Туманность

— Джейс, взгляни. Он поднимает глаза наверх, к чернильного цвета небу, на котором рассыпаны мириады созвездий. Ночь безлунная, но луна и не нужна – звезды сияют так ярко, что освещают дорогу, тонкую тропинку вверх по холму, к небольшой протоптанной прогалине среди высокой травы. Джейс запрокидывает голову, на секунду завороженный зрелищем уже который раз подряд, потому что вокруг созвездий чернота неба становится светлее, окрашивается оттенками пурпура, и вдруг осознает, что среди этого буйства красок в туманности могут прятаться целые галактики, неизученные, неизвестные миры, о существовании которых остается лишь догадываться. И что он сам – только крошечная частица этой необъятной, но такой притягательной темноты, что светится звездами, словно путеводными огнями. Небо красивое, слишком красивое сейчас, и совсем не оттого, что Джейс видит звезды и космос по своей воле, а не будучи выдернутым из собственного сознания. Нет, оно красивое потому, что там, далеко, по чернильной синеве стремительно несется яркая, стремительная комета, путь которой Виктор прослеживает пальцем. Она отражается в его глазах, сейчас кажущихся совсем темными, и скрывается за горизонтом прежде, чем Джейс успевает оторвать от Виктора взгляд. Ему не так важно смотреть на комету, как важно смотреть на Виктора, живого, дышащего, теплого Виктора, который с неподдельным восхищением наблюдает за небом. Джейс берет его за руку, сжимает привычно-прохладные пальцы в своих. На холм они забираются рука об руку, замирают вместе на вдохе, потому что от открывшегося вида захватывает дух – под ногами расстилается долина, заросшая вереском, а над головой – бесконечное, яркое небо, что больше похоже на картину акварелью, нежели на настоящий космос. Но картины не переливаются, не мерцают звездами, не выглядят так, будто свет пульсирует, как живое сердце, и у Джейса вдруг встает ком в горле. Он втягивает ночной воздух, что будто колется, как пузырьки от шампанского, различает тонкий, медовый запах вереска и совсем немного – озона, и впервые за долгое время чувствует себя окончательно, полностью и бескомпромиссно свободным. *** После нападения ноксианцев на Пилтовер, появления Вестника и огромной вспышки аркейна в космосе прошло уже несколько месяцев, но Джейс все еще слишком отчетливо помнит, как твердая крыша ударила в лицо, как он снова глотнул воздуха и впервые с благодарностью ощутил боль в теле, снова вернувшись из астральной формы в корпореальную. Помнит и то, что со стоном повернулся и тут же снова забыл, как дышать – рядом, на расстоянии вытянутой руки, лежало дрожащее, хрупкое тело. Взгляд зацепился за белесые, круглые шрамы вдоль позвоночника, слишком знакомые. Скользнул выше, к копне темных, но будто выцветших на кончиках в полупрозрачность волос, и хрипло, неверяще позвал: – Виктор?.. Когда тот обернулся, вспыхнув растерянным страхом в солнечной радужке глаз, Джейс протянул руку – прямо как в космосе, пока вокруг них кружился в диком танце хоровод рун, а тело казалось объятым пламенем – и накрыл ладонью сжатый кулак. Все, чего он хотел, было вернуть своего партнера. И аркейн смилостивился. Виктор лежал на крыше перед ним, потерявший ориентацию, оглушенный, но живой. Это был Виктор, не Вестник, не мессия для заунитов и не оплот силы аркейна, а просто Виктор, тот самый, с которым Джейс провел бок о бок почти декаду своей жизни. Пришлось приложить слишком много усилий, чтобы приподняться на локтях и преодолеть разделяющее их расстояние – тело не слушалось, будто все еще существуя отдельно от сознания – но Джейсу было не занимать упрямства. Обхватив Виктора за плечи, он вжался лицом куда-то ему под ухо, и затрясло их обоих одновременно. Во всей развернувшейся суматохе им удалось уйти незамеченными. Джейс бросил молот, оставил, как страшный сон, за спиной, потому что волновал его только Виктор, на чьих плечах покоился его плащ. По винтовой лестнице они почти бежали, оба хромая – у Виктора его ортез стал шрамом, вплавленным в кожу белесым узором там, где у Вестника красовалась золотая вязь на ноге, а Джейс все никак не мог свыкнуться с тем, что он снова ходит, а не парит в невесомости. Было странно и страшно, и сердце колотилось где-то в горле всю дорогу, пока Джейс на уровне рефлексов тащил Виктора на себе и пока не упал грудью на знакомую вплоть до каждой щербинки и царапинки дверь. Мама открыла не сразу, чуть задержалась – но слезы по щекам у нее побежали в ту же секунду, как она узнала Джейса, которого долгие месяцы считала пропавшим. Джейс был виноват перед ней, виноват по всем фронтам, но мама не задала ни одного вопроса, пока он не перестал задыхаться от быстрой ходьбы и ощущения, что у него снова есть легкие. Она буквально подхватила Виктора, который все никак не мог перестать дрожать и озирался вокруг затравленным взглядом, и вдруг резко у Джейса в руках очутилась чашка приправленного крепкой малиновой настойкой чая, плечи Виктора обернуло уже одеяло, а не тяжелый, пыльный плащ, а мама все плакала и плакала, пока хлопотала вокруг. Джейс сидел на кухне, где провел детство, и смотрел на нее, на ее родные ладони, на два протезированных пальца, на ставшую еще шире седую прядь в волосах и новые морщинки на лице, и никак не мог поверить в то, что выжил. Что они оба выжили. Уже позже, когда мама наконец перестала бегать и суетиться вокруг – точнее, сам Джейс нашел в себе силы отмереть и перехватить ее руку, когда она проходила мимо – она резко остановилась, застыла на несколько секунд. А затем обхватила его лицо руками, притянула к груди, как в детстве, и разрыдалась. Джейс обнимал маму, уткнувшись лицом ей в лацкан пиджака, и одним глазом смотрел на Виктора, чей взгляд понемногу обретал осмысленность – по крайней мере, он перестал дрожать, согретый одеялом и чаем. Протянул руку. Виктор потянулся в ответ; выпрямилась мама, оторвала ладонь от Джейса, обхватила Виктора за плечи, прижала к себе и разрыдалась пуще прежнего, но уже с улыбкой, пусть и неуверенной. Джейс обнимал двоих самых дорогих ему людей, что наконец оказались в одном месте и в одно время, и глотал горячие слезы, которые все эти месяцы копились на душе. *** Тряхнув колбу, Виктор сдвигает защитные очки на лоб. Сосредоточенность читается в каждой черточке его лица – от задумчиво нахмуренных бровей до поджатых губ и самую малость сморщенного носа – потому что реакция уже который день выходит совершенно не такая, которой он пытается добиться. – Джейс, принеси мне немного борной кислоты, пожалуйста, – просит он, погруженный в мысли. Кивнув, Джейс отрывается от разложенных на столе инструментов, которые начищает уже второй час, и идет на кухню, где своими руками сколотил огромный стеллаж для сотни разных пробирок, в которых Виктор хранит реагенты. Находит нужную, возвращается в мастерскую и ставит на стол – Виктор вполне может схватить воздух вместо пробирки, напоминанием об этом служит проеденное в деревянном полу пятно от кислоты. Вмешивание борной кислоты в колбу дает какой-то результат, который очевидно удовлетворяет Виктора, потому что защитные очки