Как падал снег

      13 января 1 год истории       Я остановился на нашей площадке. Поднял взгляд на знакомую обивку двери. Рука сама потянулась к карману штанов — привычный, доведённый до автоматизма ритуал возвращения.       Пальцы схватили пустоту.       Ключей не было. Любимая связка с тёмным брелоком-волком осталась внутри, на полке. Я сам оставил её там вчера утром. Тогда это казалось пафосным жестом, знаком того, что я могу не вернуться. Теперь это стало ещё одним камнем в стене моей вины.       Я напугал её. Ушёл. Бросил. И теперь я стоял перед собственной дверью, не имея права просто открыть её и войти. Я лишил себя этого права.       Я прижался лбом к холодному металлу косяка, сцепив зубы. Беззвучный крик царапнул горло. Осталась последняя преграда перед главной битвой: постучать и попросить.       Попросить её впустить меня.       Я поднял руку и постучал. Тихо, осторожно, боясь нарушить хрупкую тишину. Два раза. Ровно столько, чтобы быть услышанным, но не требовать.       Тишина за дверью затянулась. Секунды капали, как кислота. Я прислонился лбом к глазку, зная, что если она посмотрит, то увидит только черноту моих волос. Таких же, как у неё.       Щелчок замка прозвучал как выстрел.       Дверь медленно, с неохотным скрипом поползла внутрь.       На пороге стояла она. Бледная, в какой-то растянутой футболке. Глаза огромные, тёмные, полные дикой смеси страха и надежды. Она застыла, глядя на меня, словно решая, кто я: её брат или тот монстр, которого она себе придумала.       Между нами повисла неприятная тишина. За эти два дня нашей единственной связью были её отчаянное сообщение и моё сухое «Вернусь». Но сейчас… сейчас нужно было сказать что-то живое.       — П-привет… — прохрипел я. Голос сорвался.       В голове всплыли слова Камиля: «Как призрак… сегодня вообще не пришла». Я стоял перед ней — выспавшийся, накормленный бабушкиными пирогами, с ясной головой. А она выглядела так, будто прошла через ад. Пока я «разбирался в себе» в деревне, она умирала здесь от одиночества.       Она покачнулась. Её руки, опущенные вдоль тела, мелко дрожали.       Внезапно она рванулась вперёд. Рухнула в мои объятия, бессильно вцепившись в плечи, будто боялась, что я — галлюцинация, которая сейчас развеется.       Я замер, чувствуя, как её колотит.       — Придурок… — вырвалось у неё сквозь мокрый, ломкий всхлип.       Она уткнулась лицом мне в грудь, сжимая ткань моей куртки так отчаянно, будто хотела удержать меня на краю обрыва.       Я выдохнул, только сейчас понимая, что всё это время не дышал. Мои руки сами собой сомкнулись на её спине, прижимая к себе, вплавляя её жар в свой уличный холод. Я зарылся лицом в её влажные волосы. От них пахло чем-то сладким, распаренной кожей и… мятой. Моим любимым гелем              Она была горячей. Дрожащей. Живой.       — Знаю, — шепнул я в её макушку, чувствуя, как у самого щиплет в глазах. — Я знаю, Ириш.       Она не отстранялась. Наоборот, она льнула ко мне всем телом, и эта близость сейчас прошибала током сильнее, чем любое прикосновение раньше. Мы стояли в пахнущем сыростью и безнадёгой подъезде, но здесь, в тесном кольце наших рук, я не желал чего-либо другого.       Я чуть отстранился — ровно настолько, чтобы заглянуть в её лицо. Её зелёные глаза блестели от слёз. В них сейчас плескалась не обида, а долгожданное облегчение. И ещё что-то… то самое, от чего у меня перехватило дыхание.       Я медленно провёл большим пальцем по её щеке, стирая мокрую дорожку. Кожа под пальцами горела.       — Ты… впустишь меня? — тихо спросил я, пытаясь выдавить улыбку, которая наверняка вышла кривой и виноватой.       ***       Кухня встретила нас привычным, немного потёртым уютом. Красивая скатерть с царапиной от ножа, сухие ветки в вазе на подоконнике — всё было на своих местах, словно мир не менялся позавчера вечером.       Я поставил на стол две чашки. Чёрный чай, крепкий. Горячий пар поднимался густыми клубами, создавая завесу между нами.       Мы сели напротив. Я не успел сделать и глотка, как Ира, сжав пальцы на коленях до побеления суставов, выпалила:       — Куда ты ушёл?       Её голос дрожал. Всё её тело била мелкая дрожь, а в глазах полыхал адский коктейль: гнев за мой побег, вина за её собственное бегство и… дикая, неистовая радость, что я снова здесь, на расстоянии вытянутой руки.       — К бабушке с дедушкой. В деревню, — скупо ответил я.       Я обхватил горячую керамику обеими ладонями. Жгло, но я не разжимал рук. Эта боль помогала сосредоточиться и смотреть прямо в её зелёные глаза, не отводя взгляда.       — Мне нужно было пройтись. Побыть одному.       — В д-деревне? Пройтись?.. — её голос сорвался на растерянный шёпот.       Она поднесла чашку к губам, сделала судорожный глоток, обожглась, но даже не поморщилась.       — Ты… Ты шёл туда пешком? Под всю эту метель? По сугробам? — Осознание накрыло её волной. Она с грохотом поставила чашку на блюдце, расплескав чай. — Ты вообще больной?! Ты ненормальный, Волков!       Её глаза снова наполнились слезами. Эмоции, которые она, видимо, копила в себе все эти сутки, прорвали плотину.       Я смотрел на неё и не понимал. Вернее, чувствовал, но боялся поверить. Она выглядела… лихорадочной. Её щёки горели неестественным румянцем, дыхание было прерывистым, словно она только что пробежала марафон. Или…       Я не знал, о чём она думает. Я не знал, как она провела эти два дня и эту ночь. Но я видел, что пустота, которую я ощущал в себе, зеркально отражалась в ней. Она горела. И этот огонь был направлен на меня.       — Я… я ведь не могла заснуть! — её голос сорвался. — Я пролила чёртову кучу слёз из-за тебя вчера! Мне было ужасно. Пусто. Без твоего… — она осеклась, глотая воздух, — …твоего тихого присутствия рядом.       Она резко вскочила со стула, но тут же осела обратно, словно у неё подкосились ноги. Её била крупная дрожь. Я видел, как ей стыдно. Не за меня — за себя. За что именно, я не знал, но этот стыд жёг её изнутри, заставляя щёки пылать.       — А если бы ты не дошёл?! — выкрикнула она. — По такой погоде?!       В этом вопросе звучала детская, испуганная интонация. Тот самый голос, с которым она постила наши фотки с хештегом #ЛучшийБрат. Голос той Иришки, которая считала, что я — её привычный элемент, которая никуда не денется.       Я не ответил сразу. Пальцы всё ещё сжимали остывшую чашку. Внутри меня, под слоем усталости, шевельнулось глухое, ноющее чувство несправедливости.       Я медленно вдохнул.       — А ты… — мой голос прозвучал глуше и жестче, чем я хотел. — Ты убежала.       Я поднял на неё взгляд. В нём не было гнева, только горечь.       — Я стоял перед тобой… будто без кожи. Вывернул всё наружу, потому что больше не мог молчать. А ты… ты ничего не сказала. Просто ушла.       Я увидел, как она вздрогнула, и тут же отвёл глаза, испугавшись собственной прямоты. Моргнул, сжал чашку так, что, казалось, она сейчас треснет. Слова вырвались злые, холодные, но внутри меня всё сжалось от ужаса.       — Прости, — выдохнул я в остывший чай. — Я не должен был… Я понимаю, тебе тоже было страшно.       Я замолчал. Уставился в чёрную гладь жидкости, слушая, как громко, издевательски громко тикают часы на стене. Ложечка на блюдце мелко звякнула — мои руки дрожали.       Плечи сами собой сжались. Я снова захотел стать маленьким, незаметным. Тенью.       