Хлопоты совместной жизни

Когда Бадени встретил Очи впервые, тот выглядел как Хатико, дождавшийся Ричарда Гира. Или как Хоб Гэдлинг, дождавшийся Морфея. Или как тот парень из индийского фильма… Как там его? Там были танцы, а еще главный герой поджигал пяткой бензовоз. Бадени вовсе не считал себя фанатом популярной культуры, но многочасовые перелеты делали с ним страшные вещи, а его любимая писательница, Ядвига Сковрон, выпускала книги не так часто, как хотелось бы, так что приходилось коротать время за просмотром того, что предлагала своим пассажирам авиакомпания. Итак, Очи с первой встречи смотрел на Бадени так, будто всю жизнь ждал только его. Признаться, это льстило. Очи был высоким, спортивным, но при этом кротким, словно телок. Его главный недостаток заключался в том, что, вместо того, чтобы заниматься точными науками, он посвятил себя филологии, но это, пожалуй, можно было стерпеть. Примерно год Бадени разрешал Очи носить за собой учебную литературу, угощать обедом и провожать домой, а после решил, что пора бы им съехаться. Очи принял его решение с присущей ему покорностью, а когда Бадени сообщил, что, раз уж они живут вместе, стало быть, теперь они официально в отношениях, только икнул и уточнил, в каких именно. В целом Бадени был доволен своей жизнью и своим парнем. Хотя у того и были странности. Например, он отпустил волосы, хотя Бадени нравились его короткие смоляные кудри, в них было очень приятно запускать пальцы. Или запирался в кабинете и строчил что-то ночами напролет, отговариваясь работой над учебным проектом. Или спрашивал время от времени, трогательно заглядывая в глаза: — Господин Бадени, у вас бывают повторяющиеся сны? Или кошмары? Или, может, вспоминается что-то странное? Вы все-все можете мне рассказать! Если не брать в расчет кошмаров о том, что его жесткий диск с диссертацией сгорел или что воду посреди лета отключили за неуплату, сны Бадени, как правило, были на удивление спокойны. — Как вы относитесь к гелиоцентризму? — как-то спросил Очи. — Если ты таким образом решил проявить интерес к астрофизике, то просто скажи, я дам тебе список материалов для ознакомления. Можешь начать с чего-то простенького, вроде Хокинга или Сагана. Слышал, гуманитарии от такого в восторге. Другой раз Очи начал читать ему какие-то стихи на латыни, но эту причуду Бадени списал на увлечение тем популярным сериалом про охотников на демонов. Как-то в качестве подарка на годовщину Очи притащил домой телескоп. Тяжеленный, на треноге, которую следовало прикручивать к полу, чего Бадени сделать не дал, потому что портить напольное покрытие в съемной квартире было запрещено. Вместо романтического ужина Бадени тогда два часа читал своему глупому партнеру лекцию о том, что в астрофизике никто уже давно не использует аналоговые телескопы, ведь им на смену пришли электронные, и что фотографии галактик и туманностей, которые можно найти на официальных сайтах крупных проектов, в реальности выглядят куда скучнее: никаких тебе красивых цветных разводов и сияющих звездочек, только строгая и чопорная физика измерений излучений в спектре, который человеческий глаз увидеть не в состоянии. Внимательно выслушав, Очи только кивнул и предложил полюбоваться звездами вместе. Злиться на него за бесполезный подарок после такого оказалось невозможно. В другой раз Очи вытащил Бадени в отпуск в какую-то глухомань, где из примечательного была разве что старая полуразвалившаяся церковь и не было даже приличной гостиницы. Им пришлось ночевать в палатке посреди чистого поля, Бадени замёрз и без зазрения совести использовал крупное горячее тело Очи как источник тепла, соединив их спальные мешки. Да, у Очи определенно были странности, но и Бадени был не без греха, так что он великодушно прощал своему парню его милые причуды. *** В какой-то момент их совместная