет крышу пятиэтажки, на которой уже все готово для празднования дня рождения Чанбина. Парни надули шарики, привязав их к перилам, чтобы не улетели (получить штраф за мусор никто не хотел), развесили яркие гирлянды по периметру, притащили несколько скамеек и забрали из гаража Чана раскладной длинный стол, за которым обычно устраивали посиделки. Джисон, как главный тамада, подготовил несколько активностей, Минхо принес какое-то невероятное количество контейнеров с едой, а Феликс — с брауни, кексами и даже испек торт. Чонин выпросил у отца барбекюшницу, а Сынмин закупился мясом. Хенджин помог Джисону оформлять конкурсы. Никто из парней не знал, что их ждет, но эти двое так пакостно хихикали, что участвовать в них заочно никто не хотел. На вентиляционной трубе красуется самодельный яркий дартс с одной стороны, а с другой — карикатурно, но красиво нарисован сам Чанбин: лицо с угловатой челюстью смотрит цепко, а улыбается слишком добро. — Жуть какая! — Хенджин рассматривает карикатуру, уперев руки в бока. — Он как будто сейчас на меня набросится… Джисон вытирает краску с рук и хихикает: — Он и так на тебя набросится, как придет, — он отходит немного, взяв свое граффити в рамку из пальцев. — Да классно вышло! Надо мне комиксы рисовать. — О да, про супергероя чешуйницу с тысячей лапок? — брезгливо кривится Хенджин. — Брр! Джисон щурится: — Супергероев чешуйниц боятся только злодеи… — он поднимает руки на манер острых когтей и принимается медленно наступать на Хенджина, понижая голос, — значит… ты… злодей?! — Уйди! — Хенджин визжит, хаотично хлопая по своему телу руками, — фу, бля! Представил, как они по мне бегают! Джисон бросается вперед и щекочет друга: все слабые точки давно изучены. Хенджин визжит еще громче, отбиваясь. К парням не спеша подходит Сынмин, вытирая руки полотенцем. — А ну заткнулись, — он говорит спокойно, но бьет полотенцем то одного, то другого парня, не жалея, вкладывает силу. — Разорались тут. Сейчас соседи жаловаться будут. — Бу-бу-бу, — дразнится Джисон, высовывая язык, — зануда! Сынмин закатывает глаза и последний раз хлестко бьет полотенцем Джисона, попадая твердым кончиком в шею. Джисон матерится, потирает место удара и обиженно сопит. Строит глазки-бусинки и немного надувается, становясь похожим на хомячка. — Чану свои рожи покажешь, — ровно говорит Сынмин, пожав плечами, — это не мило, сколько раз тебе говорить? Джисон дуется уже вполне искренне и выглядит недовольным: — Ты — бесчувственная скотина! Хенджин тычет пальцем в его щеку, «сдувая» его. — А мне кажешься вполне миленьким… Джисон улыбается, поворачиваясь к другу, которого еще недавно с удовольствием мучал: — Ты ж мой хороший, дай поцелую! — он вытягивает губы и закрывает глаза. — Иу, — Сынмин изображает, что его сейчас вырвет, и уходит в ту часть крыши, где Минхо с Феликсом борются с барбекюшницей. Хенджин кривится и шарахается, выставляя вперед руки: — Буэ-э, ну ты не борщи тоже, да? Джисон качает головой и поджимает губы: — Джисона не любят… я понял… Мимо пробегают Чан с Чонином. — Убери от меня руку с лобковыми вшами! — кричит Чан, уворачиваясь от очередного препятствия в виде натянутых гирлянд. — Я тебе еще раз говорю, я просто яйца побрил! Я показать могу! — Чонин бежит следом, размахивая рукой. Джисон с Хенджином растерянно смотрят им вслед. — Я… даже не хочу знать… — начинает Хенджин. — Я тем более, — поддерживает Джисон. Дверь на крышу открывается пинком и из-за коробок с пиццей выглядывает Чанбин. — Вы ахерели! — орет он, покачиваясь. — Вы почему мне запретили приходить к себе домой? Что за… Пиццу разбирают подбежавшие Минхо, Феликс и Сынмин, а Чанбин наконец получает возможность рассмотреть место празднования. Он поджимает губы и наклоняет голову, расплываясь в умиленной улыбке. — Да что вы! Ну! — он прячет смущение в ударе кулаком Сынмина по руке, получая в ответ шипящие проклятия. — С днем рождения! — они кричат нестройно и вразнобой. Чонин с Джисоном выпрыгивают в центр крыши и трясут растопыренными пальцами, на манер помпонов черлидеров. Все улюлюкают, Феликс взрывает хлопушку, Сынмин передает Чанбину банку пива, а Минхо, сдержанно, маленький черный пакет. — Дома откроешь, — подмигивает он и не может сдержать пакостную ухмылку. Чанбин вздыхает: последние пять лет ничего хорошего от Минхо он на день рождения не получал. Он передает подарок Феликсу и просит