Капитан

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈

Холодный ветер гнал последние сухие листья по мокрым трибунам стадиона. Тренировка только что закончилась. Высокая фигура с мокрыми от пота волосами, прилипшими ко лбу, и заляпанной грязью формой тяжело опустилась на скамейку возле раздевалки. Его метла лежала рядом, еще храня тепло полета, тоже покрытая брызгами. Парень обреченно вздохнул и вытер рукавом мантии глаз, пытаясь разглядеть вдалеке приближающийся силуэт в темной одежде. — Кашин, как тебе еще не надоело шары гонять? — Голос разрезал тишину вокруг, резко контрастируя с монотонным шелестом листьев. — Весь стадион уже пустой, а ты все клюшки считаешь? Мило наблюдать, как гриффиндорцы мечутся в предсмертной агонии перед выпуском. Даня, секунду назад спокойно сидевший в гуле мыслей внутри своей головы, казалось, теперь мог попрощаться со своим и без того мнимым спокойствием. Взгляд его, обычно острый и сосредоточенный на поле, сейчас был рассеянно устремлен куда-то вдаль, к темнеющим башням Хогвартса. Мысли крутились вокруг таблицы чемпионата, расписания матчей и последнего, решающего года. — Тебе тараканы голову изнутри опять чешут? — Кашин взглянул на рядом стоявшего слизеринца без особого дружелюбия. Тушенцов, чей язык, по скромному мнению Данилы, работал быстрее мозговых извилин, только усмехнулся ему же в лицо, держа свои руки в карманах дорогой наглаженной мантии. — Чего же так грубо, Данила? — Руслан расплылся в ехидной улыбке, которую Кашин и так лицезрел изо дня в день. — Должно быть, в Гриффиндоре не учат манерам. — Тушенцов, искренне наслаждаясь тем, что Кашин слишком устал для споров, все никак не мог уняться. — Опять гонял свою команду как задроченных гномов? Или просто решил посидеть, полюбоваться на то, как быстро приходит в упадок поле после того, как по нему потоптались гриффиндорские копыта? Даня медленно поднял голову, устало протер ладонью лицо, смахивая капли пота, и встретил насмешливый взгляд Тушенцова. В его зеленых глазах мелькнуло раздражение, но голос прозвучал почти спокойно. — Если тебе так интересно, почему я сижу здесь, а не бегаю по замку в поисках потерянного достоинства Слизерина, то я просто отдыхаю. — Его рыжие пряди слиплись на лбу, а веснушки почти терялись на раскрасневшейся коже. Тушенцов стер с лица ухмылку, теперь даже внешне выражая только раздражение и презрение. — Ты уверен, что они все так же горят желанием победы? Или просто боятся сказать тебе «нет»? — Руслан прищурился, его губы искривились в холодной усмешке. Он медленно обвел взглядом пустующее поле, будто оценивая каждую царапину на трибунах, каждый след от клюшки на траве, прежде чем вернуть внимание к Дане. — Но знаешь, что действительно потеряно? Твой шанс удержать кубок. В этом году Слизерин не намерен давать вам даже призрачного шанса. Особенно с таким мусором вместо метлы. — Руслан оглядел потрёпанную метлу парня с нескрываемым отвращением. Он медленно провел языком по зубам, будто взвешивая ответ. — Так что наслаждайся своим «отдыхом», пока можешь. Скоро тебе придется отдыхать после матча. В больничном крыле. Данила приподнял бровь, даже смахнув со лба свои золотистые волосы, чтобы получше разглядеть самодовольную морду Тушенцова. Хотя лучше бы он этого не делал: и без того достаточно кошмаров насмотрелся. — Ты забавный, Руслан. Поёшь о победе своей безупречной команды, хотя сам-то в этой команде никто. Тебя же не приняли, кажется? — Кашин сузил глаза до щёлочек, хотя змея тут не он. Даня знал, что задевает за живое. — Тебе вообще, наверное, сложно