Сладость или гадость?

      Леви сидел в кресле у окна, небрежно накинув на колени клетчатый плед. Он внимательно следил за тем, как гостиная преображается к Хэллоуину. Тыквы с вырезанными ухмылками, гирлянды из сухих листьев, бумажные летучие мыши, свечи, мерцающие в стеклянных банках, — всё это создавало тёплую, но слегка хаотичную атмосферу.       «И всё ради одного вечера», — подумал он, мысленно закатывая глаза.       На самом деле, Леви это нравилось, хоть он и не признался бы даже под угрозой смерти. Осень всегда была его временем. После войны, после пылающих равнин и гула Земли, она приносила покой. Жара, так раздражавшая его в разведкорпусе, осталась в прошлом. Теперь осень пахла дымом костров, прелой листвой и корицей — она добавляла её теперь во всё, от чая до выпечки, узнав, что ему нравится этот запах. Листья за окном горели красным, жёлтым, оранжевым, будто кто-то за ночь коснулся их волшебной кистью.       — Леви! Ты не видел мою брошь? — раздался мягкий голос совсем рядом, выводя его из раздумий.       Соланна появилась в дверях, придерживая подол чёрного струящегося платья с широкими рукавами. На голове красовалась ведьминская шляпа, слегка сбившаяся набок. Золотистые волосы струились по плечам, отражая свет свечей, а разноцветные глаза — зелёный и голубой — искрились весельем. Леви приподнял бровь, оглядывая её с ног до головы.       — Это что, костюм? — спросил он с лёгкой насмешкой.       — Разумеется! — Соланна покрутилась, её платье закружилось вокруг неё. — Разве не видишь, какая я страшная?       Леви сжал край пледа. Он, даже несмотря на скупость в выражении своих эмоций, мог бы подобрать десяток слов, чтобы описать её — красивая, сияющая, живая, — но «страшная» точно не входило в этот список.       С кухни донёсся звон посуды. Габи и Фалько суетились, раскладывая угощения: печенье в форме тыкв, яблочный пирог, карамельные яблоки на палочках. Они готовились к походу по соседям. Их возбуждение было почти осязаемым, как будто Хэллоуин значил для них больше, чем их собственные дни рождения.       — Всё хорошо? — Соланна подошла ближе, смахнув невидимую пылинку с его плеча. Её пальцы задержались на чёрном свитере, расправляя складки.       — Отлично, — буркнул Леви, накрывая её руку своей. Его пальцы, или, по крайней мере то, что от них осталось, были тёплыми. Он прикрыл глаза, словно впитывая её тепло, и Соланна улыбнулась. В такие моменты он напоминал ей чёрного кота — угрюмого, но жаждущего ласки.       Она хмыкнула, отошла, цокая каблуками по деревянному полу, и достала из шкафа ободок с кошачьими ушами.       — Ланна, нет! — Леви нахмурился, но она уже надела ободок ему на голову, игнорируя его протесты.       — Ты будешь моим котом-фамильяром, — заявила она. Озорная улыбка не покидала её губ.       — Несносная женщина… — пробормотал он, но его губы дрогнули в намёке на ответную улыбку.       — Соланна! Можно взять твою красную помаду? Мне не хватает для вампирского образа! — крикнула Габи с кухни, прерывая их.       — Если обещаешь не кусать Фалько! — отозвалась Ланна.       — Да я даже и не думала! — ответила Габи, но её тон выдавал лукавство.        Леви молча наблюдал за этой суетой. Его лицо оставалось почти непроницаемым, но пальцы, сжимавшие плед, наконец расслабились. Шум, смех, запах выпечки — всё это было чужим, новым, но… правильным. Соланна выдохнула, поправляя волосы, выбившиеся из-под шляпы, и присела к нему на колени. Леви не раздумывал долго — его рука легла на её поясницу, поглаживая мягкую ткань платья.       — Тебе правда это всё не нравится? — тихо спросила она, вглядываясь в его лицо. Её глаза задержались на седых прядях у его висков, на шрамах, пересекающих правую сторону лица.       Леви помолчал, а затем уронил голову ей на грудь, словно стыдясь собственных эмоций.       — Нет… Это просто бред, вот и всё!       — Так и должно быть! Это же Хэллоуин!       Она улыбнулась, её губы коснулись его макушки, а пальцы запутались в его чёрных волосах, массируя затылок.       — Ты раздаёшь конфеты детям, — заявила она, её тон не терпел возражений.       Леви молчал несколько секунд.       — Нет, — отрезал он.       — Да, Леви. Иначе я превращу тебя в тыкву! — она подмигнула, довольно улыбаясь. Соланна прекрасно знала, что Леви ей не сможет отказать.       — Ты совсем меня не жалеешь…       — Я тебя люблю! — шепнула она, целуя кончик его носа.       В этот момент Габи и Фалько влетели в комнату в костюмах вампира и привидения, споря, кто понесёт корзинку для конфет. Фалько слегка покраснел, Габи свистнула, показывая Леви большой палец, но уже через мгновение дверь хлопнула, и дом погрузился в тишину.        