жизнь вовсе стала напоминать концовку романтического фильма золотой эпохи Голливуда: Бадени повысили зарплату, а Очи получил наследство от какого-то дальнего родственника. — Ты же говорил, что круглый сирота? — с подозрением уточнил Бадени. — Этот родственник ну о-очень дальний. — Угу. Как бы то ни было, они смогли позволить себе купить половину двухэтажного таунхауса на две семьи. Красная крыша, белый заборчик, гараж на цокольном этаже и полная идиллия. Примерно через месяц после переезда Очи притащил в дом собаку, которую машина какого-то мажора сбила прямо у него на глазах, и пройти мимо он, конечно же, ну никак не мог. — Ты же понимаешь, что, если этот пес испортит газон или, не дай бог, погрызет книги, то вам обоим придется искать новый дом? — Ну что вы, Коперник будет отличной собакой! — Ты назвал блохастую псину в честь пионера гелиоцентризма? — Ага! — Господь всемогущий и все его святые, даруйте мне терпения! В тот момент Очи посмотрел на него как-то странно. Ещё через пару месяцев Бадени окончательно смирился и стал называть собаку по кличке, а не «дармоед» или «приживала». *** Через два года, когда Бадени привык к тому, что он живет в доме с белым заборчиком, партнер готовит ему завтрак, а по лужайке бегает золотистый ретривер, ему позвонили из органов опеки, чтобы сообщить, что, согласно запутанным родственным связям, он является кандидатом на опекунство над осиротевшим сыном бывшего мужа троюродной сестры. Или что-то вроде того. Степень родства звучала так же запутанно, как сюжет индийского фильма про перерождения, который они с Очи смотрели недавно. Того самого, где главный герой поджигал в танце бензовоз. — Выезжаю, — зачем-то сказал Бадени, положил трубку и крикнул в сторону кабинета, из которого доносился стук печатной машинки: — Очи, я уеду ненадолго! К ужину не жди! Через двадцать шесть часов он стоял на пороге собственного дома, сжимая в одной руке ладошку двенадцатилетнего мальчишки по имени Рафал, а в другой — копию документов на опеку. — Если меня выгонят из дома по твоей вине, то я уйду в монастырь. — Причастное вино там очень вкусное, — кивнул Рафал, и добавил: — Мой покойный приемный отец, пан Потоцкий, был капелланом. — Надеюсь, это не заразно. Бадени задумался, не привел ли он в дом юного алкоголика. Очи, разумеется, не собирался никого выгонять. Более того, именно тогда он сделал это. Предложение. Разумеется, исключительно для того, чтобы проще было убедить органы опеки в благонадежности Бадени и получить вычет по налогам. Рафал с Очи поладили так хорошо, что Бадени это даже раздражало. Иногда они говорили часами без умолку, но затихали, стоило ему войти. Паршивцы явно болтали о том, что он не одобрил бы. Для полового воспитания рановато, но Рафал был не по годам умён, так что и этого нельзя было исключать. — О чем вы так все время секретничаете? Хотя нет, не отвечай, мне все равно, — сказал Бадени и уткнулся в книгу пани Ядвиги. Его любимая писательница выпустила новый роман, и он не хотел портить впечатление от чтения семейными дрязгами. В тот вечер Очи пришлось постараться, чтобы загладить свою вину, а Бадени прочно убедился в том, что дергать его отросшие волосы было даже приятней, чем когда те были короткими. *** Когда в пустующую половину дома заселился новый сосед, по настоянию Очи они пошли знакомиться и принесли с собой купленных Бадени кексов и бутылку красного полусладкого. Двери открыл мужчина со смешными усиками и короткой челкой. — Пан Бадени? Как удачно сложилось, что именно вы тут живете! Навевает воспоминания, правда? А это… — Мой муж, Очи, — представил Бадени, старательно пытаясь вспомнить, где, черт возьми, он мог видеть этого человека. — А это Рафал, наш воспитанник. — Приятно познакомиться снова, отец Грабовски, — Очи радушно пожал руку новому соседу. — Помните, я приходил