Как падал снег

      25-26 марта 1 год истории       Бросив последний, полный обеспокоенности взгляд на дверь сестры, он решил дать себе немного времени перед этой встречей. Он был не готов. Не сейчас. Чтобы занять руки и отвлечь мысли, он обвёл глазами последствия их праздника.       — Аргх, чёрт возьми! Придётся утром отчитываться перед родителями за весь этот бардак… — чуть гневно и переводя дыхание, произнёс для самого себя Михаил, но на самом деле его меньше всего волновали родители.       Уборка стала способом отсрочить неизбежное. Он медленно начал собирать мусор, но его мысли были далеко не здесь. Сначала он беззвучно собрал липкие стаканы, стараясь не звенеть стеклом. Каждый пустой бокал был немым укором. Затем он смёл в ладонь крошки от чипсов со стола, вытер влажной тряпкой липкие разводы от вина. Это была почти медитативная работа, ритуал, который позволял не думать о том, что ждёт его за закрытой дверью. Остатки водки — главного катализатора проблемы — он без сожаления вылил в раковину, и булькающий звук нарушил гнетущую тишину.       Когда последняя тарелка была убрана, он вытер руки и, выдохнув, направился по коридору. Он остановился перед её дверью, занеся руку, чтобы постучать, но так и замер в этом положении. Ладонь зависла в паре сантиметров от гладкого дерева. Часть его отчаянно хотела развернуться, уйти в свою комнату и провалиться в сон, оставив этот разговор на утро, а может, и вовсе надеясь, что всё рассосётся само собой. Но он знал, что не рассосётся. Он не герой романа, чтобы просто пустить всё на самотёк и ждать, пока сюжет сам выведет их из кризиса. В реальной жизни невысказанные обиды лишь гниют, отравляя всё вокруг. Он медленно опустил руку, сжал её в кулак, разжал, и, сделав глубокий вдох, поднял снова, уже более решительно.       Но стоило его костяшкам лишь коснуться прохладной поверхности дерева, как дверь беззвучно подалась внутрь. Она не просто открылась — её потянули на себя, из-за чего его рука провалилась в пустоту. На пороге, прислонившись плечом к косяку, стояла Ирина. На ней была лишь переодетая длинная футболка, едва прикрывающая тонкие бёдра, а волосы были слегка растрепаны. Она не выглядела обиженной или злой. Она смотрела на него снизу вверх, чуть склонив голову, и в её хмельном, потемневшем взгляде плескался азарт. Она знала, что он придёт. Она ждала, слушая каждый звук за дверью.       — Долго же ты добирался ко мне, Волков Михаил, — её голос был тихим, с лёгкой хрипотцой, и она произнесла его полное имя так, как будто пробовала его на вкус. Каждое слово было пропитано лукавством и интимным укором, который обещал не наказание, а нечто совершенно иное.       Вся его заранее заготовленная речь, полная братской тревоги, рассыпалась в прах. Растерянность на его лице промелькнула лишь на секунду, а затем сменилась чем-то более глубоким, когда он вновь попал в плен её глаз. Он хотел быть строгим братом, но чувствовал себя глупым мальчишкой, пойманным на своём же месте преступления.       — Что это всё было, Ир? — его голос прозвучал глухо, без прежней уверенности. — Почему ты так отреагировала на поцелуй со Стешей и… — он запнулся, потому что его взгляд против воли скользнул вниз по её фигуре, оценивая и желая. — …одета сейчас подобным образом? —       Он хрипло добавил последние слова, не в силах оторвать взгляда от её полуприкрытых бёдер, и прекрасно понимал, что она видит и знает, куда он смотрит.       Она не ответила, лишь её губы тронула едва заметная, победная усмешка.       — А ты чего хотел, после всего? — она прошептала, делая шаг вперёд, сокращая и без того крохотное расстояние между ними. Тёплый, пьяный воздух от её губ коснулся его кожи. — Чтобы я надела бабушкин халат? Или, может, просто… исчезла, пока ты развлекался?       Её пальцы легонько коснулись его рубашки на груди, и это прикосновение было красноречивее любых слов. Она не просто сердилась — она завлекала его в свою ловушку, из которой он и не пытался вырваться.             — Ты так играешь со мной? — его голос сорвался на хриплый шёпот, когда её пальцы опалили его кожу через тонкую ткань одёжки. — Ты же видела… Ты же видела, какой это был поцелуй со Стешей. Пустой, как выдох. Разве похоже, что я что-то почувствовал?       