Леви неловко моргнул, а Соланна начала хихикать.       — Дети, что взять с них…       — Они уже взрослые, — мужчина шумно выдохнул. — Моя головная боль, честное слово.       Соланна уже возилась у стола, поправляла салфетки и ставила чайник.       «Ведьма, да уж», — подумал он с лёгкой иронией. Её румянец и добрые глаза меньше всего напоминали что-то ведьмовское. Ей бы быть в костюме феи. Или ангела.       — Если дети будут с липкими руками — разбирайся сама, — хмыкнул он, подъезжая ближе к двери.       Соланна рассмеялась — так искренне, что Леви почувствовал, как тепло разливается в груди, смягчая его стальное сердце.       Он сидел, разглядывая её, и, честно, совсем не ожидал, что кто-то придёт.       Но вот за дверью послышались голоса.       Соланна выскочила из кухни с миской конфет и вручила её Леви.       — Вперёд, Кэп, спасай наш дом от сладкоежек.       — Унизительно, — вздохнул он, но взял миску.       Он приоткрыл дверь и замер. Перед ним стояли трое: девочка в костюме кошки, мальчик-пират и ещё один, в рубашке, заляпанной «кровью», явно зомби. Они смотрели на него с любопытством, но их взгляды задержались на шрамах и потускневшей радужке. Леви опустил взгляд на свою руку, лишённую двух пальцев, и напрягся, ожидая неловкости.       — Клёвый прикид! — выпалил мальчик-пират, широко улыбаясь.       Леви моргнул, но увидев искренность в глазах детей, позволил себе лёгкую улыбку, протягивая миску-тыкву. Дети набросились на конфеты, хватая их горстями. Дверь захлопнулась, и Соланна, стоявшая за его спиной, прыснула со смеху.       — Ты великолепен, — сказала она. — Пугаешь детей своим серьёзным лицом лучше любых декораций.       — Они боятся по другой причине, — буркнул Леви, разворачивая кресло. — И это всё равно бред.       Соланна наклонилась к нему, её золотистые волосы коснулись его плеча.       — Возможно. Но спасибо, что согласился, — тихо сказала она, её горячее дыхание обожгло ухо. — Это мой любимый праздник.       Она отстранилась и, всё ещё смеясь, убрала миску с конфетами на стол. Её ведьмовская шляпа съехала набок, и она наконец сняла её, встряхнув золотистыми волосами, которые рассыпались по плечам, как солнечный свет. Её глаза сияли в тёплом отблеске свечей, и Леви поймал себя на мысли, что смотрит на неё дольше, чем следовало.       — Надо было больше сладостей купить…       Леви хмыкнул, отводя взгляд к окну, где за стеклом кружились жёлтые листья.       — Это всё ещё бред, — пробормотал он, но уголок его губ дрогнул в едва заметной улыбке.       Он ненавидел, как легко она пробивала его стены, одну за другой, с этой своей добротой, с этим смехом, что звенел, как колокольчик, и грел, как горячий чай в холодный день. Его правая рука, с отсутствующими пальцами, лежала на подлокотнике кресла, и он невольно сжал её, словно напоминая себе о своих шрамах, о том, кем он стал после войны. Но её присутствие делало эти напоминания не такими страшными.       Соланна подошла ближе, её чёрное платье шуршало, касаясь пола. Она опустилась на корточки перед его креслом, её руки легли на его колени поверх пледа.       — Ты правда молодец, — тихо сказала она, её пальцы мягко поглаживали ткань. — Знаю, что тебе это всё… непривычно. Но ты делаешь это ради меня. Ради них. — Она кивнула в сторону двери, имея в виду Габи и Фалько, которые сейчас где-то носились по соседям в своих костюмах.       Леви смотрел на неё, его единственный здоровый глаз бегал по её лицу.       — Ты слишком много болтаешь, — проворчал он, но его рука поднялась, чтобы убрать прядь волос за ухо. Пальцы мужчины задержались на её щеке, тёплой и чуть розовой от смеха. — И убери этот дурацкий ободок. Я не кот.       Соланна рассмеялась. Она сняла ободок с его головы, но вместо того чтобы отойти, наклонилась ближе, и её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от его.       — Ты мой кот, — прошептала она. — Мой чёрный, ворчливый кот.       Он хотел ответить что-то резкое, но её близость, запах, тепло её дыхания — заставили его замолчать. Вместо этого он наклонился вперёд, его губы нашли её, и поцелуй вышел мягким, почти робким, как будто он боялся, что она исчезнет, стоит ему потерять контроль. Соланна ответила, сначала нежно, её губы приоткрылись, приглашая его глубже. Поцелуй стал горячее, их дыхание смешалось, и Леви почувствовал, как его сердце ускоряется, словно в бою, но без страха — только с этим странным, непривычным теплом.       