В рамках дозволенного

Впервые Инхо ловит себя на мысли, что ему ощутимо приятна компания офицера на третий год в роли Ведущего. Поначалу это не кажется чем-то странным — скорее, даже ожидаемым. Постоянная работа бок о бок служит фундаментом для большого количества общих тем, даже если возможности для их обсуждения нет. Однако, несмотря на годы совместной службы, сдвинуться с мертвой точки им не удается. Они знают имена друг друга, но упорно продолжают использовать звания, даже наедине. Инхо быстро решает, что маски им ни к чему, и так же быстро начинает жалеть об этом. Слишком много человеческого он видит на работе, где изначально надеялся потерять себя полностью и перестать испытывать что-либо. Большие перерывы между сезонами немного спасают, но как только они вновь возвращаются на остров, ситуация обостряется. Офицер будто читает Инхо как открытую книгу, безошибочно ловит каждый взгляд, оказывается рядом именно тогда, когда все мысли стекаются к нему, никогда не спрашивает лишнего. И в этом — странное облегчение. Их тишина не неловкая, наоборот, они привыкают к молчаливой компании друг друга, сделав ее комфортной зоной. Инхо не делает шагов дальше, потому что головой понимает, что это неправильно — запрещено. И в эти самые моменты офицер, кажется, способен читать и мысли, потому что боковым зрением Инхо замечает на его лице дерзкую ухмылку, однако, стоит повернуться, как на нем уже ни единой эмоции. Это сводит с ума. Он издевается, но Инхо осознает это не сразу. Офицер пробует то, от чего у него замирает сердце — даже не от желания, от удивления, что он все еще способен испытывать нечто подобное. Впервые офицер кладет руку ему на плечо, чтобы что-то спросить, как бы между делом. И в этом нет ни малейшей необходимости, не говоря уже о том, что любые физические контакты и вовсе под запретом. Но Инхо позволяет. И ненавидит себя за это. Офицер повторяет это снова — когда Инхо борется с гневом, или усталость грозит опрокинуть его с ног. И каждый раз это все больше размывает границы допустимого. Но офицер идет еще дальше. Любые аргументы Инхо о том, что это невозможно, рассыпаются в пепел в огне его собственной беспомощности, когда офицер задерживает взгляд на его губах — так беззастенчиво и открыто, будто имеет на это право. И когда Инхо отворачивается, он снова кожей чувствует ту наглую ухмылку. Офицер тянется однажды за поцелуем, когда пауза в их диалоге затягивается. Он медлит, оставляя Инхо шанс отстраниться. Тот отступает за секунду до катастрофы. Отворачивается не резко, но твердо. Влажные губы офицера едва ощутимо мажут по его щеке. Мужчина тут же делает шаг назад, даже не меняясь в лице. — Кажется, я не так понял, — говорит он без капли неловкости. — Это недопустимо. Мы на работе. Это против всех правил, — чеканит Инхо вызубренный материал, словно пытается сам в него поверить. Офицер лишь кивает и, надев маску, молча уходит. Он очень умело делает вид, что все в порядке. Его поведение не меняется — он не давит, но и не отдаляется. Не отводит взгляд, когда Инхо встречается с ним глазами, не напрягается, подходя ближе, не сбегает, — в отличии от самого Инхо. Это подбешивает. Подбешивает вся эта ситуация в целом. Инхо ненавидит офицера за это, но еще больше ненавидит себя. Попытки убедить себя в том, что ему нужен только секс, летят к черту, после очередного перерыва между сезонами. Разум кричит, что эта игра заведомо проигрышная для обоих. Они могли бы запросто попробовать секс на одну ночь. Могли бы повторить это несколько раз. Но этого все равно будет недостаточно. Для Инхо уж точно. Прежняя жизнь, полная света и эмоций, тарабанит в дверь, напоминая о том, что как бы он ни пытался убежать от нее, он по-прежнему остается человеком, способным чувствовать. И все эти чувства, вопреки его желаниям, направлены на офицера. Даже сквозь маску он может с точностью представить его усталый, слегка пьяный взгляд. Знает, что он закатывает глаза, когда солдаты вытворяют откровенную чушь, что матерится одними губами, или облизывает эти губы, поворачивая голову в его сторону. Инхо наливает себе виски в своем кабинете, отворачиваясь от экрана, на котором очередные друзья превращаются в врагов. Ему плевать. Он смотрит на стекло, вспоминая, как когда-то наливал алкоголь в этот же стакан, и передавал его офицеру, в честь завершения сезона. Тогда это не значило ничего. А теперь значит слишком много. Он осознает, что приехал не к себе, а в комнату офицера, лишь тогда, когда двери лифта раскрываются. Проходит внутрь, не колеблясь — у него есть доступ, он имеет право, даже если никогда не пользовался им в личных целях. — Капитан, — спокойно кивает офицер от кухонного островка, когда Инхо приближается. В комнате полумрак, в котором глаза офицера кажутся черными. Волосы спадают на лоб, скрывая взгляд, а редкий свет, пробивающийся с потолка, подчеркивает отмечавшуюся на лице усталость. Он подносит стакан виски к губам, и Инхо бросает взгляд на его оголенные руки. Куртка формы висит на спинке стула где-то позади. Ни один мускул на лице офицера не выдает его истинных эмоций, и Инхо раздраженно