как-то в церковь с книгой и спрашивал странного монаха? — Ох, точно! И не нужно ко мне так обращаться, на этот раз я не принимал сан. Кстати, поздравляю! Я всегда думал, что вас двоих свел сам Господь! — Спасибо! Бадени казалось, что он один что-то упускает. — Вы пьете красное? — поинтересовался Рафал. *** К счастью, хоть о том, откуда Очи знает Иоланту, голову ломать не пришлось: она была аспиранткой Бадени еще в самом начале их с Очи отношений. А вот как так случилось, что смуглая девушка, которую Иоланта привела с собой, сходу бросилась извиняться перед его мужем за какую-то сожженную рукопись, Бадени решительно не понимал. — Мне очень жаль, правда! Благодаря вашей книге я встретила госпожу Иоланту! И Шмидта, и Левандовски… Славные ребята, они хотели напечатать ваш труд, но среди нас оказалась крыса. Фрай, чертов предатель, сдал нас инквизиции! — она активно жестикулировала, будто это могло сделать ее рассказ более понятным и менее смахивающим на бредни сумасшедшей. — В итоге мне удалось сбежать, и я смогла убедить Антония, но тут появился Новак… — Ого! — уважительно протянул Рафал. — А ты действительно способная! Только, боюсь, против Новака даже у тебя не было шансов. — Вы правы, господин Рафал, — с сожалением признала девушка. — Он просто фанатик, с ним бесполезно разговаривать. — Драка, ты говоришь о моем отце, — напомнила Иоланта. — При всем уважении, он все еще фанатик и садист. Вспомните, что он сделал с господином Очи! Бадени решительно ничего не понимал. — Что отец Иоланты сделал с Очи? — не выдержал он. Все присутствующие вдруг замолчали и посмотрели на него, стоявшего в дверях, а потом на Очи. — Ничего! Это… Компьютерная игра! — неубедительно соврал тот. — Мы давно играли вместе, а встретились оффлайн, вот, только сейчас. Да, Рафал? — Именно так, — невозмутимо кивнул этот маленький скользкий лжец. — Компьютерная игра. Ролевая, с полным погружением. Очи явно лгал: он компьютер использовал разве что для электронных писем. Даже свои бесконечные учебные проекты предпочитал печатать на антикварной машинке, которую ему подарил Бадени на вторую годовщину. — Очи, а ты не хочешь ему рассказать? — нахмурилась Иоланта. — Тебе хватило смелости сделать его своим мужем. Неужели так боишься, что он узнает правду? — Какую правду? Бадени все меньше нравилось то, к чему ведет эта беседа. И Очи, судя по тому, как он обильно потел и прятал глаза, тоже. — Ну, дело в том, что… — Дело в книге! — влез Рафал, выхватывая с полки последний томик любимой писательницы Бадени. — Очи просто… — Замолчи, маленький змий, я тебя насквозь вижу! — прошипел Бадени. — Очи! Объяснись! — Н-ну, в некотором роде… Я… Как бы… Да, — Очи сжал руки в молитвенном жесте, и на секунду Бадени испугался, что он сейчас рухнет перед ним на колени. — Я должен был раньше вам признаться. Он глубоко вдохнул, выдохнул, расцепил руки и, глядя своими глупыми щенячьими глазами в глаза Бадени, произнес: — Ядвига Сковрон — это я. Ну, то есть не буквально я… Это мой псевдоним. Я вроде как писатель. — И, когда ты сказал, что получил наследство… — Это были накопленные гонорары за книги. Бадени был в восторге и ужасе. Он все это время спал со своим кумиром из мира художественной литературы. Хотелось дать Очи подзатыльник, попросить автограф и поцеловать. Примерно в таком порядке. — Понятно, — произнес Бадени, внутренне крича. — Я не буду злиться. Но взамен пообещай мне кое-что. — Д-да? — С сегодняшнего дня я стану твоим первым читателем. *** Шок от признания Очи отвлек Бадени от того самого подозрительного разговора про якобы компьютерные игры, но это не значит, что он забыл! К сожалению, его муж и воспитанник явно сговорились против него, так что любая попытка вывести их на чистую воду упиралась в многочисленные отвлекающие факторы, и даже Коперник, кажется, был с ними