помочь открыть. Феликс — душа добрая и невинная, удивленно достает из пакета перед всей компанией розовые трусики-стринги с фигурным слоником на причинном месте. Парни покатываются со смеху, Хенджин улыбается: — Ну его слоник в этот хоботок-то не влезет. Надо было размер побольше брать. Чанбин краснеет и качает головой, выставляет перед собой указательный палец: — Хенджин, — он пытается звучать предупреждающе, а выходит смешливо и почти заигрывающе. Сынмин, немного подуставший от количества гейских шуток на квадратный метр, легонько бьет Чанбина щипцами для мяса по голове: — Прекратите уже в парочку играть. Не надоело за столько лет? Пойдем за стол! Растерянное Чанбиновское «Да мы не играем, вообще-то» тонет в криках: кто-то спорит о рассадке, кто-то забивает за собой право на определенные закуски, кто-то ругается, что пиво не убрали в холодильник. Через полчаса каждый убил по бутылке пива и четверти пиццы. Чонин показывает пальцем на Хенджина, закинувшего ноги на Чанбина. Тот совершенно не сопротивляется — рассеянно поглаживает бедра и иногда щекочет ноги, просовывая пальцы под рваные джинсы Хенджина. — Вот какие вы мерзкие все-таки! — восклицает он. — Учитесь у минсонов! Сидят себе в разных концах стола, не трутся, нормальные люди. Феликс пытается высосать последние капли пива, потряхивая банкой. — Кстати, — как только он начинает говорить, пару капель срываются ему на подбородок. Он вытирает его о рукав футболки, вызывая у Сынмина приступ брезгливых звуков. — А почему у нас минсоны сегодня не минсонятся? У вас что-то случилось? Джисон смотрит как-то потеряно и даже немного виновато: — У нас все нормально, правда, хён? Минхо «нормальность» никак не подтверждает, только неопределенно фыркает и тянется за второй бутылкой пива. Так-то ничего не нормально, вернее, определенно точно нет ничего нормального в сегодняшнем вечере. Потому что у Джисона на шее засос, а настроение «я милашка» выкручено на максимум. Минхо не хочет в это вникать, потому что это значит, что Джисон знает о его чувствах, это не взаимно, и ему Минхо попросту жалко. Дерьмово. К проблемам минсонов, однако, большинство равнодушны. — Ну поругались голубочки, — ласково разряжает атмосферу Чан, вытаскивая пиво из холодильника и передавая его парням по цепочке. — Помирятся, впервые что ли. — Да эти-то всегда мирятся, — Сынмин звучит ядовито и под шумок подтягивает к себе кимчи. Джисон хмурится: — Да не встречаемся мы! Минхо вместо обычного поддакивания, выходит из-за стола и идет на чердак. — Я за углем, — поясняет он. — Да, да, — смеется Феликс, — не встречаются они. Долго еще будете нам пиздеть, это уже даже не смешно! Джисон задыхается от возмущения. Они с Минхо и вправду не встречаются, но почему-то вся компания искренне уверена в обратном. Он не знает, радоваться ему из-за того, что его сводят с лучшим другом или… или расстроиться из-за того, что он бы очень хотел встречаться с Минхо на самом деле. Хенджин уже почти весь лежит на Чанбине, гладит его по подбородку и негромко сообщает: — Я шмотки взял, сегодня у тебя переночую. Чанбин сразу веселеет и чуть сильнее сжимает бедро Хенджина в ладонях. Чонин салютует им банкой пива и смеется: — У вот этих хёнов зато даже играть пару не получается! Чан подхватывает: — Да, мне, конечно очень нравятся эти шутейки, но парни, уже пять гребанных лет! Вам не надоело? Хенджин приподнимает голову, растерянно моргая: — Что не надоело? Феликс неопределенно машет рукой в воздухе, и говорит нервно: — Ну вот это вот. Как потом своим девушкам объяснять будете, что «хенибини» — это просто дружба? Упомянутые хенибини покатываются со смеху. Чанбин отрывисто кричит по слогам «ха-ха-ха», не специально косплея дятла Вуди, отчего Хенджин смеется еще сильнее и случайно падает со скамейки. — Я окружен идиотами, — мрачно заключает Сынмин. — Я пошел жарить мясо. Феликс поднимается на чуть нетвердых ногах. — Я с тобой! Не могу больше этот спектакль выносить. Ночь медленно наползает на крышу, свечение гирлянд становится ярче на фоне чернеющего неба. — Романтично тут так… — тянет Чонин со вздохом, — петь охота! Из чердака выходит Минхо, передает уголь Сынмину и оживляется: — А давайте петь! Голос Сынмина негромкий, но вкрадчивый: — Соседи пожалуются! Джисон аккуратно подходит ближе к Минхо, гадая, по какой причине самый теплый в мире человек сегодня с ним почти не