смотрит ему в глаза. — Ты всегда такой сдержанный, или только когда тебе плевать? — спрашивает он спокойно, но в этих словах бурлит сдерживаемое напряжение и все эмоции, что Инхо так старается скрыть. Офицер едва заметно улыбается, и это первый раз, когда Инхо действительно видит его ухмылку. Удивительно, как одно движение губ способно превратить обычно строгое, холодное лицо, в живое, даже почти теплое. — Полагаю, вопрос не по работе, — спокойно говорит он и отворачивается к столу, наливая второй стакан. — Но разве это имеет значение? Ты бы предпочел, чтобы я надоедал, цеплялся, даже после твоего отказа? Инхо подходит ближе, становится напротив, на грани допустимой дистанции, смотрит на стакан, но не берет. Молчит долго, перебирая в голове нужные слова, прежде чем, наконец, поднимает взгляд: — Я отказал, потому что это неправильно. А не потому, что я не хочу. — И как это меняет ситуацию? — нагло вскидывает брови офицер. — Ты дал понять, что между нами ничего не будет. Желания теперь вроде как не играют роли. Пришел, чтобы сказать это вслух? — Я пришел, чтобы задать тебе вопрос, — отрезает Инхо. Что-то то ли в самой этой ситуации, то ли в поведении офицера, пробуждает в нем безрассудную смелость для этого вопроса. — Чего ты сам хочешь? Офицер чуть склоняет голову, устремляя взгляд куда-то в стену за спиной его, будто перед ним не простой вопрос, а философская загадка. — Чего я хочу? — От меня, — поясняет Инхо. Бесит то, как офицер издевается — безжалостно и открыто. Бесит до дрожи, до сжатых кулаков — особенно потому, что Инхо этого скорее привлекает, чем отталкивает. — Это просто интерес? Тебе нужен секс, и я тебе нравлюсь как тело? Или, может, хочешь карьерный рывок? Офицер вдруг смеется коротко и сдавленно. И Инхо не может не почувствовать укол гордости, за то, что смог вывести его на новые незнакомые эмоции. — Это довольно низко, капитан, — отвечает тот с показным разочарованием. — От тебя я хочу… Не просто секс. Хотя и это меня тоже устроило бы… Но я хочу… тебя. Целиком и полностью. И я знаю, ты тоже меня хочешь. Иначе не стоял бы сейчас здесь. Инхо не находит, что ответить. Потому что это правда — он хочет офицера. Глупо и безрассудно. Они могли бы уже давно переспать и оставить все как есть, но Инхо знает, что ему этого будет мало. Он не умеет оставлять, особенно, когда дело касается чего-то настоящего. — Если это все, что ты хотел узнать, — нарушает тишину офицер, поворачиваясь спиной, — не стоит задерживаться. Он снова тянется к бутылке, но не успевает. Инхо оказывается рядом, кладет ладонь на его шею, большим пальцем надавливает на челюсть, заставляя повернуться. И прежде, чем офицер успеет среагировать, целует его. Жадно и резко, как если бы боялся, что другого шанса не будет. Шершавость щетины царапает кожу, и он роняет удивленный, приглушенный стон. Толкает его к столу, делает еще шаг, прижимая плотнее, почти наваливаясь всем телом. Он чувствует, как губы офицера вновь расползаются в ухмылке, и когда тот пытается слегка отстраниться, Инхо лишь сильнее сжимает его затылок, притягивая ближе. Не хочет объясняться, не хочет смотреть, не хочет что-то решать. Хочет раствориться в этом моменте и больше не думать ни о чем. Офицер перехватывает инициативу, холодными ладонями берет его лицо, чуть отстраняет, успокаивает. Приоткрывает рот, углубляя поцелуй. Медленно. И этот темп сводит Инхо с ума. Вкус сигарет и алкоголя горчит на языке, и внизу живота натягивается тонкая, жгучая струна. Он замирает, задерживает дыхание, чтобы случайно не застонать слишком громко, выдавая себя с потрохами. Офицер все же мягко отстраняется, тяжело дыша, вытирает губы костяшкой пальца, не отрывая от него взгляда. Теперь его глаза не кажутся Инхо черными — в них пылает огонь. — Это же против правил, капитан, — говорит он с шутливой серьезностью. Это пробивает и самого Инхо на слабую улыбку краем губ. Он улыбается впервые за долгое время, и сам удивляется этой реакции, но быстро вновь становится серьезным. — Мне не нужен просто секс. Офицер кивает: — Знаю. У них не будет много времени на острове. Вероятно, не будет и шанса на что-то большее, кроме секса. Глубокий разговор как отчаянная попытка узнать друг друга по-настоящему, а не по строкам в личном деле — роскошный максимум. И даже это вряд ли случится. Никаких свиданий, никаких привычных вещей, никаких совместных вечеров с фильмом, ничего концептуально нормального. Даже секс — роскошь, доступная только благодаря их положению в иерархии Игр. Инхо думает об этом, но не говорит вслух. Он тянется к розовому поясу его штанов, но офицер перехватывает запястье уверенно. — К чему спешка, капитан? У Инхо внутри будто затягивается узел, который тут же падает вниз горячим, плотным комом, отдающим в пах, когда он слышит, как офицер называет его «капитаном» именно сейчас, именно таким тоном. — Ты только что сказал, что не хочешь, чтобы это был просто секс, — напоминает офицер тихо. Он берет Инхо за плечи, разворачивает, прижимая к столу уже его. Блокирует путь назад, вставая между его ног, и Инхо инстинктивно подается вперед, жаждет