заодно. В момент, когда Бадени собирался заговорить на щекотливую тему, вредный пес то бодал его в колени, выпрашивая ласку, то начинал облизывать руки и лицо, то вовсе приносил поводок и жалобно скулил, всем своим видом давая понять, что, если не вывести его на прогулку прямо сейчас, то завтра ковер в прихожей придется везти в химчистку. Но чем больше Бадени искал странностей в поведении окружающих его людей, тем больше находил. Он копил их, аки скряга монеты, и не понимал, как мог быть так слеп раньше. По всему выходило, что Очи, Рафал, Иоланта, Драка и, кажется, даже Грабовски, скрывали общую тайну, которая крутилась вокруг некоей рукописи, судя по всему, авторства Очи. Но что это была за рукопись, Бадени не понимал, как и то, почему в этой истории фигурировала инквизиция. Какая еще инквизиция в двадцать первом веке? Он решил отложить вопросы до того момента, покуда данных не будет достаточно для анализа, а пока заняться вещами более насущными. Например, тем, что Рафал, чертов юный гений, перескочил уже три класса и настойчиво просился на лето в университет (хотя бы помощником аспиранта! хотя бы неофициально!), Коперник начал линять, оставляя повсюду клоки шерсти, а Очи настаивал на том, что раз уж они владеют домом, то могут испортить пол на балконе и прикрутить, наконец, несчастный телескоп. Бадени просто не мог не согласиться, особенно когда Очи смотрел на него как Хатико на Ричарда Гира. Он даже организовал им романтический вечер с наблюдением за Венерой в полной фазе. (Рафал был удачно отправлен в полевую экспедицию в качестве помощника Иоланты, как он того и хотел.) И всё было хорошо. *** …Память вернулась к Бадени внезапно. Только что он смотрел на Очи, созерцающего небеса, на то, как его длинные волосы, собранные в пучок на макушке и растрепанные руками Бадени, смешным хвостиком щекочут шею, и думал, как это мило. А в следующий момент воспоминания заполнили его разум, как гелий — воздушный шар, и Бадени отдалился от «себя», и увидел свою жизнь — прошлую и настоящую, будто издалека, как, наверное, видит Землю Луна. Только что он смотрел в дурацкий, ненужный в новом веке телескоп, повернулся к Очи, который что-то сказал, и две реальности наложились друг на друга. — Небеса сегодня особенно прекрасны. Его Очи, который ходил за ним по пятам и смотрел, как Хоб Гэдлинг на Морфея, который писал книги под женским псевдонимом и любил наблюдать за звездами, и другой Очи, неграмотный наемник, связавшийся с еретическим учением о гелиоцентризме, помогавший мятежному монаху, и принявший из-за своих убеждений пытки и смерть. Оба этих образа то расплывались, то сливались воедино, как изображение планеты в линзе телескопа. И сам Бадени, он тоже словно двоился. Он, профессор Бадени, назначил Очи свои помощником шесть лет назад. Он, иподиакон Бадени, назначил Очи своим слугой шестьсот лет назад. Бадени скрутило и рвало, наверное, с полчаса. Он выблевывал накопленные годами иллюзии и ложь. Когда желудок не мог извергнуть даже желчь, Бадени накинулся на Очи с кулаками в непонятной ему самому злости. — Ты! Ты ведь все помнил! Всё это время! Он переживал слишком много всего разом. Пожалуй, в том числе самый быстрый гей-кризис и кризис веры в истории человечества. Он осознал себя монахом из пятнадцатого века, в плоть которого был вбит страх перед нарушением обетов безбрачия и отвращение перед содомским грехом. Он осознал себя гомосексуалистом из двадцать первого, который уже пять лет счастливо живет со своим мужчиной. Господи, у них есть собака! Они воспитывают ребенка! У них есть дом! С белым заборчиком! — Ты с самого начала это планировал, а? Мерзкий похотливый простолюдин… Очи перехватил его запястья своими дурацкими ласковыми руками. — Нет! Пожалуйста я поверьте мне, я совсем не собирался с вами спать! — И всё-таки ты спал! Ты брал