понять – ты же летаешь на том позолоченном бревне, что мамочка купила. Только летаешь максимум на уроке. Да и, будем честны, ты походишь скорее на мешок с картошкой. Тушенцов на секунду замер, сжав кулаки в карманах мантии, а все слова испарились без возможности конденсироваться обратно. Но он быстро собрался. Его раздражал даже сам факт того, что Кашин мог думать в эту сторону. И он бы выпрыгнул из своей кожи от злости, если бы установка «держи лицо перед этим отребьем» не была куда сильнее. — Очень мило, что твой изуродованный бладжерами мозг еще способен успевать заботиться о моём положении. — Руслан развернулся, собираясь уходить, но гордость не позволила ногам двинуться вперёд так быстро. — Седьмой курс, а ты всё ещё цепляешься за школьный кубок, как будто от него зависит твоя ничтожная карьера. — Он не обернулся, стоя лицом к полю, и немного поёжился от того, как содранная кожа на пальце защипала. — И да.. если тебе так важно знать – я добровольно не стал играть. У меня есть дела поважнее, чем гонять за мячиком перед толпой восторженных болванов. — Тогда зачем ты пришел? Усталый голос едва не перебил его. Даня смотрел на напряженные плечи парня, что уже собирался перешагнуть себя и уйти. Он следил, как тот задержался еще на секунду, прежде чем молча и очень быстро исчезнуть, оставляя за собой лишь звенящую тишину. Но Даня знал, что он врёт. Время шло, а мысли Кашина снова и снова возвращались к предстоящему предпоследнему матчу. Он прокручивал в голове стратегии, слабые места соперников, возможные ошибки своей команды. Каждый удар сердца отстукивал бешеный ритм даже тогда, когда он размышлял об игре в особенно долгие ночи без сна. В последние разы он выйдет на это поле капитаном. Последний раз может услышать крики с трибун и счастливые лица команды. В мозгу засела практически маниакальная нужда в победе, будто без неё все, что он делал, было бы бессмысленным. Тушенцов, между тем, часто приходил на тренировки. И сначала это ужасно бесило. Порой до такой степени, что Даня чувствовал, как от раздражения трясется каждый палец по отдельности. Он гнал наблюдателя в шею, но тот всё равно подглядывал из разных мест, так что в конце концов Кашин больше не реагировал. Тренировки шли своим чередом, и со временем Даня старался перестать обращать внимание на одинокую фигуру в зелёных и серебряных тонах, сидящую на трибунах. Тушенцов не кричал, не свистел, не отпускал язвительных комментариев – он просто наблюдал. Иногда с каменным лицом, иногда с лёгкой усмешкой, но всегда молча. Это раздражало. Не то чтобы он мешал: просто сидел, что-то записывал в блокнот или рисовал – Кашин так и не понял. Но сам факт его присутствия будто вносил диссонанс в Данину концентрацию. Как будто где-то на краю сознания постоянно звучал тихий, язвительный смешок, напоминающий: «Ты все равно проиграешь, сколько ни старайся». И самое противное было то, что отчасти Тушенцов прав. Даня действительно зациклился. Но разве это плохо? Разве стремление к победе – слабость? Он стискивал зубы, хватался за метлу и гнал команду еще сильнее, как будто мог выжечь эти мысли физической усталостью. Но они возвращались. Как и Руслан. Снова и снова. Он не мог позволить себе расслабиться ни на секунду – этот год был его последним шансом, финальным аккордом, которым он хотел завершить свою школьную карьеру. Но стоило ему закрыть глаза, как в памяти всплывало высокомерное лицо Тушенцова. Эти холодные, оценивающие взгляды с трибун, которые словно пробовали его на зуб. Он пытался убедить себя, что Руслан просто завидует, что