разговаривает, и спорит: — Мы тихонечко! Чан хихикает: — Джисон, мы ввосьмером — это никогда не тихонечко. — Ну и хуй с ним, — пожимает плечами Минхо. Он смотрит на наручные часы и улыбается, — по закону целый час есть, чтобы шуметь. Пару песен споем и все! Сначала поет только Чонин с Минхо, после к ним подключается Джисон, беря особо высокие ноты. Сынмин все больше мурлыкает в углу крыши, занятый делом, но, когда песня доходит до кульминации, все замолкают, чтобы послушать, как он поет. На припеве голосят Чанбин с Хенджином. На бридже Феликс выступает со своим фирменным низким голосом. Чан исполняет роль бэк-вокала и устраивает целое барабанное шоу с помощью палочек для еды и использованных контейнеров. Еще минут пятнадцать проходит в вялых разговорах ни о чем. Минхо становится все более колючим. — Хён, — Чонин звучит уже угрожающе, — еще раз меня так подъебнешь, и Чану придется нас разнимать. — Ой ли, — Минхо щурит глаза, — а что лисенку не понравилось? — Минхо, хватит! — Чан стучит ладонью по столу. — Развели тут детский сад. — Нет, Чан-а, Чан-а-а, пожалуйста, пусть они пиздятся! Я хочу хлеба и зрелищ! — Кричит Чанбин, развалившись на скамейке. Хенджин хлопает его по животу, смеясь: — Какого тебе хлеба? Чанбин берет его за подбородок рукой и проводит большим пальцем по губам: — Ну, есть тут одно мучное изделие, да, пельмешек? Хенджин скрывает смущение в смехе, и Чанбин с умилением думает о том, что они оба ужасно выражают эту эмоцию. Чонин изображает тошноту, очень удачно копируя Сынмина, и атмосфера немного разряжается. Он поворачивается к Джисону с ехидной ухмылкой: — Вот вы все: «Чонин ебырь-террорист, Чонин ебырь-террорист», — он непонятно кого пародирует, но выходит уморительно. — А почему с засосом ходит Джисон? Джисон открывает рот от удивления и хватается за шею. — Чего? — растерянно бормочет он. — Какой, нахрен, засос?.. Минхо приподнимает брови и комментирует больше зло, чем ехидно: — О, ты даже не знаешь, кто тебе его оставил? Прекрасно! Чан кусает губы: — Джисон, это пиздец… ты изменяешь своему… — Да не встречаемся мы! — Джисон рычит, сжав руки в кулаки. Он достает телефон и тщательно осматривает себя на фронтальную камеру. Обнаружив «засос» именно там, где до сих пор болит шея от удара полотенцем, он орет на всю крышу: — Сынмин, твою мать! Сюда иди! Он убегает в сторону барбекюшницы, где Сынмин с Феликсом все еще только разжигают огонь. — Сынмин, — Минхо толкается языком в щеку и растерянно кивает, — никогда бы не подумал… Чан выставляет руки перед собой и разговаривает медленно и вкрадчиво: — Минхо, ты, главное, успокойся. Может они ну… по пьяни засосались, может… ну он же не обязательно прям изменил, может это… ты не нервничай сильно, ладно? Минхо качает головой: — Да как вы заебали, не встречаемся мы. Он идет в туалет и, проходя мимо Джисона с Сынмином, слышит обрывок их разговора. — Знал бы — еще пару раз тебя полотенцем ебнул, чтобы ты потом и перед родителями объяснялся, — говорит Сынмин. — Да чего ты такой злой уебок-то? Сложно извиниться? — Прости, что ты такой придурок и мне приходится бить тебя полотенцем, — ровно парирует Сынмин и велит чуть громче. — А теперь кыш отсюда! У нас тут с Феликсом серьезное дело. — Да пошел ты… «Чердаком» парни пренебрежительно называют квартиру на мансардном этаже с собственным выходом на крышу, которую Чанбину подарили родители. Минхо заходит в ванную комнату и несколько раз умывается холодной водой. Он серьезно так сильно приревновал Джисона, подумав, что у него засос? Минхо ужасается своей же реакции и рассматривает свое лицо в зеркало: — Ну ты и больной ублюдок… — шепчет самому себе и еще пару раз плещет в лицо ледяной водой. — Хён… — за дверью слышится голос Джисона, — открой, пожалуйста. Чувство вины накатывает на Минхо неотвратимо, заставляя колебаться пару секунд перед тем, как открыть дверь. Они сталкиваются и одновременно ойкают, неловко смеются на пороге туалета. — Прости, я просто… — начинают они одновременно и хихикают в унисон. После недолгих споров, кто же начнет первый, Минхо отводит Джисона в маленькую гостиную. В гостиной темно, и Джисона тускло освещает свет из коридора. Минхо любуется им, прежде чем наконец выдавливает из себя: — Прости, звучит стремно, ужасно стремно, но я увидел этот сраный засос и, кажется… приревновал? Джисон спрашивает серьезно: — Кажется? Он мечется