возвращаются обратно на глаза, а смесь шипит, пока плещется по прозрачным стенкам. Джейс улыбается себе под нос, качая головой. У них нет хекстека уже почти год как, но отсутствие катализатора в виде магии ничуть не мешает тому, что в доме регулярно что-то локально взрывается. На данный момент Виктор уже неделю бьется над раствором, который согнал бы с наружной стены дома черную плесень, накрепко там поселившуюся. Плесень держит территорию упрямо, но Виктор с еще большим упрямством с ней борется, пробуя все новые и новые химикаты. Один из них сжег траву напрочь после того, как распылитель ненароком перевернулся. Джейс готов предложить заключить с плесенью перемирие, хотя бы временное, но Виктор остается непреклонным. Окинув взглядом шеренгу инструментов, Джейс подбирает тонкую отвертку и опускается на стул, вытягивает левую ногу, которая уже несколько часов противно ноет – скорее всего, будет дождь, потому что воздух неподвижный настолько, что ни одна травинка не шевелится, несмотря на жаркое полуденное солнце. Нужное крепление находит уже не глядя, ощупью вгоняет отвертку в паз и затягивает детали чуть потуже, чтобы держалось стабильнее. В хорошие дни ортез почти не ощущается, и ходит он почти как раньше, широко и пружинисто, да и без ортеза хромота не так заметна. В плохие дни нога предательски подкашивается, не желая ни сгибаться, ни разгибаться. – Будет дождь, – говорит Джейс вслух, когда плохо сросшиеся кости все-таки начинают ныть немного погодя. Виктор кивает, оторвавшись наконец от работы. Крепко закручивает крышку на распылителе, выпрямляет звонко хрустнувшую от неподвижного сидения спину и смотрит в окно. Чуть кривится, видя на горизонте тяжелые, свинцовые облака, и с нажимом трет колено основанием ладони. – Будет, – соглашается. – Тогда отложу тестирование раствора ненадолго. “Ненадолго” вполне может растянуться на несколько часов – небо затягивает тучами быстро, в течение пары минут, и Джейс выходит на террасу, чтобы занести в коридор подушки с плетеных кресел. Откидывает со взмокшего от духоты лба волосы, задерживается взглядом на полях розоватого вереска, который в жарком воздухе отчетливо пахнет сладко, будто медом. – Двадцать минут, – говорят рядом, и на пояс ложится тонкая рука. Джейс поднимает глаза к небу и отрицательно качает головой, прислушиваясь к ощущениям. – Пятнадцать, – утверждает, опустив голову на подставленное плечо. Это их маленькая игра – угадывать, через сколько тучи прорвет, и тугим ливнем прибьет к земле пыль. Игра появилась как-то сама собой, когда Джейс впервые в жизни понял, что такое ноющие на погоду кости, и с тех пор они редко ошибались, предсказывая дождь. Высший уровень представляет собой догадку с точностью до минуты, где выигрывает чаще Виктор, но Джейс не сдается. – Нет, все-таки восемнадцать с половиной, – Виктор прижимается ближе, глубоко вдыхает запах вереска. Джейс знает, что из-за положения головы улыбку не видно, но она просачивается в слова. – Поднимаем ставки? Тогда четырнадцать минут и сорок пять секунд. – Если будет хоть секундой больше, то с тебя ужин, – плечо под щекой подрагивает от сдерживаемого смеха. Джейс потирается затылком о чужую шею, чувствуя, как крепче сжимаются пальцы на поясе. Это нечестно – ужин сегодня и так с него, так что ничего он не выиграет и не проиграет. Под проблеск молний и раскаты сухой пока что грозы Джейс смотрит на линию горизонта, вспоминая, что где-то там остался сверкать золотыми крышами Пилтовер. Первые капли дождя, крупные и тяжелые, начинают стучать по крыше ровно через двенадцать минут. – Я выиграл, – Джейс поднимает голову и целует Виктора в родинку на скуле. *** Они остались у мамы еще на несколько недель – или Джейсу так показалось, потому что время скрутилось ужом, свернулось тугой пружиной, растянулось и размазалось вокруг сознания, которое наотрез отказывалось адекватно воспринимать нормальность происходящего. Джейс не мог отойти от Виктора, мама не могла отойти от них обоих, постоянно прикасалась ладонью, пусть на полсекунды, пусть вскользь, но словно раз за разом убеждала себя, что они реальны. Джейс со страхом ждал, когда же тело отреагирует отторжением на раньше столь привычный тактильный контакт, но отторжения не следовало – он мог нормально, как раньше, касаться Виктора и мамы. Он никому не говорил, но после того, как он выбрался из мертвого Пилтовера в зеркальной реальности, любые прикосновения вызывали у него желание оттереть невидимые отпечатки с кожей вместе. И каменные поверхности под руками раз за разом откидывали его мысленно на дно той ямы, где он провел шесть полных боли и кошмаров месяцев. Первым делом после того, как он вернулся, Джейс достал перчатки, чтобы спрятать руки. Не только от каменных столешниц и чужих прикосновений, а от себя тоже. Изрезанные шрамами от падения ладони иногда плыли перед глазами, и Джейс снова оказывался в яме, придавленный беспомощной безнадежностью. Мама не спрашивала. Ни о том, где он – они – были, ни о том, почему вернулись, ни о том, почему Виктор не разговаривал целую неделю. Если Джейсу родные стены придали хоть сколько-то уверенности в реальности происходящего, то Виктор казался замкнутым сам на себе, отрешенным. Он кивал в ответ на некоторые вопросы, на другие же отмалчивался, глядя ровно перед собой. Но не отшатывался, когда Джейс или Ксимена клали ему руку на плечо. Виктор много спал, мало ел и не разговаривал неделю, пока утром не спустился на кухню и не посмотрел на Джейса совершенно осмысленным, цепким взглядом, в котором плескалось что-то неуловимо-щемящее, утерянное когда-то. – Доброе утро, миссис Талис, – поздоровался осипшим после продолжительного молчания голосом Виктор, и мама от неожиданности уронила тарелку – и залилась полным радости смехом. Не обращая на осколки никакого внимания, прошла прямо по хрустящей крошке и заключила Виктора в крепкие объятия. – С возвращением, милый. Мы тебя заждались, – слезы прозвенели в словах и пролились капелью облегчения по ее усеянным морщинками щекам. Виктор замер, распахнул глаза. Поймал взгляд Джейса, неуловимо улыбнулся краем рта – и обнял маму в ответ. Джейс сжимал чашку в ладонях, понимая, что глубокая, полная черной тоски трещина внутри медленно, мучительно медленно, но срастается, чтобы остаться впоследствии широким шрамом на душе. К Виктору вернулась речь, а за ней мало-помалу начал возвращаться и прежний Виктор. У него не было ни ортеза, ни корсета, но в своем упрямстве он самостоятельно ходил по дому, опираясь на деревянную трость, за которой мама бегом бежала на рынок. У него в глазах временами стыл холодный, застарелый страх, о причинах которого Джейс не спрашивал, но догадывался. Он не выходил из дома, как не выходил и сам Джейс, в равной степени придавленный чувством вины, но он начал есть и говорить. День ото дня Джейс замечал, как сквозь пережитое проклевывается тот самый Виктор, которого он называл своим партнером. Тот самый Виктор, которого Джейс полюбил, но осознал это слишком поздно. По ночам он просыпался от тяжелых, давящих кошмаров, слепо шарил рукой по кровати, пока