большего. Офицер стягивает с плеч плащ, оттягивает ворот кофты, покрывает шею медленными, томными поцелуями, каждый из которых будто поджигает кожу. Инхо резко выдергивает его футболку из-под пояса. Руки жадно скользят под ткань, пальцы грубовато проходят по линии живота. Он оглаживает подушечками напряженные мышцы, цепляя ногтями ребра, будто хочет выучить его тело на ощупь. Офицер переходит к другой стороне шеи. Инхо едва сдерживается, чтобы не откинуть голову и не выдохнуть в голос. Вместо этого он зарывается пальцами в его волосы, сжимает в кулак, дергает, тянет ближе. — Какую позицию предпочитаешь? — шепчет офицер прямо в ухо, и у Инхо по позвоночнику пробегают мурашки. Он замирает, не от смущения — от неожиданности. — Я никогда не пробовал с мужчиной, — отвечает он спокойно, без тени стыда. Но офицер вдруг перестает целовать его и отстраняется. На его лице мелькает легкое удивление, и Инхо хмурится. — Это проблема? — Нет, — тут же говорит офицер. — Это не проблема. Он вновь целует его в губы, мягко, почти с благодарностью. Не отпуская, направляет Инхо в глубь комнаты — к креслу, отстраняется, глядя в глаза. — Сядь. Инхо кидает на кресло косой взгляд, усмехается, поворачиваясь к нему: — По-моему, кровать удобнее. — Для этого пока рано. Сядь. Он говорит это твердо, и Инхо хмурится, почти злится. Отворачивается, тяжело выдыхает, но все же подчиняется — садится. Напряженный, с холодным, настороженным взглядом исподлобья. Офицер улыбается. Ему нравится, что Инхо слушается — это читается в каждом его движении. Он опускается на колени, раздвигает его ноги, устраиваясь удобно между ними. Тянется к поясу, расстегивает пуговицу, медленно тянет вниз молнию, не сводя глаз с лица Инхо. Взгляд его падает вниз, когда он стягивает брюки и белье. Берет член в руку уверенно, проводит большим пальцем вдоль вены, надавливает. Шершавая подушечка стирает каплю прозрачного семени с головки. Инхо замирает, дыхание сбивается. Перед ним картина, от которой кружится голова. Его член в большой, крепкой ладони, пальцы двигаются уверенно, без спешки. Офицер подается вперед, и Инхо замирает в ожидании, но поцелуй ложится не туда, куда он думал, а на низ живота. Он втягивает мышцы, когда язык проходится по чувствительной коже, оставляя горячие влажные следы. Офицер целует косточки, зубами слабо хватает кожу. Рука двигается медленно, растирая выступающие капли, и Инхо напрягает ягодицы, подаваясь навстречу. Офицер поднимает глаза, волосы беспорядочно падают на лоб. Инхо хочет коснуться их, прижать ладонь к голове, но не успевает. Влажные губы проходят от основания до кончика, жаркие и мягкие, от чего Инхо сжимает подлокотники, пытаясь сохранить контроль, но не отводит взгляд. Язык скользит вдоль другой стороны. На мгновение рука с члена исчезает, только чтобы вернуться уже влажной, скользить легче. Офицер сжимает его у основания, двигается выше, большим пальцем давит на головку, когда снова целует живот и бедра. Инхо молчит, стискивает губы, чтобы не сорваться в стон. Он слишком гордый, чтобы просить, а офицер улыбается, чувствует это, дразнит. Он берет в рот головку медленно, надавливает языком на уретру, собирая каплю семени. Втягивает осторожно, не спеша, в то время как рука ускоряется. Опускает голову ниже, двигая рукой в противоход, так что Инхо приподнимает бедра, стараясь поймать ритм. Офицер отпускает на мгновение, обводит языком всю длину. От мошонки до самого кончика. И в следующий миг резко берет в рот полностью, наклоняется глубже, двигается интенсивнее, умело. Инхо откидывает голову на спинку кресла, срываясь на вдох, и в этот момент ему действительно плевать, что будет дальше. Потому что сейчас, здесь — все правильно. Он прикрывает глаза, рот сам собой приоткрывается, и тихий стон срывается с губ. Офицер облизывает осторожно, а затем вновь выпускает член, оставляя на коже бедер и живота влажные следы, засосы, короткие укусы. Сжимает талию свободной рукой, затем опускает ладонь, стягивая пояс брюк ниже — открывая больше пространства. Инхо все же хватает его за волосы, оттягивает, заставляя поднять взгляд. Впивается глазами в лицо, в эту самодовольную, наглую ухмылку, от которой почему-то бросает в жар. Офицер не теряет времени: резко выпрямляется, целует его жадно, грязно, глубоко, будто нарочно заставляя его почувствовать собственный вкус на языке. Он отпускает член, обеими руками вцепляется в бедра, фиксируя Инхо на месте. Берет его глубже, ствол скользит по небу, и Инхо с трудом сдерживает стон, кусает нижнюю губу, превращая звук в глухое мычание. Офицер стонет в ответ, и Инхо слабо дрожит, когда вибрация отдается в паху. Он зачесывает пальцами его волосы назад, опускает ладони на плечи — сжимает, словно пытается удержаться, не провалиться в это ощущение целиком. Хватает офицера за запястья, стараясь убрать его пальцы с бедер, не выходит. Офицер тянет одну руку вниз, скользит пальцами по мошонке, ловит костяшками короткие волоски, осторожно тянет за них — контраст резкости и чувственности бьет по нервным окончаниям, как ток. — Тебе нравится? — почти невинно спрашивает он, вскинув