между тем, что хочет услышать, и тем, что услышать боится. Есть миллион вариантов развития событий, он все их продумал заранее. И ни один из них ему не нравится. — Я приревновал, — с трудом выдавливает Минхо. Джисон делает шаг ближе, проклиная себя за жалкую надежду, и спрашивает: — Потому что?.. Минхо смотрит на своего друга и думает, что хотел бы выбрать момент получше, вместо того, чтобы разрушить их дружбу на день рождения Чанбина. — Потому что люблю тебя, — слова выходят легко и непринужденно, как будто бы Минхо признавался в любви Джисону каждую секунду своей жизни. Он даже повторяет для верности еще раз, — я люблю тебя. — И, убедившись, что мир не рухнул, а Джисон все еще стоит перед ним и даже не ударил, он делает что-то действительно идиотское. Но такое желанное. Минхо сокращает расстояние между ними, хватает Джисона, словно ловит дикого зверька, и целует его. Поцелуи с Джисоном сопровождали сны и изнеженные фантазии, под мысли о них прекрасно дрочилось и хорошо засыпалось. Но ничего из этого в итоге даже не смогло встать рядом с настоящим поцелуем с Джисоном. Джисон отвечает: хватается за футболку Минхо, сжимает его руки, всасывает его губы, покусывает их, прижимается так тесно, словно хочется слепиться в одного человека. В конце концов, он ждал этого так долго. Поцелуи Минхо совсем не такие, какими он себе их представлял — они нежнее, мягче и сахарнее самого сладкого арбуза. Джисон тонет в них и плавится. Он отстраняется и заглядывает Минхо в глаза: — Ты не шутишь? Минхо качает головой. Его лицо выражает все облегчение, которое ощущает его сердце. А после — сразу удивление, когда Джисон, коротко всхлипнув, падает на колени и цепляется за его ноги. — Прости меня, — выдавливает он из себя, закрывая лицо рукой. — Прости, прости, прости меня! Он не планировал плакать вот так, сидя на коленях и цепляясь за друга, но по щекам все же текут предательские слезы. Минхо в ужасе бросается к нему на пол, вытирает мокрые щеки подолом своей футболки, обнимает Джисона, баюкая в своих объятиях и прижимает его голову к себе. — Что случилось, Хани? Расскажи мне, пожалуйста, что случилось? Я сделал что-то не так? Джисон всхлипывает ему в грудь. — Я тоже тебя люблю, — шепчет он и принимается бить его по груди кулаками. Удары не сильные и, если от этого Джисону станет легче, Минхо готов быть трижды избитым. — Это же хорошо? — неуверенно спрашивает он. — Почему ты так горько плачешь? — Минхо гладит его по спине и целует в макушку. — Что случилось? Джисон вздыхает: — Ты не должен был меня целовать, — качает он головой, смотря в пол, — ты не должен меня любить, — он, наконец, поднимает взгляд на Минхо и сжимает его футболку на груди в своем кулаке. — Разлюби меня, Минхо, пожалуйста, разлюби меня! — Я ничего не понимаю… — рука Минхо рассеянно гладит Джисона по голове. — Ты сказал, что тоже меня любишь, на кой хер мне теперь тебя разлюбливать? Только не сейчас, когда мы… Джисон прячет лицо в ладони и говорит приглушенно, но уже спокойнее. — Лучше уж сейчас… я не знал, как тебе сказать, я просто не знал, прости… — он судорожно вздыхает и медлит с минуту, прежде чем добавить. — Сегодня прислали ответ от университета в Америке. Мне дали грант, и я поеду учиться туда на четыре года. Из Минхо выходит весь воздух с шумным «ох». Он делает медленный вдох. — Я три года тебя любил, — говорит он тихо и хрипло, — и еще четыре как-нибудь справлюсь. Теперь хотя бы есть, ради чего ждать… — Три года… — Джисон хмурится и смотрит на Минхо с ужасом, — почему ты не сказал? — А ты сказал? — Минхо поджимает губы. Джисон несколько раз медленно кивает. — Ты так всю жизнь из-за меня похеришь… Три года! Тебе двадцать, ты… ты должен с кем-то встречаться, веселиться, трахаться, в конце концов! В Америку не приедешь просто так. Это не в Пусан на выхах сгонять. И дорого очень… — Я подрабатываю… — Я не хочу, чтобы ты тратил все свои деньги ради того, чтобы мы увиделись на пару дней! — Восклицает Джисон. Он смотрит в глаза с таким отчаянием, что Минхо начинает думать, что это — отказ. — Может, дело в том, что ты не хочешь «похерить свою жизнь» в отношениях на расстоянии? — спрашивает он обиженно. — Хочешь с кем-то встречаться, веселиться и трахаться в Америке, а тут я, приеду на выходных… Джисон берет лицо Минхо в свои руки и принимается покрывать его лицо мокрыми поцелуями. — Мне никогда