не натыкался на что-то конкретное – будь то подушка, или стена, или внимательный взгляд Виктора с соседней кровати. Они поселились в гостевой, потому что старую детскую Джейса мама переоборудовала в гардеробную много лет назад, и так было легче – Джейс слышал мерный ритм чужого дыхания рядом, а это выдергивало обратно в реальность, отгоняло кошмары. Иногда Виктор не спал вовсе, иногда метался по смятой постели, тяжело дыша, иногда Джейс толкался ногой в холодную стену и рывком садился, уверенный, что окажется в сырой пещере и вдохнет стылый воздух. Иногда они разговаривали ночами, вполголоса, чтобы не потревожить мамин чуткий сон. Не откровенничали, потому что ни один не был пока что готов копнуть глубже и разбередить только-только начавшие затягиваться раны на душе. Скорее, диалог походил на отчетность, которая велась в дни работы в лаборатории. Или на короткие совсем реплики, бледное отражение всего того, что бушевало внутри. Ты в порядке? Пауза, вдох. На выдохе– Лучше, чем вчера. Этого хватало. Не последнюю роль в становлении лучше играла мама, которая раздвигала шторы, пуская внутрь солнце, приносила чай и ненавязчиво, но постоянно подталкивала Джейса к террасе, увещевая, что он стал совсем бледным. Джейс не мог заставить себя переступить порог, а потому подолгу стоял в дверях, глядя на зеленую, сочную траву. Стоял, пока не начинала ныть правая нога и затекать левая, сломанная, на которой так и остался огромный шрам во всю голень, и которая так и не начала нормально функционировать. Спасал ортез, без которого Джейс теперь не мог нормально ходить, и оптимизм мамы, которую все еще никто не посвятил ни в какие подробности, но мама будто и не хотела знать, будто ей хватало того, что Джейс вернулся, вернулся вместе с Виктором. С Виктором мама вечерами играла в шахматы подолгу, иногда по несколько часов. За игрой Виктор сосредоточенно морщил лоб, двигал фигуры медленно, обдумывая каждый ход, и то и дело сдувал с глаз отросшие волосы, пока мама однажды не встала решительно. – Погоди немного, милый, я сейчас, – заявила она и исчезла на втором этаже, а когда вернулась, в руках у нее была короткая лента. Мама обошла стол, встала у кресла и мягко спросила. – Могу я? Виктор посмотрел сначала на маму, потом на ленту, потом на Джейса. И кивнул. Мама улыбнулась, ободряюще тронула Виктора за плечо и в несколько аккуратных движений собрала ему волосы в короткий хвост, перевязала. Снова потрепала его по плечу. – Думаю, теперь будет удобнее. Виктор провел ладонью по голове, коснулся кончиков волос. И впервые с того момента, как снова стал собой – улыбнулся в ответ. *** После грозы в воздухе пахнет озоном, вереском и мокрой землей. Джейс всерьез задумывается о том, что пора бы начать чинить крышу – не то чтобы она совсем прохудилась, но на скатах черепица местами поросла мхом и а кое-где отвалилась, а он уже долго откладывает это дело, о чем и сообщает Виктору за ужином. Виктор скептически поднимает бровь. – Ты уверен, что это безопасно? Джейс пожимает плечами. Не уверен, но и осень не за горами, а в промозглые ливни заниматься ремонтом то еще удовольствие. – Ты же никогда не чинил крыши раньше. Может быть чревато, – вворачивает еще один аргумент Виктор, но на это у Джейса готов ответ: – А ты никогда раньше не боролся с плесенью. И не прожигал полы химикатами. Темные пряди волос падают Виктору на глаза, когда тот усмехается, опуская голову. Прошло уже много времени, но они так и светлеют на кончиках, отрастая, и это одна из переменных, незаметно ставшая константой. Джейс не эксперт в починке крыш, а Виктор не эксперт в плесени, но их совместная жизнь – череда новых, совсем крошечных в сравнении с прошлым открытий, которые от этого не становятся менее весомыми. Джейс переносит свечи в гостиную, Виктор следует за ним, по пути сняв с полки одну из многочисленных книг. Ортез у него чуть поскрипывает при движении, тонко и почти неслышно, но Джейс замечает, делает себе мысленную пометку. На диване устраиваются вместе – Виктор у свечей с книгой, Джейс полулежа у него под боком. Стеганое одеяло укрывает острые колени, Виктор погружается в чтение. Вытянувшись наконец, Джейс одной рукой расстегивает ремни на бедре, не сдерживает облегченного вздоха – перетянул-таки, перекрыл кровоток, и теперь всю ногу противно колет будто сотнями мелких-мелких иголок. Так сильно, что аж зубы сводит, и Джейс трет выше колена, пытается разогнать неприятное ощущение, ловит краем глаза взгляд Виктора, полный молчаливого понимания. – Почитай вслух, – просит Джейс, когда терпеть становится невмоготу, и он готов начать прыгать на онемевшей ноге, чтобы она быстрее пришла в норму. Виктор чуть приподнимает локоть, давая Джейсу устроить голову у него на груди, и опускает глаза на страницу. – Представление о природе туманностей долгое время оставалось неопределенным. Ученые неоднократно меняли свои представления об их природе, считая их то одной из форм светящихся флюидов, то звездными скоплениями, то хаотичными облаками, из которых позже формируются звезды, – Джейс прикрывает глаза, вспоминая яркие всполохи посреди звездного неба, и улыбается. Астрономией Виктор увлекался еще давным-давно, подолгу сидел у телескопа еще во времена Академии. Сейчас у него есть время и возможность изучать звезды столько, сколько пожелает. – Однако, были сделаны выводы, что туманности имеют разную природу. По мере развития астрономии и разрешающей способности телескопов, понятие “туманность” становилось все более четким: часть “туманностей” была идентифицирована как звездные скопления, и, наконец, удалось разрешить на звезды периферийные области ряда галактик и тем самым установить их природу. С этого времени термин “туманность” употребляется в приведенном выше смысле. Сухой текст не передает красоты, которую ночами видно над полями вереска, даже на тысячную долю процента, и все же Джейс заслушивается – не столько астрономическими терминами и теориями, сколько мерным голосом Виктора, мягкими нотками акцента и шорохом переворачиваемых страниц. Устраивается поудобнее, просунув руку между диваном и чужой спиной, обхватывает Виктора за пояс. Виктор укладывает руку ему на голову, не прерывая чтения, и неторопливыми движениями гладит по волосам. *** Кейт постучалась в двери спустя месяц – Джейс нашел в себе силы согласиться на логичное предложение мамы сообщить ей о том, что они с Виктором живы. Виктор не выказал протеста, но и энтузиазмом не лучился, а потому встречать подругу Джейс пошел в одиночку. Сердце кольнуло болью при виде заострившегося лица и неподъемного груза ответственности в единственном уцелевшем глазу Кирамман. Судя по тому, как она сжала зубы, разглядывая его, чувства были схожими в обе стороны – Джейс знал, что выглядит не лучшим образом, осунувшийся и заросший, но ему было плевать. – Я думала, ты погиб. Вы погибли, – глухо сказала Кейтлин, мешая сахар в чашке с чаем, которую мама принесла и тактично удалилась. Джейс упорно избегал смотреть на подругу, вместо этого сверлил взглядом розовую завитушку на чашке. Подруга ли она все еще? Они