он злится из-за собственной неудачи в квиддиче. Но что-то в этом не сходилось. Если парень действительно был так безразличен, он бы не тратил свое драгоценное время, наблюдая за чужими тренировками. Значит, была другая причина. И эта неизвестность грызла уверенность, как крошечный, но настырный червяк в самом спелом яблоке. Раздражала, как камешек в ботинке. — Не надоело тебе? — Кашин в один вечер уселся рядом на трибуне, когда тренировка закончилась. Голова до сих пор кружила от перегрузки. — Сидишь тут как наседка каждый раз. Хочешь на поле — пни своего капитана. Уж тебя-то взяли бы, учитывая.. — Даня едва слышно усмехнулся, решая не договаривать. Зная положение Тушенцова, того бы на любую позицию сунули, да еще и по голове погладили бы. Тушенцов не сразу ответил. Он сидел, вытянув длинные ноги, пальцы перебирали складки мантии. Его взгляд был прикован к пустому полю, где еще витал золотистый отблеск заката на пожелтевшей траве. Когда он заговорил, голос звучал неожиданно ровно. — Ты ошибаешься, Кашин. — Руслан повернул голову, и в карих глазах мелькнуло что-то тяжелое, чуждое его обычной насмешливой маске. — Меня не взяли бы. Даже если бы я пришел и попросил. Даже если бы «пнул капитана», как ты так поэтично выразился. Он резко встал, мантия взметнулась за ним, но сделал всего пару шагов, будто что-то удерживало его на месте. — И дело не в том, что я не хочу. Хотя, конечно, тебе проще думать, что я просто слишком высокомерен для такого плебейского занятия. — Губы его дрогнули, но улыбка не сложилась. — Но ты прав, мне действительно надоело. Сидеть здесь. Смотреть. Да, играть мне запретили. Врачи, знаешь ли, слишком трепетно относятся к моему здоровью. Но раз уж ты заговорил об этом – может, признаешься, что без моего «вредного» вмешательства твоя команда давно бы расслабилась и проиграла? Я же просто поддерживаю ваш боевой дух. — Врачи? Из-за твоей.. — Даня неопределенно покрутил рукой и сразу же захотел дать себе по лбу. Он даже пропустил слова о команде мимо ушей. Хотя, казалось бы, с чего ему беспокоиться за нежные чувства Тушенцова? Не с чего. Но все равно укололо изнутри. Кашин просто уже не замечал, что Руслан как-то.. отличается. На деле, если подумать, то Даня был уверен, что это всё легко решается зельями или каким-то еще лечением. Но спросить так и не решился. — Полагаю, в Гриффиндоре не проходят медицинскую терминологию? Или ты просто предпочитаешь не забивать голову тем, что не летает и не бьёт по кольцам? — Руслан автоматически нахмурился, смотря на Кашина как на грязь под ногами. — Да, «из-за моей». Ты бы лучше молчал, полудурок, а то я уже сомневаюсь, что твои интеллектуальные способности превышают планку шимпанзе. — Он оперся руками об изгородь, слыша, как Даня выдавал тихое и неуверенное «а разве», но сразу замолкал. Тушенцов почти усмехнулся. — Нет, Кашин, не лечится. Разве что временно подавляется, но тогда я превращаюсь в сонную змею. А это, согласись, не мой стиль. На некоторое время повисла немая тишина. Они оба молчали, и Даня почувствовал, что очень хочет убежать. Такое и раньше случалось при взаимодействии с Русланом или просто при его присутствии, но сейчас Кашин понял, что он, возможно, действительно лучше бы промолчал. Одновременно и свое поведение раздражало, и поведение Тушенцова. Второе явно перевешивало. — Хотя если тебе так хочется помочь.. Можешь передать своему ловцу, чтобы не носился как угорелый – у меня от этого тик в левом глазу. — Руслан первый разрезал тишину, а после его высокий силуэт стал постепенно растворяться вдали...