ни с кем не будет так весело, как с тобой. Я никого не полюблю так, как тебя. Я никого не захочу так, как тебя. И никогда ни с кем… — он с силой шмыгает носом и качает головой. — Никогда и ни с кем… Минхо обнимает заплаканного Джисона и чувствует влагу и на своих щеках. Даже когда Джисон перед ним начинает расплываться, он предпочитает думать, что мокрые щеки — не его слезы. Даже когда уже Джисон вытирает его лицо своей футболкой и целует мокрые ресницы. Минхо обнимает его, и прячет лицо в сгибе шеи. Вдыхает любимый аромат и мысленно представляет, каково это: ждать Джисона так долго? — Когда ты уезжаешь? — тихо спрашивает он, сжимая на широкой спине друга руки покрепче. — Двадцать восьмого августа, — шелестит Джисон. — Давай хотя бы попробуем? Может, у нас не получится, но мы хотя бы попытаемся? Джисон хмыкает: — Типа видеозвонки с разницей в двенадцать часов и дрочка по вебке? Минхо хихикает: — Да, у меня будет утренняя, а у тебя перед сном. И наоборот. Они немного молчат, сидя на полу в обнимку. Через какое-то время молчание прерывает Джисон: — Я не могу не поехать, — его голос такой низкий и хриплый, что у Минхо по ногам бегут мурашки. — Я… Минхо выпускает его из объятий, чтобы посмотреть в глаза: — Это твоя мечта, ты должен поехать! Не смей даже говорить о том, чтобы остаться. Это хорошая возможность. — А если я… захочу там остаться? Минхо почти рычит: — Блять, просто дай нам эти четыре года. Дай нам эти четыре года, и мы как-нибудь разберемся! Джисон замолкает, не желая продолжать сослагательное наклонение к будущему. Он одобрительно мычит. Они признаются друг другу в любви и извиняются за свою нерешительность, по кругу, пока не успокаиваются в объятиях друг друга, пока не высыхают все слезы, а на лицах не появляются улыбки. И пока где-то в отдалении что-то громко не хлопает. Джисон вскакивает первый, помогая подняться Минхо. Их ноги затекли, и парни морщатся от боли в икрах. — А с кем Сынмин у барбекю остался? — шепчет одними губами в ужасе Минхо. — С Феликсом… — отвечает ему Джисон, округляя глаза. *** Хенджин закатывает глаза от наслаждения, пока Чанбин с нажимом массирует его голову. — Боже, так хорошо… — стонет он тихо. Чанбин хихикает и проводит пальцем Хенджину от уха до самой ключицы, щекоча: — В постели так же говоришь. Хенджин шипит и отстраняется, хохочет. Чанбин вздыхает, прежде чем сказать: — Нас с Джисоном приняли в универ в Америку. Меня сразу на второй курс. Хенджин садится ровнее: — Тот самый? Который для музыкальных продюсеров? — дождавшись кивка, он восклицает радостно и довольно. — Круто как! — Он замечает, что его парень сегодня вечером более задумчивый и молчаливый, и не может понять, почему, ведь Америка и поступление — это просто замечательно! Невероятные возможности, мечта станет ближе, и… — Подожди, — Хенджин трясет головой и седлает скамейку так, чтобы сидеть напротив Чанбина. — Это значит, что тебе придется… уехать? Чанбин снова кивает. Хенджин меркнет. — А я? — Поехали со мной, — решение от Чанбина, как и всегда, на удивление простое. — Тоже подай документы, куда-нибудь поступишь. А нет — я заплачу, я договорился, родители в тебе души не чают. Он говорит это так просто и буднично, как будто бы предлагает Хенджину поехать на выходные отдохнуть. — Твои родители оплатят мне учебу, если я не поступлю? — Хенджин растерянно смотрит на скамейку между своих ног. — Бинни, это ненормально, я на такое никогда не соглашусь… — Я же верну им, — возражает Чанбин, — ну и никто тебе Лигу Плюща оплачивать не будет, ты тоже не думай там. Хенджин встает, и начинает ходить по крыше, приглаживает торчащие в стороны короткие волосы. Резко останавливается. — Не уезжай! — просит он отчаянно. — Если любишь меня — не уезжай! Чанбин вздыхает его сердце разрывается на части, но он никогда не покажет этого Хенджину: — Милый, это манипуляция. Я люблю тебя, но я уеду. — Но отношения на расстоянии — это дерьмо собачье! Я не смогу прожить и месяца без объятий, без… без тебя! — Хенджин размахивает руками, у него в носу щиплет. — Я знаю, — Чанбин кивает, — я тоже так считаю. Поэтому, если ты не поедешь со мной, нам придется расстаться. — Что? — Хенджин растерянно приоткрывает рот и приподнимает брови. — Ты вот так спокойно бросишь меня ради какого-то универа? Чанбин встает, подходит к своему парню и, несмотря на слабое сопротивление, обнимает, прижав