отдалились после того, как Джейс провалился в аномалию на полгода, едва не разучившись человеческому общению, пока сходил с ума в компании пещерных ящериц. – Я тоже думал, что умру там, – наконец честно ответил Джейс, не уточняя, где именно. Поводов было много. Кейт приоткрыла рот, словно хотела что-то сказать, но вместо этого проглотила мысль, провела языком по губам, и заговорила о делах. В Совет Джейс сразу наотрез отказался возвращаться – ему претило даже думать об этом. Перспектива работать над хекстеком дальше заставила подкатить едкую тошноту к горлу, а права на интеллектуальную собственность и разработки, которые пережили ноксианское нападение, Джейс пообещал обсудить с Виктором. О том, что он все еще не может заставить себя выйти из дома, Джейс предпочел умолчать. Кейт как будто и сама поняла, взглянула с грустью. Поправила повязку, и они посидели молча, разделенные пропастью пережитого, каждый по горло в собственных проблемах. На плечи Кейт упал весь город – два города – после того, как Мел отбыла в Ноксус почти сразу после гибели матери. Заун получил независимость, за которую так боролся, бывшая правая рука Силко села на кресло в Совете, который тоже держался на честном слове, и Джейсу бы предложить свою помощь, но он не стал этого делать. От Совета тошнило. От политики в целом тоже. Джейс хотел того, чего не испытывал уже слишком долго – спокойствия. – Как он? – спросила Кейт спустя время, глядя на нетронутый, уже остывший чай. Взгляд сам собой метнулся на закрытую дверь кухни, где мама сидела с Виктором, и Джейс вздохнул, потер переносицу. – Как и мы все. Держится. Она кивнула. Джейс испытал мимолетную благодарность за то, что Кейт не стала расспрашивать дальше, не стала лезть в душу, потому что он сам не мог до сих пор понять, что именно там творится. Дни шли как будто бы мимо, а Джейс ходил по дому, ощущая себя сидящим на пороховой бочке. Что-то внутри неумолимо копилось, стекая в невидимый резервуар, и тот грозил опрокинуться, наполнившись доверху. Пока что его преследовало неприятное чувство, что все эмоции притупились, будто накрытые толстым одеялом, а сам Джейс потерял способность полноценно испытывать что-либо кроме глухой, тоскливой апатии. Кейт попрощалась немногим позже. Ее дома ждала Вай, ждали и обязанности, от которых некуда было бежать, и она обронила, уже уходя: – Это чистая формальность, но все же скажу: Виктору не предъявят никаких обвинений. Совет слишком занят сейчас, чтобы хотеть крови. Джейс поблагодарил ее, и только потом, когда закрыл дверь, осознал: а ведь Виктора и вправду могли отправить под суд. Его могли счесть виноватым во многих бедах, могли схватить и подвергнуть публичному линчеванию. Да, сейчас Совет занимается восстановлением города, но их жажда найти виновника во всех смертных грехах вполне может стать вопросом времени. Он поднял эту тему за ужином, пока мама раскладывала по тарелкам ароматное овощное рагу. Виктор замер на секунду, затем его рука упала на стол, а плечи опустились под весом джейсовых слов. – Она права, – прошелестел он, невидящим взглядом глядя прямо перед собой. – Если за мной придут, я не стану сопротивляться. Я натворил достаточно, чтобы гарантировать себе как минимум пожизненное заключение в Стиллуотере. Джейс не успел отреагировать; мама грохнула крышкой о кастрюлю, гневно вскинула подбородок. – Не бывать этому, пока я жива! Виктор, ни под какой суд ты не пойдешь, даже не заикайся об этом. Виктор кивнул отрывисто, больше дернул головой, но плечи его скорбно поникли, и до самой ночи он не проронил больше ни слова, погруженный в себя с головой. Все усилия мамы расшевелить его были потрачены впустую – Виктор рано ушел спать, и Джейс нашел его в темной комнате смотрящим в окно. Худая сгорбленная фигура, подтянутое к груди здоровое колено, обхваченное рукой. При виде него под ребрами что-то трепыхнулось, как будто полуживая птица встрепенулась крыльями, и Джейс сел на кровать рядом, тронул за плечо. – Не будет никакого суда, – тихо сказал, глядя на обращенное к окну лицо. Виктор пожал плечом, чуть опустил голову. Губы его болезненно изогнулись. – Не в суде дело. Дело в том, что каждый день в этом городе служит мне напоминанием о том, что я сделал. И что хотел сделать. Джейс, я едва не убил тебя, – золотые глаза в темноте показались почти черными, когда Виктор резко повернулся. – И мне страшно в один прекрасный день открыть глаза и понять, что мое сознание снова смешалось с аркейном, поставив цель переработать человечество на новый виток эволюции. Джейс слушал его молча, сложив руки на коленях. Впервые за все эти недели Виктор действительно искренне говорил о своих страхах, о том, что чувствовал, и Джейс не знал, что ответить, кроме как я понимаю. Он понимал. Собственные страхи и неприязнь к городу отравляли и его дни тоже. В сознании крутилась ядовитая мысль о том, что Виктор Джейса едва не убил, а вот Джейсу это сделать удалось – и полупрозрачные, полные боли глаза каленым железом выжгли невидимое клеймо в мозге, которое до сих пор по обуглившимся краям сочилось виной, как гноем. – Тогда давай уедем, – сорвалось с языка прежде, чем Джейс успел обдумать свое предложение. Сорвалось, повисло в воздухе почти осязаемо, зазвенело и отозвалось в груди чем-то на удивление теплым. На удивление правильным. Виктор вскинулся, ухватил ртом воздуха, но замер. Покачал головой. – Если я уеду, то сам. Тебе не обязательно бросать миссис Талис и свой дом ради меня. Прислушавшись к ощущениям, Джейс не ощутил ни капли отторжения. Да, мама будет не в восторге, но ему упорно казалось, что жизнь в Пилтовере в конце концов высосет из него последние силы. Из них обоих. – Я не хочу здесь оставаться, – облегчение, которые накрыло после этих слов, разлилось по телу теплой волной. Он не знал, что делал и говорил, но выразить вслух то, что разъедало сознание, оказалось куда приятнее, чем Джейс мог представить. – Меня в Пилтовере ничего больше не держит, а мама поймет. Тем более, мы же партнеры, – на последнем слове, которое Джейс столько лет катал в лексиконе с гордостью, уголки рта дернулись в призрачном намеке на улыбку. Виктор будто бы удивился, взглянул растерянно, но не стал отрицать. Апатия шевельнулась, пошла рябью по поверхности, потревоженная любовью Джейса, что рвалась наружу. Знакомое слово партнеры стало своего рода якорем, первым шагом на длинном пути к самим себе. *** Раскрытая на развороте со схемой телескопа книга по астрономии уже битый час мозолит глаза, и Джейс устало трет ладонью с гаечным ключом лоб. Казалось бы, после всех разработанных собственноручно технологий собрать телескоп не должно быть такой сложной задачей, но Джейс застревает на количестве линз и регуляторе дальности, а потому решает на сегодня закончить. Телескоп он придумал собрать в подарок Виктору, чье увлечение астрономией набирает все новые обороты. Но пока дело не клеится, на ум приходит другая мысль. Пока Виктор занят чтением, Джейс выбирается из дома, уходит в поле. Вереск пахнет так сильно, что голова едва ли кружится, пока Джейс рвет веточку за веточкой, собирая