Свет во тьме

      — Ну почему?! Ответь, блять!              Голос Хёнджина разрывался, как гнилая ткань, захлебнувшись в хриплой ярости. Истерика грызла его уже два часа… или два года, кто теперь считал? Верёвки впивались в запястья, сочилась кровь, смешиваясь с потом и слюной. Он даже не почувствовал, как зубы пробили губу насквозь. Взгляд, мутный от боли и ненависти, прожигал Минхо насквозь:              — Ты знал, что так будет. Ты должен был знать.              Тишина.              — Какого чёрта мы ему поверили?              Вопрос провалился в тишину, как камень в бездонный колодец.              Минхо не ответил. Его пальцы онемели, но под кожей ещё тлело что-то тёплое и липкое — то ли от верёвок, то ли от воспоминаний. О тех нежных руках. О том смехе, который теперь казался ядовитым. О том, как он прижимал ладонь к его груди тогда, в темноте, и прошептал:              «Положись на меня».              За стенами скрипело железо. Может, буря, а может, оно уже близко.              — Лучше бы я и дальше просто убивал ходячие трупы и пил дрянной самогон Сынмина! — Хёнджин дёрнулся так, что верёвка впилась в кость.              Минхо усмехнулся. «Врёшь», — подумал он. Потому что помнил, как Хёнджин смотрел на него в последнюю ночь с тем же немым обожанием, с каким смотрел когда-то на самого Ли.              Перед глазами снова всплыло его лицо: бледные белоснежные ресницы, шрам на шее, который он трогал, когда нервничал. Предатель? Или это они первыми стали ножом в его спине?              Мужчина закрыл глаза с протяжным выдохом.              Если он войдёт сейчас… Минхо сам не знает, начнёт проклинать или бросится в ноги, как верный пёс, жаждущий ласки.              Если достанет очередной шприц… попытается ли он увернуться?              Если убьёт... Что с того?              Минхо усмехнулся. В конце концов он уже мёртв. Они все мертвы.