Во мне не осталось злости. Только липкий, холодный страх. Страх, что всё, что случилось пять минут назад в подъезде — её объятия, слово «придурок», тепло её дыхания — сейчас исчезнет. Рассыплется в прах, потому что я снова открыл рот и начал требовать ответов.       Я не знал, как поднять глаза. Я хотел извиняться, прятаться, молчать. И молился, чтобы она прервала эту тишину первой.       Ира сидела неподвижно. Она смотрела в темноту за окном, словно пытаясь собрать там осколки своей прежней, понятной жизни.       В её груди что-то дрогнуло — я слышал её прерывистый вздох. Её взгляд потускнел, а на губах появилась тень улыбки — горькой, но какой-то… освобождающей.              Она не могла сказать это сразу. Я видел, как она борется с собой, с той девочкой внутри, которая хотела, чтобы всё было «как раньше». Но пути назад не было.       — Ты прав… — тихо, почти шёпотом вырвалось у неё.       Но уже через секунду она шмыгнула носом, и на её губах появилась тень улыбки — лёгкой, озорной, защитной. Глаза предательски заблестели.       — Но не думай, что я простила тебя за уход, — быстро добавила она, прикусывая губу, чтобы не то ли рассмеяться, не то ли разрыдаться. — Ты вообще собирался меня бросить навсегда? Или это так, разминка была? Перед основным забегом?       Она смотрела на меня, пытаясь играть в суровость, но я видел, что за этим кроется: дикая смесь боли и облегчения, что я снова сижу на этой табуретке.       Я вопросительно выгнул бровь, позволяя себе лёгкую, почти игривую ухмылку. Нужно было поддержать её тон, чтобы не скатиться в истерику. Я сделал пару глотков чая. Тепло жидкости немного разжало тиски в груди.       Я оперся локтем о стол, подпер подбородок кулаком и посмотрел на неё с вызовом.       — Что ещё за глупости? Разве мог бы я тебя бросить, сестрёнка?       Голос прозвучал уверенно, но внутри кольнуло. Её слова — пусть и в шутку — задели. Она правда думала, что я могу сбежать? Что я дезертир?       Я моргнул, пряча этот укол обиды, и улыбнулся чуть мягче.       — Ладно, может, и не бросишь, — тихо сказала она. — Просто… ты слишком серьёзно всё это воспринял. Ты сказал, что боишься потерять меня… а я не знала, как с этим быть. И вместо того чтобы помочь тебе, я сама сбежала.       — Помочь?       Это слово царапнуло горло. Голос сорвался, стал грубым, чужим. Я отодвинул чашку в сторону и вцепился в край стола так, что пальцы побелели.       — Чем ты можешь помочь, Ир? Это не контрольная по алгебре и не завал в делах.       Я поднял на неё взгляд. Я больше не мог прятать то, что меня сжигало.       — И что, ты просто как-нибудь заставишь меня перестать любить тебя?       В комнате повисла гнетущая тишина. Казалось, даже воздух между нами пропал. Тот самый тёмный попутчик — холодный, липкий страх потерять её навсегда — снова зашевелился внутри. Я знал: это чувство не отпустит меня никогда. Я просто научусь с ним жить.       Ира сжала кулаки. Её губы дрожали, а глаза вновь наполнились слезами, которые она отчаянно пыталась удержать.       — Ты думаешь, я тут такая вся суперсильная и знаю, как помочь тебе перестать бояться? — её голос сорвался на крик, но тут же упал до шёпота. — Я сама, честно, в полном замешательстве, чувак. Сердце стучит, будто хочет выпрыгнуть, и я даже не знаю, как с этим справиться.       Она сделала шаг ко мне. Неуверенно, осторожно, будто шла по тонкому льду.       — Боюсь я, что если тебя отпущу, ты реально куда-нибудь уйдёшь. А я… я просто пропаду без тебя. Понимаешь? — в её голосе зазвенело отчаяние. — Но, знаешь… я хочу попробовать. Не всё сразу. Не как в кино, где всё резко меняется. А потихоньку. Вместе.       