их в яркий розовый букет. Удовлетворенный результатами своих трудов, он подносит мелкие цветы к лицу. Вереск пахнет тем, чего он так долго хотел. Вереск пахнет домом, любовью и свободой. Усыпанные цветами веточки едва помещаются в продолговатую глиняную вазу, которую Джейс ставит на стол. На стук Виктор поднимает голову, отрываясь от книги, и глаза его едва заметно округляются при виде верескового букета. – Это что? – спрашивает, аккуратно заложив страницу тоненькой деревянной закладкой. – Это тебе, – пожимает плечами Джейс, отчего-то ощущая уж слишком остро, как щеки обдает жаром. Они вместе уже достаточно, не пристало ему краснеть так глупо, но Джейс все равно краснеет, переводя взгляд с цветов в вазе на Виктора и обратно. Вереск пахнет так сильно, что не нужно даже подходить близко, чтобы аромат забрался в ноздри – и Виктор делает глубокий вдох, улыбаясь одними глазами. – Красивые. Спасибо, Джейс, – все-таки встает с дивана, чтобы обхватить лицо ладонью и оставить вдумчивый поцелуй на губах. Ортез его поскрипывает громче, чем накануне, стоит только Виктору перенести вес на больную ногу, и Джейс готов идти за инструментами прямо сейчас, потому что его толерантность к подобным звукам от механизмов, вышедших из-под его рук, находится ближе к отрицательным числам. В отличие от Виктора, который скрипу не придает никакого значения. Красивые. В глазах Джейса красивее всего – больше, чем усыпанная звездами туманность, больше, чем розовые волны вереска на полях, больше, чем необъятное небо в перистых облаках – Виктор. А Виктор все смотрит на букет, и скулы его розовеют в тон соцветиям, когда он вполголоса признается: – Мне никогда раньше не дарили букетов. Джейс готов приносить свежие хоть каждый день. *** Он все молчал, потому что в каждое слово день за днем сквозь толщу апатии порывались просочиться те чувства, что Джейс носил глубоко внутри. Те самые, с которыми опоздал на как минимум несколько месяцев, а на деле – на годы. Тогда все крутилось вокруг, заворачивало его в кокон из мнимой власти, от которой он опьянел поначалу, став Советником, и которой подавился позже, когда дело запахло жареным. Джейс слишком долго таскал в голове слишком многое, позабыв в процессе, зачем они с Виктором изначально создавали хекстек. Сейчас не было ни хекстека, ни Совета, ни даже лощеного внешнего вида Джейса, который тот так ревностно поддерживал, цепляясь за имидж. Мама несколько раз сетовала на то, как он похудел, но не спрашивала причин, а Джейс предпочитал пока что не вспоминать, как месяцы напролет питался одним только сырым мясом пещерной живности. Зато у мамы получилось сотворить маленькое чудо – на домашней стряпне кожа Виктора понемногу перестала быть настолько алебастрово-бледной, а кожа на высоких скулах уже не так сильно обтягивала кости черепа. Джейс знал, что должен Виктору как минимум один серьезный разговор, но все медлил, ожидал чего-то и сам не знал, чего. Возможно, уверенности в том, что он не развалится на части, стоит только заговорить о важном. Взгляды Виктора на себе Джейс ловил достаточно часто, долгие, тяжеловатые. Виктор не избегал прикосновений, но и не инициировал их, и между ними установилось заново, собралось, как часовой механизм по шестеренке, подобие былого доверия. Если бы Виктор не был так замкнут после возвращения, возможно, Джейс попытался бы заговорить. Но он боялся наткнуться на стену, защитную реакцию, отторжение, потому что еще слишком жива была память о холодных, отстраненных словах и полном боли предательства взгляде. Наши пути давно разошлись, Джейс. Вместе нас держала только привязанность. Привязанность не описывала в полной мере то, что бушевало у Джейса в груди. Каким же он был идиотом. На новости о предполагаемом отъезде мама отреагировала спокойно, лишь погрустнела одними глазами. Ей тоже было тяжело – эти недели вместе никак не компенсировали едва ли не года порознь, и Джейс это понимал. Маме нужно было рассказать обо всем, что произошло, Джейс мысленно готовил себя к этому, но все никак не мог собраться, пока однажды вечером, когда Виктор по обыкновению рано ушел спать, мама не поставила перед собой решительно чашку и не заглянула, как ему показалось, в самую душу. Эту самую душу Джейс вывернул наизнанку, пока говорил так долго, что охрип. Так мама узнала обо всем с самого начала, обо всей этой безжалостной мясорубке, в которой их без передышки перемалывало с того самого момента, как ракета Джинкс врезалась в башню Совета. О том, что Джейс эгоистично спас Виктора вместо того, чтобы уничтожить хекс-ядро. О том, как он провалился на дно сгнившего до основания города в параллельной реальности. О том, как своими руками оставил дыру в груди Виктора, и как балансировал на грани реальности и безумия, ведомый совершенно невозможной целью Виктора же и спасти. Под конец рассказа мама держала его за руки, а по щекам у нее безмолвно катились слезы, падая в чашку и на столешницу рядом. – Ты спас его, сынок, – шепнула она, когда Джейс охрип окончательно, а удавка вины на горле сомкнулась пуще прежнего. – Теперь будь с ним, поговори, когда оба будете готовы. А время сделает все остальное. Джейс только и смог, что кивнуть. Спустя еще десять дней мама принесла билеты на поезд, связку ключей и увесистую сумку с деньгами. В ответ на удивленный взгляд Виктора пояснила: – Если вдруг захотите, то за городом у моей подруги есть дом, который она любезно предоставила в мое – ваше – распоряжение. Конечно, ничего роскошного, да и дом достаточно старый, но я была там, давно, правда, – она положила ключи на комод, накрыла рукой. – Как мне кажется, свежий воздух и немного солнца пойдет на пользу вам обоим. Вопрос Джейс задал Виктору без слов, одним только взглядом. И впервые за долгое время увидел в его глазах – снова золотистых, без примеси магии – четко оформившийся утвердительный ответ. Поезд за город ходил раз в три дня. *** – Джейс, – зовут с первого этажа, и он отрывается от работы над окуляром, тяжело спускается по достаточно отвесной лестнице – единственному минусу их дома. Виктор находится в ванной, одной рукой оттягивает прядь отросших волос, другой держит ножницы. Ловит взгляд Джейса в зеркале, опускает руку. – Поможешь? На затылке неудобно. Хочется возразить, что и с длинными, светлыми на концах волосами Виктор выглядит прекрасно, но Джейс вспоминает, что недавно проиграл в словесной перепалке насчет бороды, которую все-таки было решено оставить под одобрение Виктора – тому нравится – и со вздохом берется за ножницы, подтянув ногой табурет. Под мерные щелчки пряди волос падают на подложенное полотенце, пока Виктор расслабленно сидит, прикрыв глаза. К своему удовольствию Джейс отмечает, что получается куда ровнее, чем в прошлый раз. Поначалу и он сам, и Виктор несколько недель ходили с торчащими во все стороны, косо остриженными волосами, так как ни один из них не умел этого делать правильно. Закончив, он смахивает с оголенной теперь шеи прилипшие волоски, наклонившись, касается губами под линией роста волос. – Готово, – сообщает негромко и улыбается себе под нос, видя