руки Хенджина к туловищу. — Хенджин, — мерно говорит он, — когда мы только начали встречаться, что я тебе сказал? Хенджин всхлипывает, запрокинув голову: — Что мне всегда будет с тобой хорошо. — Что тебе будет всегда со мной хорошо, — повторяет Чанбин. — Ключевое тут «со мной». Я не могу отвечать за твое «хорошо», если ты не со мной, не так ли? Он отпускает Хенджина, встает рядом, опершись о перила, и берет за руку, переплетая пальцы. — Я не смогу встречаться на расстоянии, — Чанбин поджимает губы и грустно вздыхает, — я не тот герой, что будет ждать тринадцать лет или чот типа того, понимаешь? Но я тот, кто может забрать тебя с собой. Я дам тебе все, Хенджин. Пока ты рядом. А если нет, то мы должны расстаться. Когда я вернусь, возможно, мы снова сойдемся, но… — он покачал головой. Хенджин выдергивает руку и шумно выдыхает, отворачиваясь. — То есть, — он повышает голос, — ты настолько не уверен в своих чувствах, что думаешь, у нас не получится подождать два года? Чанбин вновь садится на скамейку и опускает голову между разведенных коленей. Говорит своим кроссовкам: — Я думаю, что мне будет не хватать твоего влюбленного обожания. И я захочу внимания. Думаю, мне будет невыносимо грустно, и я начну искать тебя в других. Что тоска по тебе разъест во мне огромную дыру. И в минуту, когда мне будет максимально хуево, когда жизнь без тебя станет настолько отвратительной, что я совсем потухну… в этот момент я смогу легко потянуться к кому-то, кто будет хоть немного похож на тебя. Кто посмотрит на меня хотя бы тенью твоего взгляда. — Чанбин поднимает красные сухие глаза на Хенджина и заканчивает шепотом. — Именно тогда я сломаюсь и буду всю жизнь ненавидеть себя за то, что тебя предал. — Бинни, — Хенджин закусывает губу и быстро вытирает свою щеку тыльной стороной ладони. — Я думаю, — продолжает Чанбин, — что и тебе будет плохо. Что ты будешь скучать по мне не меньше. А с твоей любовью разводить драму… — Эй! — Смеется сквозь слезы Хенджин. — С твоей любовью разводить драму, ты можешь начать убегать из этой реальности. Хорошо, если это будут картины или новые фандомы. Да даже какие-то другие… парни… но что если это будет что-то похуже? — Чанбин качает головой, вспоминая прошлое Хенджина. — И я думаю, я не хочу быть за это в ответе. Хенджин обхватывает себя руками и смотрит на ночной город. Отсутствие солнца не сделало пребывание на крыше менее жарким, но слова Чанбин — да. — Ты не оставляешь мне выбора, — Хенджин качает головой. — Ты эгоист. Чанбин пожимает плечами: — Пока твой главный выбор — это я, остальные решения — уже моя забота. Хенджин солжет, если скажет, что ему это не нравится. Он трет виски и разглядывает ночной город, размышляя. В конце концов, если рядом будет Чанбин, какая вообще разница, в какой стране он будет жить? — Мне нужно подумать, — говорит он негромко. — Обсудить с мамой и… — он улыбается, — посмотреть, какие университеты есть, куда бы я смог поступить сам, чтобы за меня не пришлось платить. Чанбин уже знает, что это «да». Он веселеет и бросается обнимать Хенджина. Тот наклоняется, чтобы коснуться своими губами его и прошептать: — Умеешь ты в уши нассать конечно. Они тихо посмеиваются в поцелуи. — Ты не поэтому со мной разве? — Чанбин строит невинный вид и играет бровями. Хенджин хохочет уже громко и счастливо. Но не громче, чем хлопок на другом конце крыши. — Блять, сынликсы! — Одновременно восклицают Чанбин с Хенджином, бросаясь к месту происшествия. *** Они стоят на лестничной клетке, Чан нависает над Чонином, стараясь сделать самое назидательное лицо в мире. — Я наслышан о твоих похождениях, — говорит он серьезно, — и я прошу тебя, используй, блять, это! В руку Чонина вкладывается презерватив. Тот удивленно разглядывает упаковку. — Маловато одного-то, — весело говорит он. — Это тестовый образец, — Чан устало трет переносицу. — Тебе рассказать, как опасны заболевания, передающиеся половым путем? Чонин фыркает и закатывает глаза: — Я тебе сколько раз говорил — яйца побрил просто! Преет все и чешется — лето же! — И тем не менее, слухи… Чем серьезнее Чан, тем веселее Чонину. Он подходит ближе, щурится так, что глаз становится не видно, и проводит рукой по груди Чана. — И что там рассказывали? — спрашивает он, понижая голос. Чан сглатывает слюну слишком шумно, чем младшего явно веселит. — Что сосу хорошо, рассказывали? — Чонин стоит