Она улыбнулась — робко, по-детски, словно боялась, что я сейчас исчезну, если она моргнёт. Игриво, но без особой силы ткнула меня кулаком в плечо.       — Ну что? Подписываешься на этот дурацкий эксперимент?       Я почувствовал, как внутри разжимается последняя пружина. Медленно разжал пальцы, отпуская край стола, который, кажется, чуть не сломал минуту назад. Поднял голову и встретил её взгляд.       — Вместе, — произнёс я тихо. — Только мы. Никого больше.       Я наклонился к ней через стол. Моя рука накрыла её плечо — осторожное, почти невесомое прикосновение.       Реакция Иры была мгновенной и странной. Она замерла. Её веки дрогнули и опустились, а грудь высоко вздымалась, будто ей вдруг стало не хватать воздуха. Я почувствовал, как под моей ладонью напряглись мышцы, а потом она мелко, едва заметно задрожала.       Она отреагировала так остро, словно я коснулся оголённого провода, а не ткани футболки. Это сбивало с толку, но в то же время вызывало странное тепло внизу живота.       Она шумно вдохнула, не открывая глаз.       Я сжал её плечо чуть крепче. Безмолвный сигнал, что я здесь, я держу её.       Ира медленно открыла глаза. В них плескалось что-то новое — смесь нежности и какого-то глубокого, пугающего смущения, которого я раньше у неё не видел.       — Вместе, — выдохнула она, не отводя от меня взгляда.       Тишина на кухне больше не вызывала напряжения. Она больше не давила, она укрывала нас двоих, отрезая от остального мира. До такого момента, пока не раздался скрежет ключа в замочной скважине.       Мы оба дёрнулись, как школьники, которых застукали за сигаретами. Я резко отдёрнул руку, Ира отшатнулась к спинке стула, прижав пальцы к губам.       Всё, что было между нами секунду назад — хрупкое, опасное, наэлектризованное — мгновенно схлопнулось, спряталось глубоко внутрь. Мы отвернулись друг от друга. Воздух на кухне моментально остыл, став обычным, пустым воздухом квартиры, в которую вернулись родители.       — Мы дома! — донёсся из коридора мамин голос с лёгкой хрипотцой. — Дети, вы где?       — На кухне! — отозвалась Ира.       Её голос прозвучал на полтона выше обычного. Слишком бодро. На грани истерики. Она мгновенно нацепила маску нормальности, хотя секунду назад её трясло от моего прикосновения.       В дверях появилась мама — уставшая, с покрасневшими от офисного кондиционера глазами, с пакетом и сумкой, оттягивающей плечо. Следом вошёл отец. Он молча кивнул нам и прошёл дальше в коридор, стягивая куртку.       Я метнулся к чайнику. Мне нужна была деятельность, чтобы не смотреть им в глаза.       — О, чай? Спасибо, золотце, — мама тяжело опустилась на стул, выдохнув. — Хоть не голодные, и то хлеб…       Ира быстро, даже суетливо подвинула ей дымящуюся чашку. Мама благодарно кивнула, обхватив тёплый фарфор озябшими ладонями.       Несколько секунд на кухне висела тишина, нарушаемая только звяканьем ложечки. Я стоял у столешницы, чувствуя себя школьником, ожидающим порки.       — Но мы с папой поговорили, — голос матери вдруг стал твёрже, потеряв усталые нотки. — Это в последний раз. Вам ясно?       Она перевела тяжёлый взгляд с сестры на меня.       — Сегодня — тринадцатое число. Тебя, Миша, не было дома два дня. Два дня тишины. Ты меня слышишь?       Я вжал голову в плечи.       — Ира вчера была сама не своя, но в школу пошла. А сегодня просто осталась дома, выключив телефон. А ты? Что это за фокусы? Пропал, не отвечаешь, сбежал куда-то с вещами! Я чуть в розыск не подала!       Я опустил взгляд, разглядывая узор на линолеуме.       — Прости, мам…       — Нет, я понимаю: возраст, кризисы, первая любовь, бунт — всё это нормально, — она подняла руку, останавливая мои оправдания. — Но я больше не хочу просыпаться с мыслью, что не знаю, где мой сын. Я не хочу, чтобы ваша классная звонила мне и спрашивала, почему Волковы исчезли с лица земли.       Слова про «любовь» резанули слух, но я промолчал. Если бы она знала…       Мама замолчала, переводя дыхание.       — Больше так не будет, мам. Обещаю, — тихо произнесла Ира. Она сидела, опустив глаза, как примерная ученица.       — И в школу завтра оба пойдёте, — подытожила мама, уже мягче. — Просто… живите, любите, делайте что хотите, но не теряйтесь, слышите? Не доводите мать до инфаркта.       Она потянулась через стол. Одной рукой сжала пальцы дочери, другую осторожно положила на мою руку, лежавшую на столешнице. Её ладонь была тёплой и требовательной.       — Вы у нас одни. Берегите друг друга.       Я на мгновение встретился взглядом с Ириной. В её зелёных глазах плескалась тревога, понимание и что-то новое. Слишком взрослое для шестнадцати лет.       Мы знали цену этим словам. Теперь — знали.       — Бережём, — выдохнул я. — Уже бережём.       Мама наконец улыбнулась. Устало, но с облегчением. Она не заметила двойного дна в моих словах.       ***       Квартира постепенно погружалась в сон. Щелчки выключателей, приглушённые голоса родителей, скрип пружин за стеной — всё стихло. Осталась только мягкая, ватная темнота.       Я лежал на спине, закинув руки за голову, и сверлил взглядом невидимый потолок. В голове крутилась карусель последних двух дней: метель, топор в руках, слова деда и, главное, её робкая улыбка на кухне. Тот момент, когда мы сказали «вместе».       Я чувствовал, что мир изменился. Ось сместилась. Ничего уже не будет как раньше — но именно это, пугающее и странное чувство, давало надежду.       Шорох.       Я скосил глаза. В дверном проёме возник силуэт. Прекрасный и невесомый.       Ира.       Она застыла на пороге, не решаясь войти. В темноте я не видел её лица чётко, но чувствовал её взгляд — мягкий, тёплый, с той самой искоркой, от которой внутри всё переворачивалось.       Она сделала тихий шаг вперёд, прижавшись плечом к косяку.       — Спокойной ночи, братик…       Это слово прозвучало с лёгкой, едва уловимой усмешкой. Как маленькая тайна. Как игра, правила которой знали только мы двое.       Она помолчала секунду.       — И спасибо… — её голос дрогнул, потеряв игривость. — Что вернулся.       Я повернулся на бок, глядя на её тёмный силуэт на фоне коридорного света. Внутри поднялась волна нежности — такой острой, что стало трудно дышать.       — Я всегда вернусь, — тихо ответил я. — Ты же знаешь. Ты — самое важное, что у меня есть.       Ира кивнула. Мне показалось, что она покраснела, но в темноте было не разобрать.       Она тихо развернулась и вышла.       Я остался один в темноте, но одиночества больше не было. Барьер исчез. И эта узкая полоска света из коридора больше не разделяла наши миры.       ***       Тишина в коридоре после его слов казалась звенящей. Ирина закрыла за собой дверь в комнату брата. Его прикосновение на кухне к плечу все еще пылало на коже, будто оставило невидимый след — нежная, но глубокая вибрация, уходящая вглубь, туда, где только начинала шевелиться тревожащая теплота.       Она шагнула в свою комнату, привычную, тихую, с мягким светом ночника. Щелчок замка прозвучал громче, чем хотелось бы. Опираясь спиной о прохладную дверь, Ирина закрыла глаза. Самый важный человек… Его тихие слова эхом бились в висках. Не сестрёнка как раньше, а что-то большее, вытащенное из глубины его души и отданное ей. Сердце дрогнуло от нежности и предательского тепла, начавшего растекаться ниже живота.       