целую россыпь мурашек, что разбегаются по коже. Виктор довольно хмыкает, чуть наклоняет голову, давая прислониться щекой к щеке, и смотрит в зеркало, где они встречаются глазами. Джейс обнимает его поперек груди – на руки тут же ложатся узкие ладони – и который раз рассматривает наизусть изученные родные черты. Темные волосы щекочут скулу чуть ниже глаза; Виктор ложится спиной ему на грудь и невесомо поглаживает сомкнутые запястья. Телескоп уже почти готов – Джейсу удается продраться сквозь мудреные схемы и крепления линз, и ему не терпится вернуться к работе, закончить и вручить подарок, но из объятий его пока не выпускают. Волосы Виктора пахнут домом и совсем чуть-чуть жасмином. Джейс не знал раньше, что домом может стать один человек. Теперь знает. *** На перроне мама прослезилась, и пусть это было ожидаемо, но у Джейса тоже встал ком в горле, да и у Виктора заблестели глаза. С них были взяты многочисленные обещания: регулярно писать, не забывать нормально есть, поддерживать дом в пригодном для жизни состоянии и “не забывать про мать”. Последнее представлялось просто невозможным – только благодаря Ксимене им удалось спокойно покинуть город. Несмотря на то, что у Джейса вещей было мало, а у Виктора их не было почти вовсе, с ними стараниями мамы ехали два набитых под завязку чемодана. Джейс не знал, что там, но послушно загрузил их в багажный отсек, и вот уже меньше часа спустя Виктор задумчиво смотрел в окно, пока поезд мерно покачивался, стуча колесами по рельсам. Виктор смотрел в окно, а Джейс смотрел на Виктора, и в груди горьковато щемило лавиной невысказанных слов. Он почти решился, целых два раза, но сначала помешал кондуктор, постучавшись в дверь купе с проверкой билетов, а затем Виктора будто укачало, и он соскользнул в полудрему. Перед глазами проносились зеленые, заросшие высокой травой поля, а Пилтовер, Заун и отголоски всех неверных решений неумолимо отдалялись, оставаясь лишь призраками на душе. Ехать было не так уж долго, всего несколько часов; Джейс погрузился в книгу, Виктор проспал почти все время. Он все еще был слишком тихим, все еще быстро уставал, но ходил ровнее и только с тростью, не жалуясь на отсутствие ортеза и корсета. Но нога его так и продолжала беспокоить, Джейс замечал иногда. Стоило им сойти с поезда, он взял на себя чемоданы, оставив Виктору небольшую сумку, и огляделся. Сладковатый, землистый запах ударил в нос, но понять, откуда он, удалось лишь когда поезд уехал, поблескивая на солнце округлыми боками. За станцией, насколько хватало взгляда, простирались бескрайние вересковые поля. Виктор будто оживился, поправил сумку, перехватил трость покрепче. Глядя на то, как он прихрамывает, Джейс поклялся себе, что сделает ему ортез – что-то похожее на конструкцию, что держала его ногу одним куском, позволяя ходить почти полноценно. Деревня была маленькая, десятка два жилых построек, здание самоуправления на площади и тот самый дом, который упоминала мама, который красовался чуть поодаль от поселения. Вокруг крыльца колыхалась на ветру высокая, почти до колена, трава, окна были зашторены, но снаружи стены выглядели опрятно, пусть двор и зарос. Джейс опустил чемоданы на крыльцо, покопался в карманах в поисках ключей и открыл дверь. Та громко скрипнула – надо смазать петли – но пустила их внутрь. Что творилось в голове у Виктора, Джейс не знал, но в глазах его увидел знакомый любопытный блеск, который разгорался все ярче, пока Виктор передвигался по дому, открывал ставни, заглядывал в шкафчики, надолго застыл у книжной полки. Как выяснится позже, один из чемоданов был забит книгами почти под завязку заботливыми мамиными руками, и Виктор бережно разложил их по небольшой, но уютной гостиной, где ноги утопали в ворсистых коврах. Тем же вечером Виктор впервые ушел куда-то в поля один – но хотя бы предупредил об этом. Не то чтобы это помогло; этот растянувшийся на световые годы час Джейс мерил шагами дом, хватался то за одно, то за другое, но не мог ни на чем сосредоточиться, потому что в голове мысли ворочались одна тяжелее другой, давили неопределенностью. А что, если Виктор жалеет о том, что они уехали, но не говорит об этом. А что, если он уже на поезде куда-то далеко. А что, если он специально ушел один, желая сотворить нечто, о чем Джейс даже подумать боялся? “А что, если?..” давили на сознание одно за другим, одно хуже другого, и когда Джейс услышал, как скрипнула входная дверь, он бросился в коридор буквально бегом. Виктор стоял в дверях, на плече у него висела сумка, а перехваченные лентой волосы – мамина забота не прошла даром – чуть блестели от вечерней росы. Затравленный взгляд Джейса Виктор поймал своим, чуть приподнял брови в недоумении, когда Джейс застыл в шаге от него, задыхаясь на ровном месте. Протянул руку, но вместо того, чтобы положить на плечо, где было безопасно, сделал крошечное поползновение вперед – ладонь легла на основание шеи, большой палец ощутил биение пульса за ухом. Тут же следом всколыхнулся страх, плеснулся о грудину изнутри. Оттолкнет же, подумал в панике Джейс. Но Виктор не оттолкнул. Положил свою руку, прохладную и чуть влажную, на запястье, чуть нахмурился. – Что случилось? На тебе лица нет. Ты. Только на это Джейса бы хватило, но слова встали вдруг поперек горла, и он лишь помотал головой, убирая руку. Виктор постоял еще немного, не отводя глаз, но затем вздохнул и прошел на кухню. Из его сумки пахнуло свежесрезанной мятой. Где Виктор нашел мяту, осталось для Джейса загадкой, но прилипшая трава и мокрые сапоги красноречиво говорили о том, что забрался он далеко в поля. Да и чай из нее был вкусным, пусть Джейс и обжег язык, хлебнув слишком рано. Взгляд у Виктора сделался менее отрешенным, он будто начал сосредотачиваться на том, что видел вокруг, не смотря больше так пристально вовнутрь себя. Одну двуспальную кровать на втором этаже Джейс без слов отдал Виктору, поселившись на диване в гостиной. У дивана был плюс – не приходилось ходить вниз за книгами, полка была совсем рядом, только руку протяни – и Джейс читал ночами при желтом свете лампы, когда не мог спать, вслушиваясь напряженно в тишину в доме. В одну из таких ночей он, по-видимому, соскользнул в сон за книгой, потому что лампа горела, когда он открыл глаза — а у выхода на террасу застыл Виктор, от стука трости которого Джейс и проснулся. Неяркое освещение ложилось на скуластое лицо контрастными тенями, подчеркивало высокие скулы и круги под глазами, которые все никак не хотели исчезать полностью, как бы Виктор долго не спал. – Прости, – уронил он в тишине, глядя на Джейса. – Все в порядке? – хрипло и невпопад ответил вопросом Джейс, потер ладонью лицо. Глаза болели от света. Подумав немного, Виктор кивнул – взгляд у него был совершенно нечитаемый, и Джейсу на секунду показалось, что глаза его отражают рассеянный свет, как у животного в темноте. Но Виктор моргнул, наваждение спало, и он повернулся лицом к дверям на террасе, уставился куда-то в темноту, где серебрился подсвеченный луной вереск. Покачнулся на пятках, словно хотел уйти, и Джейс рефлекторно открыл