Твой сон. »

Комната тонула в мягком полумраке, который исходил от настольной лампы в углу и рассеивался по стенам, где вперемешку висели фотографии и открытки. Окно было приоткрыто, впуская ночной воздух с запахом прохладного асфальта после дождя. Сквозняк то и дело цеплял занавеску, и та едва заметно касалась подоконника, будто пыталась напомнить о себе. Данон устроился на кровати в своей комнате, откинувшись на подушки, и почти бездумно листал ленту на телефоне. Ань, забравшийся к нему буквально час назад под предлогом «просто полежать», уже успел заснуть, уткнувшись лбом в его грудь. Его дыхание было ровным, но временами он чуть шевелился — будто что-то снилось, будто его беспокоил всё тот же холод от открытого окна, до которого он “не дотянулся„ перед тем, как окончательно провалиться в сон. Лазарев чуть склонил голову и посмотрел на него. Даже в полумраке было видно, как прядь тёмных волос легла поперёк щеки, и как она едва колыхается при каждом дыхании. Ань ворочался уже минут десять, то поджимая руки под себя, то расправляя их, словно не мог найти удобное положение. В какой-то момент он даже сонно пробормотал что-то неразборчивое, и Данил едва заметно усмехнулся — этот неосознанный лепет показался ему чем-то очень… домашним. — Замёрз, что ли, — тихо сказал он вполголоса, понимая, что ответа не получит. Рижеволосый поправил одеяло, подтянув его выше, и ощутил, как Ань почти инстинктивно сильнее прижался к нему. В груди стало тепло — простое, но очень насыщенное ощущение, будто эта тишина и этот чужой сон рядом были важнее любого другого события за целый день. Он взял телефон, уже машинально, и на секунду задумался. Было ли это правильно? Делать фото, запечатлевать этот момент, словно он — что-то личное, что нельзя отдать на память только себе. Но мысль о том, что всё может просто раствориться и забыться, пересилила сомнения. Данон включил камеру, наклонил телефон и поймал ракурс, в котором видны были и его собственные полусонные глаза, и тёмные волосы вьетнамца, спрятавшегося у него под подбородком. Сделал снимок. Секунду он просто смотрел на экран, а потом почему-то почувствовал, как губы сами собой растянулись в лёгкой улыбке. Хранил ли он его для себя или собирался выложить — он ещё не решил. Но что-то в этом моменте, в этой доверчивой близости, казалось правильным оставить хотя бы в памяти телефона. — Ты и не представляешь, как странно ты спишь, — почти шёпотом сказал Данил, глядя на азиата. Тот, конечно, не ответил. Лишь слегка пошевелил пальцами, будто уловив голос сквозь сон. Лазарев снова откинулся на подушку, убирая телефон и закрывая глаза. Пусть окно будет открыто, пусть воздух прохладный — в этом странном, очень тихом вечере было всё, что нужно. И он никуда не торопился.