брови, когда Инхо в очередной раз, срываясь на вздох. Тот сжимает его волосы крепче, смотрит на ухмылку холодно — и все равно стонет, когда пальцы снова проходят по чувствительной коже. — Заткнись, — только и удается выдавить ему, и смех офицера раздается одновременно слишком близко и где-то очень далеко. Он вновь берет в рот, на этот раз быстрее, интенсивнее. Больше слюны, больше натиска, щеки втянуты, рука двигается синхронно. Инхо едва успевает осознать, что это, возможно, лучший минет в его жизни, прежде чем все растворяется в экстазе. Когда он кончает, офицер стонет вместе с ним. Сперма стекает с уголков губ к подбородку. Он облизывает головку, медленно, в последний раз, и отстраняется. Поднимает край футболки, вытирает рот. Инхо ослабляет хватку в его волосах, и офицер легко убирает руку, поднимается, целует Инхо в шею, пока тот откинув голову, тяжело дышит, с приоткрытым ртом. Инхо чуть поворачивается, ловит его губы — медленно, но с ненасытным удовольствием. Потом тянется к розовому поясу, дергает вниз. Ткань не поддается сразу, и он не успевает разобраться с застежками, потому что офицер вновь перехватывает его запястье и мягко отводит в сторону. — Моя очередь, — хрипло говорит Инхо, прерывая поцелуй. — Нет. Не сегодня. Инхо невыносимо видеть офицера в течение дня и не иметь возможности прикоснуться к нему. Когда приезжают ВИПы, времени не хватает даже на то, чтобы случайно пересечься в командном центре, каждый по горло погружен в работу. Инхо сидит за столом в зале, слушает пустую болтовню богачей, наблюдая за офицером через стеклянную дверь. Он почти не вникает, — его интересует только одно — офицер, голый, в его кабинете. Тот ведет переговоры с кем-то по рации по ту сторону двери. Его голова повернута, и Инхо точно знает, что этот взгляд направлен именно на него. Мысль приходит внезапно и оседает под ребрами сладким электричеством: офицер, вероятно, находит забавным наведываться в его кабинет, когда Инхо на совещаниях — раздевается, садится в его кресло и пьет его алкоголь. Это почему-то заводит. И каждый раз, возвращаясь в свои комнаты по окончании дня, Инхо глупо надеется увидеть там офицера. Но жизнь, как всегда, скупа на поблажки. Когда игры подходят к финалу, кажется, что времени станет больше. Но одновременно тревожит мысль, что они могут не успеть ничего вовсе, потому что с окончанием сезона дела обрушиваются на их плечи огромной кучей. У них есть всего полминуты в коридоре наедине, прежде чем они разойдутся в разные стороны по своим задачам. Инхо бросает быстрый взгляд по сторонам, берет офицера за предплечье, тянет ближе, разворачивает лицом к себе и толкает несильно спиной к стене. — Сегодня вечером. У меня, — шепчет он тихо, отчего его голос за маской кажется еще более механизированным. — Посмотрим, — отвечает офицер сухо. Инхо чуть склоняет голову, прищуривает глаза, зная, что офицер прекрасно читает его эмоции даже в маске. — Это не вопрос. Он не успевает даже переодеться, когда слышит характерный звон лифта, а следом и шаги. Двери открываются, и офицер входит в комнату, снимает маску и бросает ее в кресло. Подходит ближе, прикусывая губу, не скрывая усмешку. — Вызывали? Инхо закатывает глаза, тянет его за ворот формы, целует. Первый поцелуй за неделю. Сердце сбивается с ритма, будто вспоминает, как быть живым. Инхо проводит губами по шее офицера, оставляя влажные следы, целует под ухом, вдыхая запах табака, металла и пороха. На щеке засохшая кровь — очередного солдата, видимо. По всем правилам, их обоих тоже давно следовало бы наказать за то, что они сейчас делают, но у них есть привилегии. Им просто повезло. — В душ, — бросает Инхо, отстраняясь и отступая назад, чтобы сделать глоток виски и хоть как-то унять бешеное сердцебиение. Офицер наблюдает за ним пристально, расстегивает кофту, подходит, забирает стакан из рук и, не отводя взгляда, допивает остатки. Они заходят в душ вместе — но на этом все. Никакой спешки. Офицер ловит взгляд Инхо, фыркает самодовольно. — Нравится то, что видишь? — спрашивает он; в его голосе лукавство. В глазах — жадность, опасная и манящая. Инхо медленно скользит взглядом по его телу. Вода стекает по мускулам, подчеркивая каждую линию. Грудь вздымается при очередном вдохе, пресс напрягается при выдохе — и Инхо облизывает губы, не пытаясь скрыть желания. Он видит, как офицер напряжен, как возбужден, несмотря на внешнее спокойствие. Протягивает руку, чтобы коснуться — но тот останавливает ее, прижимает к стене, чуть выше головы. Держит легко, почти мягко, просто чтобы показать границу: еще не время. Инхо смотрит в глаза. Его дыхание медленное, глубокое. — Да, — отвечает он коротко. Он не замечает, как они перемещаются на кровать — в голове легкий туман. Он расслаблен, но от этого все ощущается лишь острее: каждый поцелуй, каждый вдох, каждое прикосновение обжигает. Офицер наваливается сверху, удерживая вес на локтях. Его губы касаются губ Инхо, затем скользят ниже — к шее, к ключицам. Он оставляет метки, потому что может, потому что под формой их никто не увидит. Никто не узнает, кроме него. Он целует плечо, царапает