рот, остановил его словами на половине шага. – Почему не спишь? – вышло глуповато. Не то чтобы Виктор когда-либо отличался здоровым режимом сна, впрочем, как и он сам, но ничего лучше Джейс не придумал, потому что вопрос сорвался сам собой, подстегнутый хлестким желанием не отпускать. – Не хочу, – уронил Виктор, покачал головой. Распущенные волосы рассыпались по худым плечам, упали на глаза. Джейс сжал край пледа в ладони, давя желание подойти и поправить их, отвести с лица. – Сделать чай? – Не надо, спасибо. Прости, что разбудил, – и Виктор все же вышел из комнаты, трость застучала по террасе, скрипнуло под весом тела плетеное кресло. Джейс выпутался из одеяла, похромал упрямо на кухню – надевать ортез не хотелось. Поставил чайник, подождал немного, бросил в чашки несколько листков мяты, которую Виктор пучками сушил на полотенцах. Немного горячей жидкости пролилось на руки, но он донес чашки до террасы, даже не расплескав особо. Виктор сидел с подушкой под спиной, подтянув здоровую ногу к груди – при виде Джейса словно вынырнул из мыслей. Принял протянутый чай с благодарным кивком, не стал возражать, когда Джейс сел в соседнее кресло, вдохнул ночную прохладу. В чернильной синеве неба сияли звезды, отражаясь крошечными галактиками в глазах Виктора. Хотелось что-то сказать, но сонные мысли роились уж слишком беспорядочно. Джейс тронул ручку на чашке, посмотрел искоса на бледные руки рядом, которые будто светились в лунном свете. – Я не знаю, что делать дальше, – вдруг глухо сказал Виктор, глядя прямо перед собой. К чаю он так и не притронулся, держал обеими руками глиняные бока чашки. Джейс замер; в груди кольнуло отголоском чужой боли, умножилось на безнадежность в мягком голосе. Он тоже не знал, и пусть апатия понемногу отступала под ветрами в полях, вытеснялась из груди запахом вереска и осознанием, что Виктор здесь, рядом – но замест себя она оставляла глубокую дыру, которую Джейс не знал, чем заполнить. – Я тоже, – честно признался он. И решился на еще одно признание. – Но я рад, что ты здесь. Руку Джейс протянул, подстегнутый непонятной ему совокупностью из этой тишины, негромких слов в ней и веса признания Виктора. Сверкнули внимательным взглядом золотые глаза – и Виктор сжал его пальцы в своих. *** Маленькая отвертка чуть скользит во взмокших от духоты пальцах, и Джейс чертыхается себе под нос, наклонившись ниже. Поясница натягивается – он не настолько гибкий, чтобы сложиться пополам в попытках дотянуться до крепления на голени. Несколько минут назад там вылетела фланцевая гайка, и Джейс раз за разом промахивается мимо крестовины на болте, чтобы прикрутить ее наконец обратно. Согнуть ногу не выйдет, иначе вылетит вся деталь из-за чертовой гайки, а снимать ортез с его ремешками и креплениями ему попросту лень. Выдохнув, Джейс берет отвертку покрепче и снова прицеливается. Не попадает. Он уже расстегивает ремни на бедре, пожелав мысленно и ортезу, и сломанной ноге, и гайке провалиться сквозь землю, когда на диван рядом опускается Виктор, которого страдания Джейса очевидно забавляют. – Помочь? – спрашивает почти невинно, глядя на чужой взмокший лоб. Вместо ответа Джейс молча протягивает ему отвертку – разберется, что крутить – и откидывается было на спинку дивана, как снова слышит тонкий, раздражающий скрип при движении рядом. Он ведь так и не подкрутил на ортезе Виктора эту расхлябанную деталь, забыл под ворохом домашних дел. – Подними ногу, — просит Джейс, садясь поудобнее. Виктор сверкает вопросом в глазах, затем опускает взгляд на скрипящий ортез и отмахивается. – Пустяки. Мне не мешает. – Мне мешает, – подчеркивает Джейс, смягчая ворчливый тон осторожными прикосновениями. Делает все сам, приподнимает больную ногу Виктора и укладывает себе на правое колено, пока Виктор занимается тем же самым, невесомо проходясь пальцами по голени. Они сидят валетом друг напротив друга, аккуратно занимаясь починкой, и Джейс с легкостью находит место, где крепление болтается в пазу, вгоняет его поглубже, затягивает шурупы. Берет Виктора за лодыжку, двигает из стороны в сторону и удовлетворенно опускает обратно, удостоверившись, что надоедливого скрипа как не бывало. Со своей стороны Виктор в несколько быстрых движений возвращает гайку на место, закручивает ее и откладывает отвертку. Засмотревшись на ловкие, до автоматизма доведенные движения рук, Джейс пропускает момент, когда взгляд Виктора почти ощутимо гладит его по лицу. Улыбается, поймав его. – Спасибо. – Люблю тебя, – просто отвечает Виктор, и от простых, естественных как дыхание, слов у Джейса перехватывает дыхание. Он никогда не привыкнет к этому. Не захочет привыкать, потому что каждое люблю, сказанное губами Виктора, действует как теплая волна по всему телу. Он просовывает пальцы между стальными пластинами, которыми соединяются части ортеза на чужой ноге, и гладит обтянутую брючиной ногу. Ту, которую Виктор так долго считал постыдным увечьем. Виктор прекрасен. Весь, с головы до кончиков пальцев, и если у Джейса уйдет целая жизнь на то, чтобы убедить его в этом, то пускай. *** Дни потянулись ровной чередой, перемежаемые редкими, но сильными ливнями, пока они мало-помалу обживали дом, который с самого начала ощущался своим. Для Джейса, по крайней мере. Но Виктор, пусть и не говорил об этом, выражал собственничество в другом – по комнатам лежали книги, его заметки, он оборудовал себе небольшой кабинет в пристройке и пропадал там подолгу, пока Джейс методично выкладывал во дворе из камней очаг для будущей кузницы. Это маленькое, накрытое тентом место не шло ни в какое сравнение с огромной кузницей, которая была у него в Пилтовере – и все же ощущалось куда лучше. Джейс всегда любил работать руками, этот труд развеивал мысли, очищал душу. Временами он отрывался от стройки, лишь вымокнув под очередным ливнем насквозь. Временами за ним приходил Виктор, протягивая старомодный зонт. После того, как Джейс вслух сказал о том, что не имеет ни малейшего понятия, что делать дальше, напряжение между ними будто бы спало – едва ощутимо, но он чувствовал это словно нитью паутины на коже, невидимой, но осязаемой. Дышать стало легче. Кузница была уже почти готова, и Джейс строил планы первым делом смастерить два ортеза – обновить свой, который с местными дождями не справлялся с болью в костях, и сделать новый для Виктора, который в плохие дни хромал даже с тростью и терпел боль, хоть и молчал упрямо. Тот день был одним из таких – лило не переставая с самого утра. Тугие струи дождя колотились в окна с такой силой, что стекла едва ли не дребезжали; Джейс жался спиной к дивану и все тер ногу, которая ныла нещадно, вгрызаясь тупыми клыками боли от колена вниз, до самых пальцев. Виктор был бледен и дышал часто, неглубоко. У него тоже что-то болело, скорее всего тревожило колено, или спина жаловалась на долгие часы, проведенные за рабочим столом в его обычной согнутой позе. Книга подрагивала в пальцах, рядом остывал нетронутый чай с шиповником, который, как Джейс выяснил недавно, должен был снимать боль. Наверху в чемоданах покоились лекарства, круглые таблетки