совсем близко, опаляет ухо дыханием, и Чан чувствует, что воспитательная беседа идет в совсем не ту сторону. — В смысле? — тупо переспрашивает он. — Ты же вроде с девушками… Чонин хихикает, а Чан чувствует, что пуговица шорт оказывается расстегнутой. На шее горит поцелуй, влажный и жадный. — Стра-анно, — тянет Чонин. — Чудны́е слухи какие-то. Чана ведет от близости, он давно чувствует по отношению к Чонину что-то большее, но признавать это в себе непросто, когда младший — буквально гетеросексуальная порно-легенда улиц. Чан пытается помешать забраться к себе в шорты, но отбиваться становится совсем невыносимо, когда губы буквально засасывают в поцелуй. Чонин проводит языком по верхней и нижней губе, исследует рот Чана, и тот совсем не замечает, как в его трусах оказалась рука, а шорты падают к щиколоткам. — Я так давно хотел это сделать, — Чонин держит на руке вес вставшего члена Чана, сплевывает на него и резко садится на корточки. Под шокированный рваный вздох он размазывает языком слюну по всей длине. — Блять, — Чан резко втягивает в себя воздух сквозь стиснутые зубы. — Мы буквально на лестнице, что ты… Последующие возмущения теряются в стоне, задавленном рукой, прижатой ко рту. — Не будь слишком громким, — Чонин невинно смотрит в глаза снизу вверх, и Чан готов кончить только от одного этого вида. Чонин подмигивает: — Хотя нет, я передумал, хочу тебя послушать. Член погружается в горячее горло до конца: Чонин впивается длинными пальцами в ягодицы и насаживается головой в таком бешеном ритме, что Чан забывает дышать. Они как-то болтали, и Чан делился, что не может кончить, когда ему сосут — нужно слишком сильно, слишком быстро, ни одна голова такое просто не выдерживает. Но Чонин склонен преодолевать трудности и брать высокие цели. Такие же высокие, как стоны Чана прямо сейчас. Чонину многое стоит не замедлиться, чтобы посмотреть на эту разбитую версию Чана, версию, которая, наконец, ничего не контролирует и ни о чем не думает. Чонин надеется, ему еще удастся насладиться этим зрелищем позже. Он слегка прикусывает член зубами — совсем немного, только чтобы дать нужное давление, и чувствует во рту солоноватый привкус спермы. Он высасывает все до последней капли, порхая языком по головке, проталкивая его в уретру, вызывая у Чана скулеж. Руки Чана отстраняют от себя, он тяжело дышит, и в его взгляде появляется замешательство. «Что я наделал?», — ужас пульсирует в висках. Он ведь совершенно не нужен Чонину, у которого цель, судя по всему, перетрахать весь мир. Становится обидно, злость на самого себя, так быстро и нелепо сдавшегося посреди лестницы, колет где-то в ребрах. Чонин, проглотив всю сперму, поднимается с корточек и кашляет: — Гадость, пиздец, где эффект твоего хваленого ананасового сока? — Прости, — машинально отвечает Чан и надевает шорты. Чонин смеется и трясет волосами, качая головой. — Фу-у, — тянет он, демонстративно зажав нос двумя пальцами, — я чувствую запах загонов. Чан морщится и отворачивается, собираясь подняться по лестнице обратно на крышу. Его руку Чонин хватает крепко и больно. — Ничего не скажешь? — спрашивает он немного испуганно. — Нужно к парням подняться… — Чан прячет лицо и пытается вырвать руку из захвата. — Что, хуже, чем твои бывшие? — Чонин звучит так грустно, что не повернуться не выходит. — Чего? — переспрашивает Чан. Чонин выглядит потеряно и печально, когда говорит, смотря в пол: — Ну, минет. Я все бананы дома обсосал, пару раз подавился даже… хуже, чем тебе бывшие делали? — Бананы… — Чан хмурится. Его настигает послеоргазменное расслабление вперемешку с настороженным недоумением. Весь Чонин для него всегда был какой-то катастрофой. — Я пол не упоминал, когда слухи распускал. Они все переврали… я не знал, — говорит Чонин, смущенно улыбаясь. — Я думал, так ты, наконец, поймешь, что я взрослый и… ну… я тебе смогу понравиться? Чан пытается обработать информацию. Он вспоминает все моменты, когда думал, что поведение Чонина особенное по отношению к нему. И понимает, что ему не казалось. Улыбается. — Да ты мне и так… Слова тонут в громком хлопке, что доносится с крыши. Чонин принюхивается, словно дикий зверь, весь подбирается. — Кто остался с Феликсом делать барбекю? Чан чувствует, что мурашки бегут по затылку, когда отвечает шепотом: — Сынмин. — Блядь! *** — Было у тебя такое, что вроде и ведешь себя, как идиот, и