Копенгаген, если смотреть на него с высоты

      Глаза Эрика были очень чистыми и очень серыми — подстать сентябрьскому небу Копенгагена над головами. Когда Рудольф встречался с их нежным и грустным, как цветы в вечернем парке, взглядом, ему казалось, что он задерживает дыхание перед глубоким, утягивающим вниз нырком. В детстве Руди не очень любил плавать, но теперь, видимо, придётся изменить этой привычке.        Ему нравилось выходить вместе с Эриком из театра и, стоя под козырьком, проверять, не накрапывает ли дождь. Пока Брун зажигал сигарету и его ресницы подрагивали у поднесённой к самому лицу зажигалки, он любовался им и его забавной сосредоточенностью. С какой-то похожей бытовой внимательностью датчанин отрабатывал бесконечные алясгоны и пируэты в репетиционном зале, поправляя трико или повязку на волосы — сначала это, потом так, а затем вот так. Размеренно, аккуратно и по пунктам.        От этой размеренности у Руди, по-честному говоря, уже начинало сводить скулы, и татарская нетерпимость грозилась выплеснуться с пугающей силой упрямства. Смеясь рядом с Эриком в баре, Нуреев неспешно потягивал пиво, которое, если уж совсем честно, не очень-то и любил и поэтому больше налегал на фисташки, и думал, что вот оно, вот, наконец, они так близки, что можно ткнуться носом в нежную бледность, называемую шеей, можно запустить пальцы в мягкую, светло-русую копну волос, можно позволить-таки себе этот нырок, набравшись смелости. Смелости этой у него было столько, что на весь ебучий Копенгаген хватит, и каждая новая выпитая пинта её тоже не уменьшала.        Руди было хорошо с ним — и этому хорошо он пока не спешил давать названий. Хорошо было смотреть на капельки влаги, выступившие на запотевшем от холода стекле и теперь стекавшие по указательному пальцу Эрика, как проклятие по горлу. Хорошо было ловить его взгляд на своей шее и своих губах, наклоняться ближе, чтобы расслышать слова в шуме переполненного людьми бара, и чувствовать его запах — запах сигарет, горьковато сладких духов, отдающих жасмином, пива и чего-то ещё, что смешивалось в неразличимую, густую дымку прекрасного. Руди, кажется, спросил, каким парфюмом он пользуется, потому что Эрик начал рассказывать про опыт парижских бутиков и магазинов. Они флиртовали друг с другом как сумасшедшие и, хотя и периодически натыкались на преграды в виде внезапного смущения, явно заплыли слишком далеко за буйки, чтобы вспоминать о мерах предосторожности.        Меры предосторожности Руди, по своему собственному выражению, в рот ебал. Он был так бесшабашно, так безудержно влюблён, что даже и не думал об отказе, когда предлагал Эрику подняться в его номер. И тут — словно звонкая пощёчина — неизгладимо вежливое «мне завтра рано вставать». Эрик кривит тонкие губы в извиняющийся улыбке, подпирает плечом остатки собственной гордости.        Руди, кажется, даже отпрянул. Свежесть мягкого сентябрьского вечера отрицательного ответа не подразумевала ни при каком раскладе. Брун, конечно, аристократичен и в известной степени старомоден, но не до такой же степени.        — Мы можем… просто лечь спать, — последняя, до ничтожного жалкая попытка заманить датского принца в звериное логово повисла в воздухе. Руди даже руку к Эрику потянул, но тут же одёрнул сам себя. Гордость и самолюбие вступили в неравную схватку с опаляющей спичкой желания.        Если бы он хотел трахнуться, всё было бы куда проще. Но как бы парадоксально это не звучало, секса ему не хотелось — ему хотелось Эрика. Отдаться ему, принадлежать ему, быть с ним в самых разных, в том числе и в самых неприличных значениях этого слова. Решить эту проблему мог бы только упрямый датчанин, горделиво возвышающийся над простым человеческим чувством возбуждения. Его глубокий завораживающий взгляд был извиняющимся, но непоколебимым, и пальцы, поправляющие пальто, не обещали никаких ласк, оставаясь равнодушными к разгорающемуся костру желаний.        — Не думаю, что это хорошая идея, — сказал он и мягко улыбнулся, заставив обиду внутри Рудольфа чуть дрогнуть, — Не хочу стеснять тебя. Да и от моего отеля поближе к театру.        Всё это, конечно, звучало как жалкие отговорки, но глядя в бесконечные глаза, обещающие наступление осенних сумерек, Руди хотелось поверить даже в самую наглую ложь. Терпимее от этого боль, однако, не становилась: его отвергали — кажется, впервые за двадцатитрёхлетнюю жизнь.        