Его мысли закружились, как листья за окном. Как он дошёл до этого? Ещё недавно его жизнь была руинами: война, гул Земли, потерянные товарищи, тело, изувеченное шрамами. Он жил с Габи и Фалько, прячась от мира, от людей, которые смотрели на него с жалостью. А потом — она. Соланна, с её золотистыми волосами и разноцветными глазами, которые она назвала гетерохромией… Она ворвалась в его мир, перевернув всё вверх дном.       Они встретились случайно — котёнок, подобранный детьми и покусанный собаками. Леви отнёс его в ветклинику, ворча всю дорогу, а там была она: добрая, нежная, с улыбкой, что освещала комнату ярче всех стерильных ламп. Она вылечила котёнка, а заодно — незаметно — начала лечить его. Разговоры за чаем, её мягкие касания, её способность видеть в нём не разбитого солдата, а просто мужчину.       Как он мог прийти к этому? К Хэллоуину, к конфетам детям, к поцелуям в гостиной, полной осенних декораций? Он, Леви Аккерман, герой войны, теперь сидел в кресле, обнимая женщину, которая видела в нём больше, чем он сам.       Соланна, чувствуя его размышления, чуть-чуть отстранилась, её дыхание было тяжёлым, прерывистым. Она видела, как его серый глаз темнеет от эмоций, как он борется с собой. В её мыслях он был самым лучшим — сильным, несмотря на шрамы, нежным, несмотря на грубость. Она любила его не за подвиги прошлого, о подробностях которых она даже не знала, проживая в Марли. Она любила его за то, каким он был здесь и сейчас: как он заботился о детях, хоть и ворчал, как он неловко улыбался, как он позволял ей любить его, шаг за шагом.       «Он думает, что недостоин, — подумала она, — но для меня он — весь мир.»       Она наклонилась снова, её губы прижались к его шее — к тому чувствительному месту, от которого ему сносило голову. Леви вздрогнул, его дыхание стало ещё тяжелее, тело напряглось от острого удовольствия. Шея всегда была его слабостью — место, где он чувствовал себя уязвимым, обнажённым. Её поцелуи были нежными, лишь лёгкие касания губ, но затем… Затем язык, проводящий по коже, оставляя влажный след. Это сорвало все цепи. Леви застонал тихо, его рука — здоровая — зарылась в её волосы, прижимая ближе. Но правую изувеченную руку он инстинктивно отодвинул, пряча за спину, стесняясь этих культей, этих напоминаний о потере.       Соланна заметила это, как и замечала всё. Она ничего не сказала — просто взяла его правую руку в свои тёплые ладони. Её пальцы переплелись с его оставшимися, и она поднесла ладонь к губам. Сначала поцеловала запястье, оставляя влажный поцелуй, потом — пальцы, один за другим, а затем — по недостающим суставам.       Её губы были тёплыми, мягкими. Она прижалась ими к ладони. Леви замер, его дыхание сбилось, он смотрел на неё со смесью смущения и чего-то глубокого, почти болезненного. Он считал себя недостойным: Соланна не должна тратить свои лучшие годы на него.       «Зачем ей я? — подумал он. — Она заслуживает кого-то целого, кого-то, кто не несёт груз прошлого.»       Соланна не отпускала его руку. Для неё он был идеален. Ланна подняла взгляд, её глаза встретились с его, и она наклонилась вновь к его лицу, целуя шрамы на правой стороне. Губы скользнули по рубцам, оставляя после себя пожар, что заставил его дыхание участиться. Леви закрыл глаз, его тело отозвалось, мурашки пробежали по коже.       Он прижал её к себе ближе, усадил на колени и его здоровая рука скользнула под подол её платья, касаясь молочной кожи бедра. Леви любил её бедра — они были как жидкое золото: сожми, пролей его, обожгись и не жалуйся. Соланна выдохнула ему на ухо, лизнув мочку.       Пальцы погладили вверх, к попе, сжимая мягко, но он смутился — непривычно было быть таким открытым, таким… Нормальным. А она застонала — и его щёки вспыхнули, дыхание стало тяжелым, прерывистым, но он не остановился, наслаждаясь её теплом, её близостью.       — Ты покраснел… — шепотом вновь. — Ушки розовые…       — Помолчи, несносная женщина… — Леви прижался к губам Соланны, чтобы её заткнуть.       Соланна выгнулась чуть сильней, её собственное дыхание сбилось, она ответила поцелуем в губы — горячим, глубоким, с языком, что сплетался с его. Их тела прижимались ближе, руки гладили друг друга: она — его спину под свитером, он — её талию, бедра. Поцелуи следовали один за другим: на губы, на шею, на щёки, — нежность мешалась со страстью. Леви размышлял, как он пришёл к этому: от одиночества в разведкорпусе, от потерь, от гула Земли — к ней, к этой женщине, что сделала его жизнь полной. К его женщине…       — Я тоже тебя очень люблю, — прошептал он между поцелуями.       Она улыбнулась.       — Я знаю.       Они отстранились, тяжело дыша, и их лбы прижались друг к другу. Свет свечей отражался в её глазах, и Леви, впервые за долгое время, почувствовал, что он дома.