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈

Квиддичный стадион, залитый золотом закатного солнца, дрожал от рёва трибун. Алое небо пылало над Хогвартсом, будто отражая яростный накал игры. Ветер, пропитанный ароматом скошенной травы и пороховым дымом от взрывных заклинаний болельщиков, кружил в вихре, подхватывая игроков. По краям поля взмывали ввысь три кольца, отполированных до зеркального блеска, – вратарские обручи, немые стражи ворот. Они сверкали под лучами солнца, будто обещая славу тому, кто сумеет пронести сквозь них квоффл. А над ними, в самой вышине, где воздух становился тонким и звонким, носились охотники, стремительно рассекая ветер мётлами, оставляя за собой лишь свист. Кровь гудела в висках, сливаясь с рёвом трибун в единый, оглушительный гул. Воздух, резкий и холодный, обжигал лёгкие. Он хлестал по щекам, будто напоминая: не оступись. Но Даня его почти не чувствовал, только шум в ушах, только дрожание метлы под ладонями. Он парил высоко над полем с лицом, исцарапанным ветром. Впереди – вратарские кольца, их позолота слепила даже сквозь пелену тумана. Всё шло относительно неплохо, сначала даже вровень, лишь на пару очков уступая друг другу. Будто перетягивали канат, отстав на пару шагов. Но эти шаги могли стать решающими, потому Кашин без сомнения ускорялся, пока адреналин долбил в каждой части его тела. Потом боль. Не острая, а глухая, разлитая по всему телу, как тяжёлый свинец под кожей. Осознание произошедшего вступило в голову так резко, что Даня, казалось, лучше умер бы на месте. Бладжер врезался в ребра, и мир взорвался чернотой. Воздух вырвался из лёгких, будто кто-то выдернул пробку. Тело перестало слушаться, пальцы сами разжались, выпуская квоффл. Он улетел вниз, мелькая алой вспышкой на фоне желтого поля. Голова раскалывалась, в висках стучало, а в груди жгучая пустота, будто организм забыл, как наполняться кислородом. Звуки доносились как сквозь воду – крики, топот, чьи-то шаги, звенящие на грани сознания. Кто-то хватает за плечо, но тело не реагирует, оно теперь чужая ноша, неподъёмная и разбитая. Вкус крови на губах. Запах травы, свежей, вытоптанной, смешанной с пылью. Его тело взорвалось каскадом ощущений, на миг выбросив за пределы реальности. Он подвёл их. Из-за своей спешки, из-за того, что рванул вперед, не посмотрев по сторонам. Но он так хотел набрать очки, так хотел доказать, что место капитана дали не зря. Эти мысли последние перед тем, как в светлых глазах окончательно стемнело, смывая все краски перед собой. Больничное крыло тонуло в послеобеденной сонливости. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь высокие окна, казались слишком яркими, слишком назойливыми для Дани. Он лежал неподвижно, уставившись в потолок. Каждая мышца ныла тупой, изматывающей болью, но хуже всего была голова – раскалённая наковальня, по которой кто-то методично колотил изнутри. Повязка на лбу натирала кожу, а воспоминания – о том роковом ударе бладжером, о внезапной темноте, о потере контроля над метлой, о стремительном падении – заставляли его сжимать зубы, вызывая новый приступ тошноты. Глупо. Нелепо. Сбитый как новичок. Он мысленно видел разочарованные лица команды, слышал едва сдерживаемое злорадство Тушенцова. Забавно, что недавно тот шутил про больничное крыло. Он подвёл их всех. И лежит здесь, беспомощный, пока команда, лишённая охотника и капитана, готовится к финальному матчу со Слизерином. Он – последний рубеж обороны – провалил важный, предпоследний матч против Когтеврана. Мысль о разочарованных лицах болельщиков, о сдержанных, но читаемых во взглядах упрёках товарищей по факультету жгла изнутри сильнее, чем ушибленные ребра. Он чувствовал себя не просто раненым, а обнаженным, выставленным на посмешище. Это было хуже любой физической боли. Дверь отворилась с легким скрипом, нарушив гнетущую тишину палаты. Шаги, уверенные и неспешные, приближались к его койке. Даня даже не повернул голову, продолжая изучать трещинку в штукатурке над собой. Он не смотрел на гипс, туго облегающий его ногу от колена до щиколотки, или на поддерживающую повязку на груди. Его взгляд был устремлён