и ампулы со шприцами, но к ним Виктор решил прибегать только в крайних случаях, а этот, по его мнению, таковым не являлся. Джейс выругался себе под нос, когда сверху громыхнуло, и со стоном откинул голову на спинку дивана. Опять землю вокруг дома размоет в кашу, и придется прилагать все усилия, чтобы не растянуться в грязи, пока не высохнет, а ему как назло надо было в деревню – еда неумолимо заканчивалась. – Чертов дождь, – пробормотал Джейс, растирая колено. Выбитое при падении, оно срослось как-то неправильно, и пусть ортез надежно держал сустав на месте, ныло оно противно, хуже зубной боли. Резкий, свистящий вдох выдернул его из мыслей; он взглянул искоса на Виктора, который отложил раскрытую книгу обложкой вверх и прикрыл глаза трепещущими веками. Ему было больнее, пусть он и жил с болью дольше, и Джейс неосознанно потянулся к нему, тронул за плечом. – Принести лекарства? – Все в порядке, – процедил Виктор сквозь зубы, не открывая глаз. Джейс не согласился, упрямо сказал: – Я же вижу, что тебе больно. Сейчас принесу, подожди, – но не успел и встать с дивана, как в запястье впились, чуть ли не ужалили тонкие пальцы, сжались сильнее. Виктор распахнул глаза, неожиданно-зло прошипел: – Я сказал, все в порядке. Не надо носиться со мной, Джейс, – и добавил с расстановкой. – Я не стеклянный. Возмущение вскипело, смешалось с болью. Джейс посмотрел на чужие ногти, которые впивались в кожу на руке, и покачал головой. – Я не ношусь с тобой, а предлагаю помощь. – А я ее не прошу! – отрывисто бросил Виктор, отвернулся. Смешок с его губ сорвался резкий, лающий и горький. – И ты носишься. Носился с того самого дня, как аркейн выплюнул нас обратно в реальность, и продолжаешь это делать, а я никак не могу понять, зачем. Почему, Джейс? Почему ты не с матерью в Пилтовере, а со мной в этой глуши, почему ты делаешь вид, что заботишься обо мне, хотя абсолютно не обязан этого делать? – голос его сорвался, Виктор опустил голову, вперил взгляд в свои колени. – Если оставить меня и вернуться к нормальной жизни тебе мешает какой-то внутренний кодекс чести, то избавь меня от своей жалости. Или ответь мне уже наконец, почему? – Неужели ты не понимаешь? – едкая горечь растеклась по языку. Комната расплывалась перед глазами, Джейс выхватывал только отдельные пятна, как заплатки на реальности – тонкая пленка на поверхности чая, пыль на полке, забытая отвертка. Тяжело дыша, Виктор наклонил голову, уколол тоскливым и язвительным одновременно: – Уж потрудись объяснить, потому что никак не могу понять. – Да потому, что я люблю тебя! – выкрикнул Джейс в ответ и тут же осекся, испугавшись своих слов. Но это была правда, его собственная правда, в сравнение с которой не шли никакие обещания, данные магу, не шло ничего из того, что он делал и говорил в этой жизни. Любит, любил, только идиотом был слишком большим, чтобы сказать это раньше и хотя бы попытаться предотвратить все те ужасы, которые последовали после взрыва в зале Совета и преследовали его ночами до сих пор. Вскинувшись, Виктор обжег его острым взглядом; золото радужки стыло вокруг зрачка, темнело, отчего глаза его казались почти бездонными, и Джейса обдало холодом. Стылый страх змеей свернулся вокруг сердца, напитавшись моментально непрошеными мыслями, которые тут же закрутились вихрем сомнений: а что, если слишком рано, а что, если он оскорбил Виктора, а что, если… На взаимность Джейс не то что надеялся, он даже помыслить об этом не мог. Но упрямо не отвел глаз, удержав зрительный контакт, когда Виктор медленно, неверяще выдохнул: – Ты… что? Вот он, его приговор, его шаг в пропасть, его шанс все исправить – или разрушить окончательно. Джейс набрал воздуха и упрямо повторил, уже спокойнее: – Потому, что я тебя люблю. Уже давно. И жалею только о том, что не сказал тебе этого раньше. Он ожидал как минимум холодного, оскорбленного взгляда, пощечины, чего угодно. Вместо этого он ощутил, как разжались потеплевшие от его кожи пальцы на запястье, когда Виктор убрал руку и вернул ее на колени. – Давно?.. – прозвучало в контраст предыдущим его обвиняющим вопросам тихо-тихо, едва ли не движением губ. Джейс кивнул, решил идти до конца. Если понадобится, он просто встанет и уйдет в дождь, доберется до перрона, сядет на поезд и не вернется – и пусть все нутро кричало истошно о том, что его место здесь, рядом с Виктором – если Виктор скажет хоть намеком, хоть взглядом, что не хочет видеть Джейса, он развернется и пойдет. – Когда я ушел в Заун? – лицо Виктора застыло, нечитаемое. Джейс отрицательно покачал головой. Раньше, куда раньше, когда-то в один из длинных вечеров, когда рабочие чертежи плыли перед глазами от недосыпа, и он украдкой любовался Виктором, который горел работой, горел своей целью помочь людям с помощью хекстека, сияя ярче любого золота. Молчание затянулось. В тишине слышно было только тяжелое, неглубокое дыхание Виктора да бешеный стук дождя в окна. Джейс прикрыл глаза и отдался на произвол судьбы – на душе все равно стало легче, стоило сказать о чувствах вслух. Он сидел, не шевелясь, пока не почувствовал на щеке прохладные подушечки пальцев, а рядом – тепло чужого тела. Когда лба осторожно коснулись сухие губы, Джейс перестал дышать. Дыхание отошло на второй план как нечто несущественное, и сердце колотилось где-то в горле, а сознание металось, не веря, упорно твердило, что ему мерещится. – Посмотри на меня, – услышал он тихий-тихий шепот у самого уха, ощутил горячее дыхание на коже и повиновался – как мог не?.. Виктор сидел вплотную и смотрел серьезно, даже слишком. Джейс потерялся в его глазах, заглядевшись было на родинку над изгибом губ. – Это правда? – едва слышно спросил Виктор. Джейс подавил желание накрыть его руку своей, хотя бы податься щекой под прикосновение, но побоялся спугнуть. Вместо этого ответил так же тихо: – Правда. И я тебя не оставлю, никогда, пока буду жив. Или пока ты сам меня не прогонишь. – Ты… – их дыхание смешалось, когда с губ Виктор неожиданно сорвался смешок. Набравшись смелости, Джейс медленно поднял руку и коснулся его скулы, погладил с крошечной толикой той бесконечной нежности, которая бушевала в груди и неслась по венам, подгоняемая частыми ударами сердца. Виктор улыбнулся – широко, открыто, будто осветил всю комнату вопреки серому небу за окном. И поцеловал его. *** Телескоп Джейс заворачивает в мешковину и укладывает в коробку, чтобы вручить ее чуть позже. Ему не нужен повод, но так совпало, что сегодня ровно год с того дня, как Виктор впервые поцеловал его после неловкого признания в любви. И больше года с того дня, как они впервые переступили порог этого дома, который теперь по праву принадлежит им – с помощью мамы удалось связаться с хозяйкой и выкупить постройку фактически за бесценок. Аномалия, аркейн, война – все осталось позади. Джейс берет со стола небольшую коробочку, которую самолично обшил бархатом, и кладет в коробку рядом с телескопом. Виктор говорил, что сегодня будет ясная ночь, а значит, он вполне сможет сделать Виктору предложение под теми самыми звездами, под которыми впервые ощутил себя свободным.