кожу зубами. Инхо проводит ладонями по широкой груди, задевая пальцами затвердевшие соски, очерчивает мышцы пресса, сжимает талию, а затем скользит ниже к крепким ягодицам. Сжимает властно, будто это только его право, будто офицер принадлежит ему. Тот теряет бдительность на одно короткое мгновение, рассматривая его лицо, словно произведение искусства, и Инхо хватает этого мгновения, чтобы поменять позицию — толкнуть офицера вверх, после чего резким движением перевернуть на спину, подтянув под себя. Вес офицера ощущается непривычно тяжелым, но приятным — мышцы горят от возбуждения, от желания удержать его, запомнить, завладеть им. Он опирается локтем о матрас рядом с головой офицера. Целовать не спешит, но тот сам притягивает его к себе, жадно и грубо врезается в губы. Это поцелуй без изысков, влажный и резкий. Инхо не по вкусу такая грубость, но офицер ему нравится, и все остальное кажется пустяками. Он опускает руку вниз, на член, уже сочащийся предэякулятом. Сначала движется неуверенно, но крепко, сжимая пальцы в кулак, от головки до основания и обратно. Размазывает выступающие капли по длине, задерживается внизу, чтобы погладить чувствительную область. Потом возвращается обратно — мучительно медленно, почти дразняще. Офицер закрывает глаза, откидывает голову назад, его губы приоткрыты, а дыхание рваное. Инхо замедляется намеренно, следит, как он изнывает от недостатка движения, от нехватки контакта. Но сам Инхо весь в напряжении. Его тело ноет от возбуждения, и он бессознательно трется своим членом о бедро офицера, размазывая семя по горячей коже. Тот подается вперед, заставляя Инхо приподняться, опираясь на обе руки. Удерживает вес на локте, подносит ко рту ладонь, пускает в нее слюну, прежде чем обхватить сразу оба члена. Инхо стонет, прижимая подбородок к груди. Глаза закрываются сами, но он заставляет себя открыть их и смотреть. Смотреть, как пальцы офицера — грубые, натруженные, но удивительно точные двигаются уверенно, принося яркое удовольствие. Он двигает бедрами, прижимаясь к члену офицера под одной ладонью, и тот тоже стонет, поворачивает голову в сторону и прикусывает губу. Инхо хватает его за подбородок, разворачивает лицом к себе, целует медленно, глубоко, с жаром, будто передает этим поцелуем все, что не может сказать вслух. Опрокидывает офицера на спину, наваливается всем телом, трется о него, кожа к коже, скользко и горячо. Офицер сжимает его талию коленями до боли, и Инхо вдруг понимает, что ему до безумия нравится это ощущение Они лежат лицом друг к другу, когда все заканчивается, смотрят молча, словно выжидающе. И в этой тишине больше смысла, чем в любых словах. Офицер поправляет выбившуюся прядь волос Инхо, но тут же отдергивает руку, будто не может себе позволить столь интимное прикосновение. Затем разворачивается на спину, уставившись в потолок. — Мне уйти? — спрашивает он сдержанно. — Нет, — отвечает Инхо, даже не задумываясь. Офицер поворачивает к нему голову, приподнимает брови, но Инхо не видит смысла увиливать, ему нужно все. До конца. — Я хочу, чтобы ты спал в моей кровати. Офицер медлит, но все же кивает, переворачивается снова на бок. — Всегда, — добавляет Инхо. И на этот раз офицер усмехается коротко, почти смущенно, кладет руку ему на талию, под тонким одеялом, притягивает ближе, целует в уголок губ легко, едва касаясь. — Хорошо. Сердце Инхо пропускает удар, потому что разум уже давно ведет обратный отсчет дней, часов и минут, что им остались на острове, прежде чем они разъедутся в противоположных направлениях. Инхо углубляет поцелуй, обхватывает шею рукой, давит на подбородок, пропускает язык внутрь, стараясь запомнить вкус, так чтобы он отпечатался на подкорке сознания. Толкает офицера в грудь, заставляя лечь на спину, перекидывает ногу, устраивается сверху, но затем разрывает поцелуй, двигается вниз под одеяло, и офицер без промедлений властно кладет одну руку ему на голову. Инхо приоткрывает рот, не берет член сразу, лишь облизывает головку, привыкая к солоноватому вкусу, смеси кожи и спермы. Языком нащупывает вену, ведет по ней до основания, оставляет горячий поцелуй внизу, целует внутреннюю сторону бедра, оставляя метку. Двигается смело, но методично, изучает, запоминает. Гладит рукой, слизывает выступившее семя, а затем наконец берет в рот, копируя движения офицера ранее. Непривычные ощущения, волнение подступает к горлу, но пальцы в его волосах не давят, они нежны и уверены, и это успокаивает. Он двигается глубже, прижимая член к небу, позволяя слюне стекать по стволу. Выпускает, целует у основания, возвращается, снова берет в рот. Ритмично и уверенно. Жарко, воздуха критически не хватает под одеялом. На лбу выступает испарина, и он откидывает ткань с головы, встречая мутный взгляд офицера, направленный вниз. Инхо не отводит глаз, погружает член снова, глубже, чувствуя, как ноет собственное возбуждение. Офицер срывается, жалко, хрипло всхлипывает, роняя голову на подушку. Но потом снова смотрит, с таким обожанием, от которого у Инхо сбивается дыхание. Он усмехается, выпускает изо рта, вытирает губы о плечо, опирается