в темнеющий потолок, но видел он явно не его. Тушенцов вошел с привычной небрежной грацией, его холодные глаза скользнули по рядам кроватей и остановились на парне. Тот лежал, облокотившись на подушки, правая рука в перевязи, медные вихры волос казались еще более непокорными на белоснежной подушке. Кашин второй раз пожалел, что бладжер не снёс его голову тогда на игре. — Ну что, Кашин? — Голос Руслана был нарочито медлительным, сладковатым, как сироп, но с отчётливой ядовитой ноткой. — Выглядишь потрясающе. Настоящее украшение факультета. Особенно этот гипс. Очень патриотично – красные бинты на белом фоне. — Тушенцов без какой-либо сдержанности или видимости приличия стал разглядывать бледное тело Данилы. — Устроил акробатическое шоу на глазах у всего Хогвартса. Даже без страховки. Очень эффектно. — Если ты пришёл меня добивать, то можешь не утруждаться. Я и без тебя тут справляюсь. — Кашин попытался приподняться, чтобы не выглядеть безвольной куклой в кроватке, но все тело обдало тянущей, тупой болью, и Даня свалился назад, выдыхая. Присутствие слизеринца не делало жизнь краше. Особенно сейчас, когда Даня чувствовал себя калекой, слабаком и полным идиотом, который хотел перещеголять всех вокруг, а в итоге упал мордой в грязь. Тушенцов удивленно вскинул брови, ожидая совсем не этого. Он видел лишь мертвенную бледность и напряжённую линию сжатых губ, чувствовал тяжелое, почти невидимое напряжение, исходящее от неподвижной фигуры. Это молчание, эта гнетущая тишина вместо ожидаемой язвительности его почти разочаровала. Хотя, действительно, куда Даниле сейчас до язви, когда он и пальцем шевельнуть не может. — Не дёргайся, Кашин. — Голос его, хоть и сохранял привычное пренебрежение, звучал чуть резче, почти как приказ. — И без твоих акробатических этюдов здесь хватает зрелищ. — Он вздохнул, отворачиваясь к окну, чтобы, не дай святость, не проникнуться сочувствием. — Говорят, у тебя перелом бедра, три ребра и что-то там еще.. сотрясение? — Руслан махнул рукой, словно отмахиваясь от неприятных подробностей. — В общем, ты – великолепно разобранный механизм, поздравляю. — Спасибо, что оповещаешь. Без тебя я бы не догадался, дружище. — Даня раздражённо фыркнул, едва не закатывая глаза с излишней театральностью. Он лежал тут весь в бинтах до такой степени, что кожа едва выглядывала из-под повязок. — Может, поправишь мне одеялко, раз такой заботливый? Я не дотягиваюсь, а тут духота. — Кашин немного переключился от своих страданий, решая хоть немного развеять разум подстёгиванием Тушенцова. Руслан фыркнул, но неожиданно сделал шаг вперед. Медленными, чуть брезгливыми движениями пальцев он дернул одеяло вверх, натягивая его с преувеличенной аккуратностью, будто поправлял складки на дорогой ткани. — Пожалуйста. — Его голос капал ледяной любезностью. — Не часто выпадает шанс оказать услугу звёздному капитану. Тем более в таком.. уязвимом положении. Дёргаешься ты сильно, кстати. Как пуганый гоблин. — Ты то... Руслан натянул одеяло почти до носа парня и состряпал максимально невинное личико. Чтобы Даня не болтал. А тот действительно прекратил, потому что ему стало невыносимо жарко в и без того душном помещении. Тушенцов же, шагнув в сторону, потянул руку к окну, раскрывая его нараспашку. — Да, мне тоже душновато. Так лучше? — Он сунул руки в карманы, пока Кашин проклинал все живое за то, что дышит одним воздухом с этим парнем. Теперь Даня еще и соплями заболеет, вот потеха будет. Руслан, усмехнувшись его потугам скинуть с себя ткань, что казалась сейчас раз в пять тяжелее, двинулся на выход из палаты. — Ладно, продолжай гипнотизировать потолок. — Парень коснулся дверной ручки, но все же обернулся. — Главное не умри от страданий – твои же выиграли.. Но Слизерин они точно без тебя не вывезут. Так что я бы на твоём месте булки не расслаблял. Даже если они.. помяты. Кашин, слыша это, приподнялся даже через боль, пот и муки, чтобы взглянуть на Тушенцова, у которого дрогнули уголки губ. Тот ушел, а через некоторое время послышался громкий топот шестерых гриффиндорцев под недовольное ворчание целительницы. И Даня, кажется, был уже не так разбит.