Уверенность Ирины внезапно дрогнула, и в её голосе послышались нотки детской обиды, пробивающиеся сквозь хмельную браваду.       — Мало ли, что я видела… Всё плывёт перед глазами… — она чуть покачнулась, ухватившись за его рубашку, чтобы не упасть, но её взгляд был твёрдым. — Ты же знаешь, девичья память, все дела… Ты должен доказать мне это, братик. Докажи, что всё это — не пыль.       — Докажу… — его голос прозвучал низко и густо, почти как рык. Взгляд, потерявший всякую осторожность, скользнул с её глаз на полуоткрытые губы. — Я докажу тебе это так, что ты забудешь, как дышать, сестрёнка. И ты будешь помнить каждое моё прикосновение, даже когда протрезвеешь.       — Мне надоели одни лишь поцелуи, Миш… — выдохнула она, стоило его ладони прикоснуться к её щеке. Её слова были чуть замедленными, но при этом совершенно чёткими, без намёка на хмельной лепет. Она прикрыла глаза, прижимаясь к его теплу, но мысль была уверенной и настойчивой. — Мы уже несколько месяцев как признались друг другу. Я трезвею с каждой секундой рядом с тобой… и я хочу сделать тебе приятно. По-настоящему.       Её слова обожгли его горло сильнее любого алкоголя. Словно повинуясь их воле, его рука скользнула с её щеки на шею, большой палец провёл по пульсирующей вене у неё на горле.       — Ир… — его голос сорвался. Другая рука медленно, давая ей время остановить, легла на её бедро, и сквозь тонкую ткань футболки он почувствовал жар её кожи. — Ты уверена? Потому что если я сейчас не остановлюсь… я не смогу вообще.       — Да… Уверена… — её шёпот был горячим и влажным у него в ухе, пока её пальцы дрожащей рукой начинали расстёгивать пуговицы его рубашки. — Я хочу прикоснуться к тебе… почувствовать, как ты дрожишь… чтобы ты прикасался ко мне… там…       Её слова растворились в резком вдохе Михаила, когда его ладонь скользнула под её футболку и плотно обхватила её небольшую грудь. Кожа под его пальцами была обжигающе гладкой, а её сосок тут же напрягся, упираясь ему в ладонь.       — Тогда покажи, — его голос был хриплым от натянутого самообладания. Он поймал её руку и прижал к набухшей ширинке своих брюк, заставив её ощутить всю силу его желания через ткань. — Трогай меня, Иришка.       Их движение последовавшее по комнате было медленным, неуклюжим тангом двух тел, не желавших разъединяться ни на секунду. Он вёл её, пятясь, его руки скользили под её футболкой по оголённой спине, а её пальцы лихорадочно рылись в его волосах, притягивая его рот к своему снова и снова. В этом пьяном поцелуе смешались вкус вина, её остатков помады после праздника и что-то неуловимо собственное, знакомое до мурашек. Его ладонь скользнула вниз, сжав её ягодицу через тонкую ткань, заставив её издавать сдавленный стон прямо ему в губы, в то время как её рука упрямо исследовала твёрдый рельеф его пресса через расстёгнутую рубашку. Они почти падали, спотыкаясь о разбросанную одежду, но это лишь заставляло их крепче вцепляться друг в друга, пока Ирина не наткнулись ногами на край её кровати.       Они рухнули на матрас в сплетённом клубке конечностей и стонущего дыхания. Её футболка задралась до подмышек, обнажая упругие груди с отвердевшими от желания сосками. Он накрыл её собой, и его рот оставил мокрый след на её шее, спускаясь ниже, чтобы поймать один из бутонов губами, заставив её выгнуться с резким, почти болезненным всхлипом. Его рука, грубая и требовательная, разом скользнула между её бёдер, где он почувствовал свою сестру напрямую, он почувствовал жар и влажность её готовности. Она, в ответ, с неконтролируемым рычанием отчаяния вцепилась в пояс его брюк, расстёгивая ремень и ширинку, чтобы наконец обхватить пальцами его напряжённый, пульсирующий член. Воздух в комнате стал густым от смеси их тяжёлого дыхания, алкогольного перегара и терпкого, животного запаха возбуждения.       — Нет… Не так, — тихо выдохнул он, его губы коснулись ее уха, а руки на этот раз мягко, но настойчиво повернули ее за бедра.       Он усадил ее спиной к своей груди, так что ее голова удобно устроилась у него на плече. Его твердый член лег в ложбину между ее ног, прижимаясь к влажной коже, а его руки скользнули вперед, чтобы ладонями полностью накрыть ее грудь.       — Вот так… — его дыхание сперлось, когда она инстинктивно прогнулась, прижимаясь к нему. — Теперь я могу чувствовать каждое твое движение… и ты — каждое мое. — Хриплый шёпот брата обжёг её ухо, а его ладонь скользнула вниз по её животу, заставляя кожу покрыться мурашками.       — Ты же хотела прикоснуться ко мне… Так прикоснись…       Его пальцы медленно, почти невесомо, коснулись её обнажённой кожи, скользнули между ног и нашли влажную, запретную теплоту. Ирина закинула голову ему на плечо, её дыхание участилось. Дрожащей рукой она дотянулась между их тел, её пальцы обхватили его твёрдый член, сжимая в такт его неторопливым движениям. Воздух наполнился прерывистыми вздохами, шепотом и влажным звуком их прикосновений.       — Да… — выдохнул Михаил, чувствуя, как её пальцы сжимают его. Он ответил ей лаской, осторожно касаясь её нежной плоти. Его движения были медленными и уверенными, словно он боялся причинить ей малейшую боль. — Видишь, как хорошо… — прошептал он, ощущая, как её тело трепещет в его объятиях.       Его пальцы, скользнувшие вниз по её животу, заставили Ирину выгнуться в его объятиях с тихим, сдавленным стоном. Она не пыталась прикрыться или сделать вид, что стесняется — её тело, напротив, жадно раскрывалось навстречу каждому прикосновению, ведь оно ждало именно этого несколько месяцев.       — Миш… — её голос прозвучал тонко и потерянно, когда его пальцы коснулись самой её сердцевины. Она была оголённой, влажной и невероятно хрупкой. — Вот… вот здесь… — она сама повела его руку, прижимая его ладонь плотнее к себе, её собственные пальцы судорожно сжали его член, но движения её кисти были неумелыми, больше ласкающими, чем руководящими. Её дыхание стало прерывистым и громким, она запрокинула голову ему на плечо, тёрлась щекой о его шею, её бёдра начали едва заметно двигаться в такт его ласкам. — Да… так… не останавливайся, пожалуйста…       Он видел, как её лицо заливается румянцем, чувствовал, как всё её желанное тело трепещет у него на коленях, и это зрелище было пьянее любого алкоголя.       — Я и не думал, — хрипло прошептал он ей в ухо, захватывая мочку губами. Его пальцы не спеша, с нарастающим давлением, двигались по её нежной плоти, находя те ритмы и точки, что заставляли её вздрагивать и издавать новые, постыдные и такие желанные звуки.       — Ты вся горишь сейчас… Вся мокрая для меня. Это потому что я твой брат? Потому что это так грязно и аморально?       Его слова прозвучали как обжигающий нектар, стекающий по её сознанию. «Потому что я твой брат?» — этот вопрос не вызвал ужаса, а наоборот, пробудил новую, запретную волну жара. Её стон вырвался глубже, животнее.       — Да… именно потому… — выдохнула она, её глаза, полные блеска, встретились с его отражением в тёмном окне. — Потому что это ты… моя половинка. И никто другой… никогда… не видел меня такой. Не трогал так. — Её рука снова обрела силу, сжимая его, и теперь её движения стали увереннее, настойчивее, будто осознание греха придавало ей смелости. — Только ты… чувствуешь, какая я внутри… для тебя…       Он застонал, прижавшись лбом к её виску, его дыхание сбилось. Её слова действовали на него сильнее любой ласки.       — Мама… папа… — с подлой нежностью прошептал он, вводя в её влажную плоть два пальца, заставляя её взвыть и вцепиться ногтями в его бедро. — Они сейчас горбатятся на ночной смене ради своих деток… а их дочка… их маленькая Ирочка… сидит на коленях у своего брата и вся течёт от того, как он её трахает пальцами.       — Заткнись… — простонала она, но её бёдра сами пошли навстречу его руке, её спина выгнулась дугой. — Их сынок… их примерный и спокойный Мишенька… твёрдый как камень… из-за своей же сестры… Хочешь… кончить на ножки своей сестры, братец? Пометить меня, чтобы все знали, чья я?       — Да… — его рычание было глухим и прерывистым. Он вынул пальцы, блестящие её соками, и провёл ими по её тонкой щиколотке, оставляя влажный след. — Ты моя… Моя с самого рождения. Моя кровь, моя плоть… — Его рука снова обхватила её киску, движения стали быстрее, жёстче, целенаправленнее. — И сегодня я это докажу…       Он прижался губами к её плечу, инстинктивно кусая кожу, оставляя красный след. Его член пульсировал у неё в руке, он был на грани.       — Кончай со мной… — взмолилась она, её тело затряслось в предоргазменной судороге. — Вместе, Миш… Мы должны… ааа…       Её голос сорвался на высокий, срывающийся крик, когда волна наконец накрыла её. Её внутренности сжались вокруг его пальцев судорожными толчками, её спина выгнулась, а ноги затряслись. Видя и чувствуя её пик, слыша её потерянные, хриплые стоны, Михаил с глухим стоном обрёл разрядку. Его семя горячими полосами брызнуло на её бледную, трепещущую кожу, маркируя её, пачкая её ногу и низ живота, как он и обещал.       Они замерли, дыша навстречу друг другу, в комнате пахло сексом, грехом и их общей, запретной страстью.       ***       Острый, сладостный спазм давно отпустил, сменившись глубокой, расслабленной истомой. В комнате, пропахшей их любовью, теперь царила тихая, звенящая усталость. Михаил не отпускал её, сидя на краю кровати, её спина всё так же была прижата к его груди, а его руки обнимали её, удерживая на себе. Её голова лежала у него на плече, волосы щекотали щёку. Он чувствовал, как бешено стучит её сердце — или это стучит его собственное?       — Это было… безумно. И прекрасно, — его шёпот прозвучал приглушённо, словно он боялся спугнуть хрупкую реальность происшедшего.       Его губы коснулись её виска в нежном, братском поцелуе, который теперь приобрёл совершенно новое, неизведанное доселе измерение. Он проводил ладонью по её руке, чувствуя, как её тело становится тяжёлым и безвольным.       — Мм… Да… — её ответ был больше похож на сонный выдох. Она прижалась к нему сильнее, как будто ища защиты и тепла. — Гораздо лучше того, что я делала сама… в своей кровати… думая о тебе… — признание выскользнуло легко, подогретое алкоголем и блаженной разбитостью.       Последние капли напряжения покинули её, и на смену им пришла сонливость.       — Прости, что я так отреагировала на тот поцелуй со Стешкой… — прошептала она уже почти в полусне, её слова стали едва различимы. — Просто… я не хочу делить тебя… ни с кем…       Её тело окончательно обмякло в его объятиях, дыхание стало глубоким и ровным. Он ещё какое-то время сидел неподвижно, чувствуя ритм её сердца через тонкую спину, вдыхая знакомый запах её волос, теперь смешавшийся с терпким ароматом их близости. В комнате повисла особая, интимная тишина, нарушаемая лишь этим размеренным дыханием.       Осторожно, чтобы не разбудить, он прижался губами к её макушке, и уголки его губ тронула чуть заметная, уставшая улыбка. Они были вместе. И в этом не было ни сожалений, ни тревог — только глубокая, почти первобытная уверенность, что это — их единственно возможная правда.       ***       Михаил не спешил, боясь нарушить хрупкий покой, что опустился на её черты. Одной рукой он бережно приподнял плечи сестры, другой — поправил подушку, позволяя её голове утонуть в мягкой прохладе. Затем, движением, полным невысказанной нежности, натянул одеяло до её подбородка, укрывая её обнажённое тело от ночной прохлады и посторонних взглядов, которых здесь никогда не было и не могло быть. Он снова склонился, и его губы вновь прикоснулись к её макушке, горячей от недавнего страсти, поправляя пальцами выбившуюся прядь её угольных волос.       — Когда-нибудь мы обязательно сможем просыпаться вместе, сестрёнка… — его шёпот был так тих, что сливался с шелестом одеяла, с дыханием спящей, с биением его собственного сердца. Это была не просьба и не мечта, а обещание, выжженное в самой глубине души. Обещание, которое он намеревался сдержать, чего бы это ни стоило.       Бросив последний, долгий взгляд на её спокойное лицо, озарённое лунным светом, он бесшумно вышел из комнаты, притворив дверь с тихим щелчком. В коридоре он на мгновение замер, прислушиваясь к тишине квартиры, прежде чем так же беззвучно скрыться в своей комнате. Никаких улик. Никаких следов. Только они двое знали эту тайну. И миру вокруг, большому и чужому, ещё рано было рушить их хрупкий, прекрасный мирок, где они были лишь одни, наедине со своим особым одиночеством.