на локти: — Нравится то, что видишь? — передразнивает он его. — Да, — отвечает офицер мгновенно, хватает Инхо за плечи и притягивает к себе, прижимая к собственной шее. Его не нужно просить. Он снова доводит их обоих до оргазма, медленно и точно, с терпеливой настойчивостью, будто знает каждый нерв наизусть. Инхо засыпает на боку, уткнувшись носом в его плечо, тепло дыхания скользит по коже. А офицер остается лежать на спине, уставившись в потолок. Он сжимает ладонь Инхо на своей груди, словно она — спасательный круг, словно якорь в шторм. Будто если отпустит — все исчезнет, и он сам разобьется о пустоту, потеряв последнюю опору. Он ночует у Инхо почти каждую ночь. После тяжелого дня сил едва хватает на то, чтобы дойти до постели, не говоря уж о разговоре или сексе, но Инхо все равно спрашивает. Спрашивает то, что и так знает, но хочет услышать из его уст. Офицер отвечает устало, но не раздраженно. Скорее… отрешенно. На вопрос «почему выбрал эту работу?» отвечает сухо: — Мне предложили. Я согласился. Инхо кивает. Он не хочет ковыряться в чужих ранах, которые вероятно никогда не заживут, как и его собственные. Вместо этого наливает виски, достает из шкафа дорогие сигареты, оставленные ВИПами. Вручает офицеру вместе с зажигалкой, на которой выгравированы его инициалы. Он не говорит, где и как достал ее, и, возможно, этот жест слишком сентиментальный… но Инхо плевать. Офицер не курит в его комнате, потому что Инхо это не нравится, но в кабинете рядом с подносом с бутылкой алкоголя давно стоит пепельница, и соблазн слишком велик. Он прикуривает, когда они пересматривают записи игр, чтобы проверить, все ли прошло по регламенту. Опускается на подлокотник кресла, выпускает дым в потолок, его взгляд спокойный, но внимательный. Иногда слишком внимательный. Инхо ловит этот взгляд, чувствует, как мурашки бегут по спине. Подходит. Берет сигарету из пальцев, подносит к губам, и вдыхает. Офицер ухмыляется. — В затяг надо. А ты во рту дым гоняешь. Так эффекта никакого не будет. Инхо, не отводя взгляда, делает еще одну затяжку. И тут же кашляет, закрывая рот ладонью, когда дым обжигает горло. Краем уха слышит негромкий смешок офицера. Скотина. — Дай сюда. Он забирает сигарету, гладит Инхо по щеке большим пальцем, пока тот не успокаивается. Делает короткую затяжку сам, отводит сигарету — и вдруг целует Инхо, выпуская дым в поцелуй. Он расползается между ними тонкими лесками, обжигает нос, режет глаза, но Инхо все равно сосредоточен только на губах. На вкусе. На близости. Когда ВИПы покидают остров, офицеру остается разобраться с победителем — организовать его отправку на материк, отдать приказы персоналу. Инхо тем временем ведет переговоры с командами, которым предстоит зачистить территорию и подготовить ее к следующему сезону. Проверка острова занимает несколько недель. Нужно убедиться, что в тайных отсеках не осталось ничего и никого. Все оборудование должно быть выключено, помещение — безопасным. Становится немного легче без постоянной слежки, без общения с богатыми извращенцами, без чьих-то криков и мольбы. Иногда они даже успевают поесть вместе. Солдаты приносят еду каждому в комнату, но Инхо берет свой поднос и идет к офицеру. Для разнообразия они проводят несколько ночей в его комнате. Глупо, но однажды Инхо понимает, что оставил свою водолазку у офицера, а тот — свои футболки в его комнате. Какая-то одежда и вовсе стала общей в столь короткий срок. Инхо уже не разбирает, кому что принадлежит. Остается всего несколько дней, и он не хочет покидать свою комнату, как и отпускать офицера. Паранойя скребется где-то на грани: вдруг кто-то из солдат что-то понял? Но ему все равно. Особенно когда офицер ходит по комнате в его халате. Несмотря на серость — стены, одежда, освещение, принимаемые решения — жизнь вдруг кажется светлой. Наполненной смыслом. Инхо просит большего. Офицер кивает, набирает воду в ванну, объясняет, что нужно сделать — как подготовиться. Дает ему время, уходит за смазкой. — Зачем она тебе вообще на острове? — спрашивает Инхо с прищуром. Офицер только ухмыляется, качает головой. И Инхо решает, что не хочет знать ответа. Он ерзает на кровати, нетерпеливо и раздраженно, когда офицер ласкает его медленно, будто нарочно. Он хочет всего сразу. Тогда офицер вводит палец. Не резко, но неожиданно. Инхо вздрагивает, выгибается, смотрит ему в глаза, ничего не говорит. Не больно, но… Странно. Незнакомо. Почти неправильно. Офицер смеется тихо, целует его в скулу. — Вот почему не стоит спешить, — говорит он, точно читает мысли. Подготавливает осторожно, ловя малейшую реакцию тела Инхо на каждое прикосновение. Добавляет еще немного смазки, когда тот напрягается, замедляется, предлагает остановиться, но стоит только встретиться с этим упрямым, тяжелым взглядом Инхо, как офицер усмехается и вздыхает. Склоняется ниже, целует живот и пах, оставляет горячие поцелуи на бедрах, облизывает основание члена. Инхо едва заметно дрожит от напряжения, сжимает плечи офицера. Тело отзывается легким жжением, но жаждет большего. Он выгибается, когда офицер задевает простату, двигается