Он сделал вид, будто ему всё равно, просто пожал плечами. Свет из окон отеля спадал на их лица, и глаза Эрика, мягкие, как букет лилий в руках Альберта, казались почти ненастоящими.        — Давай постараемся в другой раз, — датчанин снова улыбнулся, на этот раз устало и нервно. На мгновение Руди засомневался, что эти губы вообще кого-либо когда-нибудь целовали — столь сказочно тонкими и недоступными они казались.       — Да, наверное. Давай, — спрятать обиду не получилось, — Если тебе не надо будет опять рано вставать. А тебе, конечно же, надо будет.       Что-то, похожее на вину, снова промелькнуло в бережной красоте лица напротив.        — Ну тогда спокойной ночи, Руди, — он обещал украсть его сон, раствориться в ночной темноте.        — Спокойной ночи, Эрик, — он качал головой, сожалея об их общей ошибке.        Заходя в отель, Рудольф приказал себе не оборачиваться назад.        Пока кабина лифта медленно ползла вверх, он думал, что, возможно, Эрик и правда слишком устал. Затем, раздражённо пихая ключ в замочную скважину, пытался убедить себя, что так, действительно, даже лучше. Эрик ведь не дурак. Причин, почему так действительно даже лучше, он, однако, придумать не смог и, упав на кровать, переключился на милосердие — наверное, Эрик просто стесняется, может, он сейчас чем-то болеет или типа того… Но увы! — это тоже не помогало. Обида и непонимание стремительно брали верх. Руди заплакал.        В ту ночь он так и не смог заснуть, неустанно возвращаясь мыслями к рукам Эрика — рукава дорогушей белоснежной рубашки закатаны до локтя, пальцы настукивают финальную коду из «Дон Кихота», и они оба бессознательно начинают подпевать, улыбаясь друг другу. Брун говорит ему что-то, его голос, мягкий и глубокий, вкрадчивый и спокойный, поднимает в воздух пылинки с глади сдержанности, оседает на сердце Руди сладостно-тягучим трепетом. Он отводит взгляд, закуривает, пожимает плечами… Он совершен как только может быть совершенен мужчина, но сам этого почему-то не понимает.       Руди любил мальчиков и не любил девочек — это он уже вполне успел если не осознать, то хотя бы проверить на практике. Но он впервые настолько хотел какого-то конкретного парня, впервые был так обескуражен этой тягой, так одержим. В высокой, почти опасно загадочной и тихой фигуре датского принца пряталась красота как она есть — непостижимая, неуловимая, но внезапно сошедшая на землю и открывшаяся вот так нежданно, в шагах по паркету репетиционного зала или в морщинках на высоком лбу, в задумчивом трении переносицы или протирании полотенцем мокрого от пота лица. И уж конечно он самый лучший любовник — Руди ни секунду не сомневался в этом, представляя, как наяву, чужой член, предэякулят сочится из него густыми холодными каплями, Эрик придвигается ближе, лаская ладонью его бедро…       Он не смотрел на часы, когда внезапно обнаружил себя немного вспотевшим и до изнеможения возбуждённым. Повертевшись ещё немного в постели, он наконец встал, плеснул в стакан воды из графина, подошёл к окну и, откинув шторы, выглянул на улицу. Оттуда тянуло обнадёживающей прохладой, таинственной, пьянящей темнотой, слишком красивой, чтобы быть настоящей. Ночь в Копенгагене была тихой, щедрой и ласковой, с приятным отзвуком томного обещания. Руди постоял так ещё немного и начал торопливо одеваться, не включая верхний свет. Ему хотелось на воздух.        Не успел он выйти из отеля, как на него обрушился трепет безобидного волнения, такой, какой испытываешь в ожидании подарка. По-кошачьи изворотливой тенью его фигура проплыла мимо пристального взгляда Кристиана Пятого, свернула на Вингордстреде, оттуда на Дубенсграде, мимо тёмных, пустых витрин кофейных и магазинов. Руди улыбнулся, когда подумал, что их покинули навсегда. В этот момент ему казалось, что он один не спит в этом тихом городе — он и ещё несколько прохожих, сонных или пьяных, одиноких или разбившихся на компании, но в любом случае таких редких, что они больше походили на призраки или обрывки чьего-то сна, чем на реальность.        Он попетлял ещё немного на маленьких чистых улочках, зашёл в один-единственный из попадавшихся ему круглосуточный магазин, где усталый мужчина-мигрант не заметил его смешного акцента, пока он покупал бутылку воды и пачку солёной соломки, и как-то случайно, окончательно потеряв счёт времени, оказался у церкви Хольмена. Там он забрался с ногами на скамейку, оглядел пугающе-тёмное величие старины и вдруг обнаружил, что думает об Эрике.        