Спокойной ночи, братик. Она сказала это, стараясь звучать обычно, но внутри все обжигало. Она вспомнила его взгляд — не братскую ласку, а ту самую иную нежность, которую они теперь обещали исследовать. Осторожно. Медленно. Не торопиться… — пронеслось в голове ее собственное, недавнее обещание.       С горечью усмехнувшись сама себе, Ирина оттолкнулась от двери. Некоторое успокоение надо же самой себе как-то находить, пока мы… не торопимся. Горькая, ироничная мысль. Но тело требовало. Нервы вибрировали, кожа под пижамой казалась слишком чувствительной, а между ногами — та самая назойливая, сладкая пустота, жаждущая заполнения. Она знала этот путь к сиюминутному забвению.       Пальцы дрогнули, расстегивая пуговицы на пижамной кофточке. Мягкая ткань соскользнула с плеч, обнажив маленькую, изящную грудь. Круглые, светло-розовые соски уже налились от внутреннего волнения, стали твердыми горошинами в прохладном воздухе комнаты. Она сбросила штанины, оставаясь в тонких хлопковых трусиках, которые уже предательски увлажнились насквозь, пропитавшись ее возбуждением. Пятно было темным, плотным, теплым на ощупь.       Ирина прошла к кровати и легла на спину. Тело напряжено, как струна. Взгляд упал на потолок, но видела она не побелку, а его глаза. Зеленые, как ее собственные, но теперь наполненные новой глубиной, обещанием чего-то невероятного и пугающего. Его рука на плече… а что, если она будет ниже? Жар пробежал по коже. Она натянула ткань трусиков слегка вбок, открывая полностью гладкую лобковую зону. Ни одного волоска, только чистая, бледно-розовая кожа холмика Венеры и пухлые, увлажненные чувственные губы, уже слегка раздвинутые, обнажая блестящий розовый бутон. Невинность формы — резкий контраст с буйством внутри.       Не торопиться… — снова мысль, почти злая, скупая. А что я делаю сейчас? Тороплю саму себя. Ее пальцы, чуть влажные от дрожи, наконец коснулись себя. Нежно, кончиками, проведя вдоль всей щели сверху вниз. Ирина вздрогнула и тихо застонала. Чувствительность была запредельной. Каждое прикосновение било током. Она снова провела, медленнее, глубже в складочку, ощущая, как пальчик скользит по сочащейся влаге, лаская вход во влагалище. Тепло хлынуло в живот волной.       Он трогал бы меня так? — поймала она прорывающуюся мысль. Раньше это было бы немыслимо для её наивного мирка. Теперь… теперь это могло быть. Его пальцы, не ее. Большие, чуть нежные от его образа жизни, но такие вызывающие безопасность и бережные в своих касаниях… Мысль прожгла насквозь. Средний палец робко, но решительно скользнул внутрь. Теплая, бархатисто-упругая плоть мягко сжала его. Ирина выгнула спину, вдавливаясь в матрас, громко выдохнув. Да… Мишенька… вот так… Мысленное обращение сорвалось изнутри. Она не сопротивлялась фантазии.       Палец начал мягкие, ритмичные движения внутрь-наружу. Внутри было тесно и жарко, стенки сильнее сжимались вокруг пальца. Одновременно большой палец уперся в крошечный, твердый узелок клитора, выступавший над гладкой кожей. Круговое движение. Сразу резко, сильно. Ирина вскрикнула, сжимая простыни другой рукой. Электрический заряд прошел от клитора по всему телу, заставив сжаться соски. Она ускорила растирание клитора, почти агрессивно, пальцы быстро становились мокрыми от ее соков. Глубинный палец двигался в такт, нащупывая ту самую грубоватую точку на передней стенке внутри, которая заставила ее глаза закатиться.       Он делает это… он дотрагивается до меня там… внутри… теплые пальцы… его дыхание на моей шее… Фантазия захлестнула, смешиваясь с реальными ощущениями. Ирина представила его лицо над собой, его зеленые глаза, полные того же невозможного влечения. Представила, что это его палец резко трет ее клитор, его палец входит в нее все глубже, сильнее. Она мысленно ответила на его взгляд — нежным, поощряющим… и возбужденным. Его имя, как заклинание, вибрировало в каждом ударе сердца.       