ближе, насаживается сам, обхватывает рукой свой член. Офицер вынимает пальцы мягко, поднимается. — Проверю воду. Инхо лишь кивает, ерзая на кровати, не в силах справиться с странным, досадным ощущением пустоты. Офицер возвращается быстро, берет лубрикант и пару полотенец, зовет Инхо за собой. Обильно смазывает возбужденный член силиконовой смазкой, прежде чем сесть в ванну, полулежа, опираясь спиной на край. Только у Инхо из всего персонала в комнате есть ванна — просторная, глубокая, спокойно вмещает двоих взрослых. Какая бы ни стояла за этим изначальная цель у организаторов этого места, сейчас им это на руку. Инхо заходит следом. Теплая вода приятно обволакивает кожу, не обжигая, но вызывая мурашки от контраста с воздухом. Он садится на бедра офицера, спиной прижимаясь к его груди. Тот тут же целует его плечо. Пальцы мягко скользят по коже — гладят живот, касаются груди, ключиц и шеи. — Расслабься, — говорит он, обнимая. Ладонь ложится на горло, легко, без давления, заставляя Инхо откинуть голову ему на плечо. Рука офицера скользит вниз, затем вновь поднимается. Повторяет это снова и снова, пока Инхо, не выдержав, не поворачивает голову. Тогда офицер целует его в губы, рукой обхватывает член, сжимает не сильно, но ощутимо. Начинает двигать ладонью по всей длине. Бедра дергаются в ответ — сначала осторожно, потом с уверенностью. Инхо чувствует, как чужой член скользит между его ягодиц, и волна возбуждения прокатывает от груди к паху. — Приподнимись, — просит офицер тихо. Инхо, опираясь на бортики ванной, медленно поднимается. Офицер направляет себя одной рукой, другой придерживает его за бедро. Когда Инхо опускается, головка скользит по входу, и офицер продолжает целовать плечи, что-то шепчет, но Инхо его не слышит — слова тонут в гуле крови и ударах сердца, от кипящего возбуждения. Он тянет Инхо на себя чуть сильнее, и громкий, прерывистый вздох срывается с его губ, когда член проникает внутрь. Медленно, до конца. Инхо выгибает спину, закрывает глаза, его дыхание становится рваным. Офицер не торопится — целует в висок, убирает руку с члена, зачесывает волосы Инхо назад. Тело постепенно привыкает, непривычное ощущение жжения сменяется странной, почти нежной полнотой. Вода обнимает кожу, поцелуи успокаивают. Офицер обхватывает его за грудь, не давая соскользнуть. Первый толчок — и Инхо стонет, сжимает его ладонь на своей груди одной рукой, другой — бортик ванны до побеления костяшек. Движения размеренные, глубокие, каждый толчок словно волной проходит по всему телу. Офицер приподнимается, меняя угол, и Инхо стонет громче, когда он проходится по простате. Один раз. Второй раз. Третий. Он пытается сам ускорить движение, чуть поднимается, чтобы резко опуститься, но вода гасит импульс, движения тянутся, как во сне. — У тебя отлично получается, — словно издеваясь, низким голосом произносит офицер на ухо. Инхо закатывает глаза и почти рычит: — Можешь двигаться быстрее? — Могу, — отвечает офицер, прикусывая его челюсть. — Но не хочу. Он опускает руку Инхо на член и начинает двигать по нему спирально мучительно медленно, будто дразня, потом ускоряется, и снова тормозит. Инхо, опираясь руками на бортики ванной, пытается обрести хоть какую-то устойчивость, но ничего не выходит. Он стонет то ли от желания, то ли от беспомощности. — Двигайся, — почти приказывает он. Поворачивает голову, встречается с ним взглядом. Целует резко, жадно, с той страстью, которая копилась часами. Сминает губы. Толчки офицера становятся чуть резче, и Инхо вздрагивает, поддаваясь ему, но этого все еще недостаточно. — Быстрее, — требует он, и офицера это веселит. Но он подчиняется. Опускает обе руки на бедра Инхо, удерживая на себе, и начинает двигаться интенсивнее. Он с легкостью приподнимает Инхо, почти выходя полностью, а затем вновь насаживает его на себя. Повторяет это несколько раз, и Инхо порой сжимается так сильно, что офицер сам стонет, отворачивая голову или пряча лицо в стыке его шеи и плеча. Инхо меняет положение, опирается на другое плечо офицера. Одну руку он опускает под воду, сжимает его ягодицу, как будто пытается оставить на ней следы. Офицер продолжает двигать рукой по его члену, и внизу живота все натягивается, словно сжимается в тугой узел. Инхо опирается пятками в дно ванной, приподнимается чуть выше, затем рукой обхватывает офицера за затылок, поворачивает к себе, целует нетерпеливо, шумно, сплетая дыхание и стоны. Он выгибается дугой, когда кончает — тепло разливается по телу, мышцы дрожат, струйки спермы растворяются в воде почти моментально. Он сжимается на члене офицера, и тот сбивается с ритма, но продолжает двигаться, держит Инхо крепко, не отпускает. Вода плещется о стенки ванной, выливается через край, смешиваясь со стонами и тяжелым дыханием. Офицер кончает внутрь. Внезапная волна тепла разливается внутри, и Инхо беззастенчиво стонет от переизбытка ощущений. Офицер берет его руку в свою, переплетает пальцы, стонет в шею и замирает, уткнувшись носом в влажную кожу. Он приподнимает Инхо, осторожно выходит из него, затем вновь усаживает к себе на бедра. Они остаются в воде еще