Пепел на ладонях.

***

Заброшенный дом стоял на отшибе, как забытая примета мира, который давно перестал дышать. Серый туман дождя накрывал его, как саван, обволакивая гнилые доски, сквозняком пронизывая трещины в оконных рамах. Всё здесь было пропитано запустением: облупившиеся стены, дряблая мебель, запах плесени, въевшийся в каждую щель. Словно время, задохнувшись, остановилось, отдав это место в распоряжение тем, кто тоже больше не принадлежал настоящему. Именно поэтому Лига выбрала его как временное укрытие. Другие давно разъехались — кто на задание, кто в другие точки. Остались только двое: Томура Шигараки и Даби. И никто не удивился. Молчаливые, упрямые, слишком привычные к одиночеству, чтобы стремиться к чужому присутствию. Или, может быть, слишком осторожные, чтобы признаться, что хотят остаться рядом. Шигараки лежал на старом продавленном диване, укутанный в плотное серое покрывало. Оно пахло пылью и забвением, но хотя бы немного грело. Его тело дрожало от лихорадки. Одна рука была плотно перебинтована — воспалённая, горящая, с кожей, натянутой, как пергамент. Боль пульсировала под бинтами, отдавалась в плечо, в шею, в виски, но он не жаловался. Просто лежал, молчал, глядя в потемневший потолок, где плесень расползалась узором, похожим на карту безымянной страны. Даби сидел у окна. Молчаливый силуэт, подсвеченный светом от сигареты. Он выдыхал дым в стекло, треснувшее и мутное, словно пытался забить пустоту внутри себя тем же дымом. Время от времени он опускал взгляд на Томуру, но ничего не говорил. На третий день тишины он вдруг нарушил её хриплым голосом: — У тебя бинт протёк. Голос звучал, как камень, скользнувший по воде. — Мне плевать, — глухо ответил Шигараки, не повернув головы. — Враньё, — коротко бросил Даби и встал. Он подошёл, не торопясь, движение за движением, как хищник, не пугая, но приближаясь. Опустился на колени рядом. Снял рюкзак, вытащил аптечку. Не проронив ни слова, начал разматывать бинт. Запах гноя и старых ожогов ударил в нос, едкий, тошнотворный, но он не отпрянул. Его пальцы были ловкими, уверенными. Он очищал рану, промывал, обрабатывал, как будто уже делал это десятки раз. Словно не боялся прикоснуться к чужой боли. — Ты всегда был таким? — тихо спросил Томура, едва слышно. — Каким? — Тихим, когда рядом кто-то рушится. Даби усмехнулся, сухо, уголками губ. Его пальцы на миг задержались на ключице Шигараки, осторожные, почти ласковые. Глаза, обычно усталые и злые, стали внимательными. — Ты дрожишь, — сказал он после паузы. — Это от боли? — Это от тебя, — выдохнул Шигараки, не открывая глаз. Даби не отстранился. Не пошутил. Он просто молча смотрел на него. Долго. Так, как будто впервые увидел не врага, не лидера, а человека. Потом, с какой-то внутренней сдачей, наклонился и мягко коснулся губами его шеи. Это не был поцелуй. Это было прикосновение — почти вопрос. Шигараки не оттолкнул. Его рука — слабая, дрожащая — скользнула к рубашке Даби, нащупала край ткани и потянула его ближе. Их губы встретились в глухом, осторожном поцелуе. Вкус табака, сухая кожа, лёгкий привкус крови на губах. Всё было реально. Всё было живое. Поцелуй стал глубже, требовательнее. Язык пробрался внутрь, исследуя, ища. Пальцы Шигараки вцепились в тёмные волосы, будто боялись, что это всё исчезнет. Их тела тянулись друг к другу, как две обугленные ветви, пытаясь найти тепло в обломках мира. Одежда спадала с них медленно. Как доспехи, как щиты, как маски. Шрамы, ожоги, синяки — всё открывалось. Но никто не отводил взгляда. Никто не стыдился. Даби целовал его — грудь, плечи, живот, будто отмечал каждую часть тела: вот ты, вот ты, вот ты. Его пальцы скользили по рёбрам, оставляя след, запоминая. Шигараки лежал с прикрытыми глазами, губы приоткрыты, дыхание сбивалось. Когда Даби опустился ниже и коснулся губами его члена, он резко вдохнул, спина прогнулась. — Не надо... — прошептал он, но голос был наполнен не страхом, а желанием, хрупким, пугающим. — Хочу, — тихо сказал Даби и взял его глубоко, уверенно. Его губы двигались плавно, язык касался самых чувствительных мест. Пальцы Шигараки впивались в матрас, тело изогнулось, и стон вырвался, сдавленный, дрожащий. Всё в нём звенело — нервы, кожа, голос. Когда напряжение стало невыносимым, Даби поднялся. Его глаза были тёмные, полные жара. Он дышал тяжело, жадно. — Перевернись, — сказал он, сдерживая дрожь в голосе. Томура подчинился. Его тело дрожало, спина выгнулась, руки сжались в кулаки. Даби осторожно подготовил его пальцами — медленно, терпеливо. Целовал его плечи, спину, поясницу, пока Томура не начал расслабляться, доверять. Когда он вошёл, это было мягко. Но ощутимо. Плотно. Горячо. Томура вскрикнул, вцепился в подушку, лоб уткнулся в ткань. Он чувствовал, как всё в нём заполняется. Как каждое движение отзывалось глубоко внутри. Даби двигался ритмично, мощно, но не грубо. Его тело было тёплым, настоящим, настоящим. — Я здесь, — шептал он. — Я с тобой. Я не уйду. Томура стонал, задыхался, шептал в ответ: — Ещё... Не останавливайся... Пожалуйста... Останься... Их стоны смешивались с шумом дождя, с эхом ветра, с гулом разбитых стёкол. Их тела били друг в друга, как волны в берег. Вновь. И вновь. И вновь. Пока всё не взорвалось в ярком, горячем, долгом оргазме. Шигараки кончил первым. Его тело выгнулось, руки дрожали. Даби — следом, внутри него, вжимаясь, крепко прижимаясь, как будто пытался остаться в нём навсегда. Они лежали рядом. Голые. Потные. Уставшие. Мир снова стал тихим, но теперь — не пустым. Их дыхание постепенно выравнивалось, тела успокаивались. — Ты ведь не сбежишь утром? — спросил Томура, почти неслышно. — Только если ты выгонишь, — ответил Даби. — Я не хочу. — Тогда я останусь. И тишина больше не казалась страшной. Теперь она была — общей.