Не торопиться! — мысль ворвалась, как холодный душ, сквозь пыл фантазии. Она на мгновение замерла, пальцы застыли внутри и на клиторе. Ведь мы… еще ничего… Я ведь сама так сказала… Но тело взбунтовалось. Это был не выбор разума. Биохимия, нервные импульсы, накопленная тоска по близости, наконец-то направленная в конкретное русло — все это требовало завершения. Обещание подождать разбилось о каменную стену физиологической нужды.       Сдавленный рык вырвался из ее глотки. Ирина бросила осторожность. Палец внутри ускорился, уперто нажимая на ту чувствительную точку, создавая фрикцию. Большой палец яростно тер и пощипывал клитор, теребя подготовленную, налитую кровью плоть. Она мокла все обильнее, слышалось громкое, мокрое чавканье. Глаза закатились, рот открылся в беззвучном стоне. Она судорожно сжимала грудь свободной рукой, крутя сосок, представляя, что это его ладонь.       — Братик… а-ах… Мишенька! Ты… ты сводишь меня с ума… так… пожалуйста! Дай… дай мне это! — Тихий стон сливался с физическим экстазом. Тело дугой изогнулось на кровати. Таз подался навстречу неутомимым пальцам. Все мышцы напряглись до предела — живот, бедра, спина. Волны нарастающего удовольствия швыряли ее, перекатывались одна за другой. Миг перед пиком казался бесконечным — невозможное напряжение каждой нервной клетки, фантомный крик Он внутри меня!, острый запах ее возбуждения в воздухе.       Она кончила с резким, сдавленным криком, впившись зубами в собственную губу, чтобы не выкрикнуть его настоящее имя на весь дом. Тело билось в спазмах, безумно сжимая палец внутри, бедра бесконтрольно дергались. Невероятно сильные, каскадные волны оргазма рвали ее на части, сливались в сладкую, огненную лаву, заливая низ живота, дрожащие ноги, покалывающие пальцы рук. Клитор пульсировал под пальцем дикой болью-наслаждением. Она прокашлялась, когда воздух наконец ворвался в горячие легкие. Только стоны — хриплые, влажные, прерывистые.       — М-мм-м-да!.. А-а-ах! Так… вот так…       Постепенно спазмы стихли. Тело рухнуло на простыни, прошитое мелкой дрожью. Пальцы медленно выскользнули из горячей, словно обожженной плоти. По щекам катились слезы — смесь физиологического восторга и жгучего стыда. Между ногами была теплая мокрая лужица, белье смещено, грудь поднималась в быстром, прерывистом ритме дыхания.       Она открыла глаза. Фантазия испарилась. На потолке снова были только тени.       — Вместе? Вот до чего я дошла сама за один вечер… Дошла до того, что кончаю от мысли о том, как он меня трогает. — Тихий шепот в пустоту, стыд стал липким и тяжелым. Она вспомнила свои робкие слова о неспешности, о постепенности. — Сгори потом, Ирка, просто сгори. Ведь то, что я только что нафантазировала… это мы не отнесем к идти медленно.              Усталость накрывала, тяжелым одеялом после бурного шторма. Единственное, в чем не было сомнений — ее тело, искушенное, возбужденное и освобожденное с помощью его, хоть и воображаемого прикосновения, теперь хотело его, настоящего Михаила, безмерно сильнее, чем десять минут назад. Физическое наслаждение было лишь предвкушением чего-то гораздо большего, опасного и неизбежного. Оно не принесло успокоения. Оно разожгло новый, еще более жадный огонь. Она перевернулась на бок, лицом к стене, зажав подушку между ног, пытаясь заглушить дрожь и свежее, предательское возбуждение, уже начинавшее накатывать вновь. Дверь за ее спиной была закрыта… но внутренне она уже распахнулась навстречу всему, что еще предстояло.