недолго, пока кожа не начнет неприятно морщиться. Офицер гладит его грудь, успокаивающе кружит пальцем вокруг соска, другой рукой проводит по щеке, целует висок. Инхо неловко двигается, разбрызгивает воду, разворачивается лицом к офицеру, берет его за щеки и долго вглядывается в лицо. Его губы припухшие, волосы влажные скорее от пота, чем от воды, щеки все еще розовые. Или это жар снова поднимается к лицу, когда Инхо рассматривает его слишком пристально. Так или иначе — ему это нравится. — Все хорошо? — то ли спрашивает, то ли утверждает он. Офицер улыбается дерзко, по-своему обольстительно. Кивает: то ли в ответ, то ли просто соглашаясь. Засыпают они быстро, растворяются в объятиях друг друга. Тепло проникает под кожу, дыхание выравнивается, и они медленно тонут в тишине, опускаясь на глубину, будто бы только там наконец могут вдохнуть полной грудью. Почти физически больно осознавать, что сезон подходит к концу. Но они не говорят об этом. И, кажется, в тишине между ними все еще теплится слабая, упрямая надежда на что-то большее, но никто не решается поднять эту тему, предпочитая мимолетное наслаждение от коротких взглядов, брошенных друг на друга в суете рабочего дня, серой реальности. Инхо пьет больше, иногда пьянеет, позволяя себе слишком сентиментальные жесты вроде поцелуя, оставленного на костяшках пальцев. Офицер ничего не говорит, просто принимает это как должное, как норму, будто так и должно быть. На корабль, идущий к материку, они поднимаются поодиночке, занимают свои каюты, заканчивают последние задачи. Исполняющему персоналу запрещено покидать помещения, потому Инхо спокойно выходит на палубу без маски. Опирается локтями на мокрые от морской воды перила и смотрит вдаль, на медленно уменьшающийся на горизонте остров — место, которое он ненавидит всей душой, но именно там впервые за последние годы, он чувствовал себя хорошо. Тяжелая ладонь ложится на спину между лопатками. Инхо вздрагивает, но тут же расслабляется, потому что знает это прикосновение слишком хорошо. Офицер становится рядом, спиной к перилам. В пальцах у него сигарета из все той же пачки, которую отдал ему Инхо. Он смотрит вверх, в небо, окрашенное теплыми цветами садящегося солнца, и лениво выпускает тонкие клубы дыма. Инхо поворачивается, теперь тоже опираясь спиной на перила, бросает короткий взгляд. На офицере нет привычной черной формы — только темные брюки, кроссовки и простая синяя футболка, которая делает весь образ почти комичным на фоне их строгости и молчаливой дисциплины. — Я никогда не видел тебя в гражданском, — хмыкает Инхо. Сам он по-прежнему в форме, только плащ снять успел. Офицер усмехается самодовольно, почти вызывающе. Ветер треплет его волосы, подсвеченные последними лучами, как будто сам закат играет на его стороне, заставляя Инхо сходить с ума. Офицер протягивает сигарету, Инхо принимает ее, затягивается, замечая что-то вроде гордости во взгляде напротив. Офицер снова отворачивается. Смотрит на солнце, что тонет в воде на горизонте, вздыхает. — Мы будем видеться? Инхо сжимает губы. Этот вопрос гложет его с самого начала. Он чувствует укол боли где-то в груди, будто каждый раз, когда он позволяет себе надеяться, получает новое ранение. — А ты как хочешь? — спрашивает он спокойно, отстраненно. Будто бы ему все равно. Хотя внутри сердце бьется так сильно и громко, что, кажется, гул ветра — единственное, что спасает его от разоблачения. — Хочу заснуть и проснуться с тобой, не думая о том, что ты мой капитан. Инхо хмыкает устало, смотрит на него. Офицер поворачивается, склоняет голову чуть вбок, изучая его реакцию. — Мы могли бы… встречаться у тебя. Или у меня, — он забирает сигарету у Инхо и сам затягивается. Тот только кивает, коротко, словно боится сказать что-то не то. Офицер продолжает: — Если у тебя есть квартира в Сеуле, я найду тебя. Инхо усмехается. Не потому что смешно — просто нервы. Он чувствует, как накатывает теплое облегчение — успокаивающее и почти нереальное. Как будто все проблемы пропадают из его жизни, забирая с собой любые причины для сомнений. — Знаешь… — продолжает офицер, — мы могли бы встречаться и на нейтральной территории. — Нейтральной? — Ну, например… катер Пака. — Он прищуривается лукаво, и Инхо уже знает, что сейчас будет нечто глупое, даже идиотское. — Возьмем вербовщика, сходим… на рыбалку. Устроим тимбилдинг. Инхо пробивает на искренний смех, он опускает голову, прикусывает губу, пытаясь скрыть улыбку. — Тимбилдинг? — Верно. — Ты просто хочешь трахнуть меня на катере Пака, — ухмыляется он. Офицер снова смотрит на него хищно, но с какой-то детской искрой в глазах. — Одно другому не мешает. Инхо не знает, кто из них двигается ближе, но вот уже они стоят рядом плечом к плечу. Солнце окончательно скрывается за горизонтом, окрашивая небо в густой оранжевый. Золотистый свет ложится на лицо и шею офицера, и в груди у Инхо разгорается что-то теплое, почти собственническое. Он знает: это принадлежит только ему. Он хочет обнять его, прижать к себе и не отпускать больше никогда. Но пока просто стоит рядом. Потому что уверен — офицер никуда не денется.