вроде понимаешь все, а измениться не можешь? — тихо спрашивает Сынмин Феликса. Они одни в этой части крыши, пытаются разогреть угли для барбекю. На самом деле они не очень уверены, нужны ли там еще опилки или дрова, может быть, бумага для розжига, поэтому снесли к барбекюшнице вообще все, что было. Главное ведь — побольше огня? Феликс засыпает угли опилками и открывает бутылку с розжигом. — Да, — он вздыхает, когда смотрит в другой конец крыши, где разговаривают Хенджин с Чанбином. — Довольно часто веду себя как идиот. Сынмин опускает крышку барбекю, оставляя небольшой зазор. — Чтобы ветер не мешал, — поясняет он. — А то до утра не разожжем… Они какое-то время стоят, не решаясь лить розжиг, надеясь, что угли достаточно нагрелись. — Ну ты хотя бы добрый идиот, — Сынмин ободряюще улыбается и понижает голос, пародируя друга. — Типа: «я помогу Чанбин-хёну», «Чанбин такой красивый», «Чанбин такой умный», «Чанбин»… Феликс морщится: — Я вот настолько очевиден, да? Сынмин пожимает плечами: — Ну, меня тоже Джисон не просто так бесит… Феликс хмыкает и кивает: — Пора бы смириться. У нас просто нет шансов… Они молча смотрят друг другу в глаза пару секунд. Сынмин прерывает молчание: — Нет. Никаких, — грустно качает он головой и указывает рукой на барбекюшницу. — Давай, лей уже. Феликс сует носик бутылки в приоткрытую барбекюшницу и льет розжиг, сжимая бутылку — чтобы сразу побольше попало. Сначала не происходит ничего. А через секунду крышка отлетает с громким грохотом, содержимое барбекюшницы издает громкий хлопок одновременно со столпом огня, который она изрыгает. Парни орут, хлопая себя по лицу, мечутся по крыше, возле них оказываются остальные. Минхо хватает Феликса и льет ему на лицо воду из бутылки. Сынмина валит на пол и поливает из кружки Чанбин. — Пиздец, — говорит Чонин, разглядывая парней, — мужики, у вас бровей нет… Феликс осторожно прикасается к тому месту, где должны быть брови, но пальцы ощупывают гладкую и обожженную кожу. — Как нет?! — Куксится он. Феликс поворачивается к Сынмину и видит, что у друга действительно нет бровей. — Блять, Сынмо, их реально нет! — Кричит он. Через минут десять истерика стихает. Сынмин свой образ без бровей воспринимает достаточно спокойно, а после комплимента от Минхо, что он смотрится круто, совсем веселеет. Феликса же спасают только уверения Чанбина в том, что он до сих пор самый милый и красивый парень на всем белом свете. Хенджин фыркает, но после укоризненного взгляда своего парня, поддерживает Чанбина в уговорах. Спустя час они едят мясо, приготовленное Чаном и Минхо, допивая запасы пива. Чонин гладит Чана под столом рукой по бедру, но тот руку ловит и возвращает на стол. Чонин не успевает расстроиться — рука Чана ложится ему на плечи, притягивая к себе ближе. Джисон встает и просит всех обратить на него внимание. — Ребят, мы с Минхо это… — он краснеет и берет теперь уже своего парня за руку, — встречаемся. Он волнуется и тщательно отслеживает реакцию друзей. За столом не меняется ничего: парни все так же едят, пьют пиво и негромко переговариваются. Только Сынмин фыркает, отвернувшись. Чан улыбается Джисону, как глупому ребенку: — Да, мой хороший, — преувеличенно ласково говорит он, заворачивая кусок мяса в салатный лист. — А солнышко греет, мы в курсе. Слышатся нестройные смешки. Чонин, сидящий рядом с Джисоном, хлопает его по заднице. — Угомонись уже и ешь, встречаются они. Столько лет уже встречаетесь, все поверить не можешь? Пф! Джисон растерянно смотрит на Минхо, тот пожимает плечами и протягивает ему кусок мяса в соусе. — Забей, — говорит он мягко. — Они идиоты. — Так а мы будем играть в бутылочку или что ты там придумал с конкурсами? — спрашивает Феликс у Джисона. — Я целую только эти губы! — Возражает Чанбин, звонко чмокая довольного Хенджина в губы. — Фу, — морщится Чонин, — ну вы для кого это всё разыгрываете опять? Хенджин захлебывается возмущением и целует Чанбина с языком, развязно и пошло, так, чтобы видели все. С минуту за столом царит молчание. Как только Хенджин отрывается от разомлевшего Чанбина, Чан шокировано спрашивает: — То есть… Вы реально все это время?.. Чанбин закатывает глаза и поддевает кимчи палочками. — Да столько лет уже. Я не понимаю, почему вы не верили, что мы вместе? — А-ху-еть, — по слогам проговаривает Джисон. Феликс встает из-за стола и молча уходит в квартиру Чанбина.