Он думал о нём, как думают о погоде — просто, ясно и вполне осознавая. Эрик был явлением его жизни и его души, новым и потому пока не понятным, но крепким и правильным, происходящим самовольно и просто потому что. Ему казалось, он случайно, сам того не подозревая, наткнулся на пазл, которого не хватало для полноты жизни, и теперь ни то с восторженным, ни то с пугливым интересом изучал открывшуюся перед ним картину наконец обретённой истины. Лёгкий ветер нёс с реки запах тины, выхлопов и предвкушения. Руди был счастлив.        Он бросил взгляд на пирс — моторные лодки, пришвартованные там, напоминали ему его самого, готового к будущему, но ждущего своего часа, пока чья-то заботливая рука не развяжет канаты. Всё было правильно и понятно, оставалось только дождаться и рухнуть-таки в жаркие, дорогие объятья. Он будет целовать его губы, его пальцы и даже его живот, он будет целовать всё его существо… Он так хочет этого и так ждёт, что готов подождать и ещё, если только ему пообещают, что он дождётся.       Спать по-прежнему не хотелось, и Руди, поднявшись с места, решительно направился к Королевскому театру — он успеет прогуляться туда и обратно, а потом вернуться в отель и вздремнуть часов пять. Похрустывая соломкой, он снова пошёл по городу, отдаваясь власти чужого самомнения, ничего не боясь и заранее со всем соглашаясь. Ночная прохлада приятно освежала, небо было тёмным и беззвёздным.        Руди хотелось смеяться или плакать, а может, и то, и другое. Соломка закончилась, и он жадно пил воду, остановившись посреди тротуара. Мимо него прошёл парень — он только что распрощался с друзьями у дверей бара и ему тоже не спалось. Так, во всяком случае, он сказал Рудольфу, когда их блуждающие взгляды встретились друг с другом, как слова, составленные кем-то в предложение. Копенгаген тихо посапывал у них под ногами.        Целовать парня было приятно, почти до восторга, и истощённые бессонницей мысли, опьянев, зашатались под натиском мятной физической близости. Он оказался французом, на полголовы выше Руди, а серёжки у него в ушах беззаботно позвякивали в такт размеренным, сильным толчкам. Он был красивым. Смеясь, он запрокидывал голову, обнажая комок острого кадыка, и очаровательно склонял голову к плечу, когда чего-то не понимал, словно щенок. От него пахло сырой травой, вином и неизведанностью, и Руди не стал бы ручаться, но, кажется, он представился, когда они только увидели друг друга.        С ним было по-незамысловатому легко. Пока миндальные глаза бережно снимали с него все запреты, Руди вдруг понял, что ему нравится нравиться — отвечать на вопросы, подставляться под взгляды, смеяться и смешить самому. Ему нравилось принадлежать, не принадлежа, отдаваться весело и в общем-то безучастно, пока лёгкий ветер не стряхнул облака со спрятавшейся за ними луны. Отчётливей, чем что-либо другое, он понимал зыбкость и простоту этих поцелуев, а потому позволял себе вспыхивающий под одеждой жар, дрожь пальцев и широко разведённые ноги. Он был беднее, чем когда-либо раньше, и с наслаждением сытился этой беднотой, утыкаясь лбом в промокшую насквозь простынь.       — Хочешь, я подвезу тебя? — предложил парень ещё одну, пожалуй, последнюю для них услугу, пока они довольно похрустывали тостами на его кухне следующим утром, — Машина не шикарная, предупреждаю. Но хотя бы на ходу, да и из меня неплохой водитель.        — Это было бы уже слишком нагло с моей стороны, но спасибо. Давай ты просто вызовешь мне такси?       — Как скажешь, маленький пришелец.        Рудольф улыбнулся куда-то в горячий чай.       — Вообще-то я старше тебя.       — А, точно, — стул жалобно скрипнул по полу, — Тебе до театра?       — Ага. Спасибо.       — Никаких проблем.       «Никаких проблем», — повторял про себя Руди, пока такси неслышно несло его по ленивому городу, разминающему затёкшие мышцы улиц после крепкого сна. Проблем действительно не было. Был Эрик, маячащий перед глазами, стоило только их закрыть, раздающийся эхом каждого слова, каждого глотка воды. Был он, он один, и он обязательно будет с ним, сегодня или завтра, рано или поздно. Он будет смотреть на него, учиться у него, любоваться им, он нашёл его и теперь не отпустит… Чувство, более древнее, чем память, и более ясное, чем существование жизни, росло и крепло в нём мягко, безболезненно и смело, и слёзы, простые, детские, добрые слёзы, подступали к самым глазам.