меня, как женщину, даже зная, кем я был раньше! — Но вы первым поцеловали меня! И вы тоже меня бра…ах! Зачем вы наступили мне на ногу? — Замолчи, глупый мирянин! Да как у тебя стыда хватило?! Как твой порочный уд вообще воспрял, зная, что я принимал обеты и хранил целомудрие! — Уж простите, но это моему уду никогда не мешало. Я хотел вас шестьсот лет назад и хочу сейчас так же сильно. — Ах ты, шельмец! Решил лестью меня умолить?! Не пройдёт! — Это не лесть, говорю вам с пылким сердцем и чистыми помыслами! — Да какие чистые помыслы могут быть у кого-то с такими грязными делами! Да твой язык был у меня… Господь всемогущий, даже подумать страшно… И мой язык был… А мой рот! Бадени прижал пальцы к губам, старательно запрещая памяти воспроизводить все, что он делал своим ртом с сосками и удом Очи минувшей ночью. — Мне очень нравится, когда вы используете рот. — Замолчи! Ради всего святого, замолчи! — Пожалуйста, кричите тише. Нас же соседи услышат. Не стоило ему заикаться о соседях. Копилка, в которую Бадени складывал странности и подозрения, была разбита тяжестью памяти о событиях шестисотлетней давности. — Ха! Да как будто они удивятся! Я узнал этого простофилю Грабовски и без тонзуры! Чертов святоша! И Иоланта! Как она могла допустить подобное? А Рафал? Его ты тоже знал в прошлой жизни?! — Не совсем. Помните письмо из каменного циста? То, в котором было написано отдать десять процентов пану Потоцки? Потоцки! Ну конечно! То-то имя покойного опекуна Рафала показалось знакомым! — Ещё бы мне забыть его! Ты ведь даже в свой бесполезный труд эти строки перенес. — Это письмо написал Рафал. Он был предыдущим владельцем сундука с еретическими трактатами. — Заговорщики! Вы все! Смеялись надо мной, да? — Вовсе нет! Честно говоря, когда встретил вас, я не знал, что делать. Надеялся, что смогу просто быть рядом и помогать вам, как раньше. У Бадени не было ни малейшего сомнения в том, что этот простодушный крестьянин говорит правду. Очи образца пятнадцатого века относился к своему Бадени с глубочайшим почтением из-за его знаний и сана. Он бы не посмел даже думать о том, чтобы заняться с ним тем, чем они обычно занимались в постели. И на столе в кабинете. И на диване в гостинной. Признаться, до появления в доме Рафала они вообще редко доходили до спальни. — Я думал, ты за мной ухлестываешь. Еду мне носил, таскал мои учебники, смотрел влюбленно, прибегал по первому зову… Все твои действия выглядели как флирт! — Я просто пытался быть вам полезен, но, видимо, вы истолковали мои поступки иначе. — Замолчи, иначе я с ума сойду. — Но я рад, что вы поняли меня превратно. В противном случае я бы никогда не смог понять себя. Оказывается, все время нашего знакомства я пребывал в глубокой фрустрации. — Набрался новых слов и умного из себя корчишь! — Иначе говоря, — продолжил Очи, начисто проигнорировал его ворчание. — Я был влюблен в вас ещё в прошлой жизни, но не имел возможности ни осознать, ни высказать свои чувства из-за вашего статуса, социальной пропасти между классами, к которым мы принадлежали, и глубоко укоренившейся в обществе гомофобии. Бадени не сразу нашелся с ответом. — Ты, видно, много об этом думал. — Даже не представляете. — кивнул Очи, — Ну что ж, я пойду. — Куда? — На диван. Вам наверняка нужно побыть одному после такого потрясения. — Нет уж! Я нынче замужний человек, хоть и странно говорить такое. И где мне искать утешения, как не в супружеских объятиях? Ты останешься в спальне. — И вам не будет претить мысль о том, чем мы в этой спальне занимались? А вдруг от близости вас мой уд вновь воспрянет? — С твоим удом я еще поговорю. А теперь кыш в дом! Я замёрз, будешь меня греть. Муж ты мне или кто? — Как скажете, господин Бадени. Может, ему лишь показалось, но между ними будто бы рухнула последняя стена, отделяющая прошлое от будущего.