Медведь в малиннике

Малина была мелкой и спелой, легко давилась от малейшего усилия и щедро отдавала винно-бурый сок, который красил пальцы так, что оставь ненадого — и не ототрешь. Бадени набрал несколько горстей в скапулярий, благо, черная шерсть не боялась яркого цвета, взял еще одну в ладонь и ел по пути, закидывая ягоды в рот одну за другой. Солнце, как усталый странник, потускнело до рыжего золота, и все, на что ложились его лучи, будто обращалось в благородный металл. Даже дряхлый сарай, чьи стены зияли дырами, выглядел в этом свете почти красиво. Бадени поднялся на пригорок, присел на прогретый за день крупный булыжник и принялся ждать, неторопливо поедая кисло-сладкие ягоды. — Доброго вечера, господин Бадени, — Очи вышел к нему, стряхивая черное с рукавов. Это едва ли помогало: он только втирал грязь в ткань. Все равно стирать. — На тебя что, тоннель обвалился? По тому, как Очи замялся, Бадени понял, что попал в цель. Ну точно: даже волосы испачкались в подсохшей белёсой глине. — Не совсем. Только один участок. Я поставил распорки, больше такого не случится, — широкая, черная от земли ладонь привычным жестом легла на шею, оставив след и на ней. — Держал бы ты лучше руки при себе, не то все вокруг испачкаешь. Бадени съел последнюю ягодку из жмени и потянулся за новой в самодельный карман скапулярия. Очи проследил за его жестом, и по его простодушному лицу все сразу стало ясно. — У меня ещё есть, я поделюсь: всё равно столько не съем. Очи с надеждой протянул сложенные лодочкой руки. — Нет уж, ты весь в грязи и малину измажешь. Садись-ка рядом и открой рот. Очи опустился у его ног, как послушный пес, и смотрел так же пристально блестящими темными глазами, ожидая, пока хозяин спустит под стол руку с угощением. Первую малину удалось положить в приоткрытые губы так, чтобы не коснуться их и не повредить ягоду ненароком. — Откуда у вас? Неужели сами собрали? — Чего не хватало! Это прихожане принесли целую корзину малины. Она переспелая, вот я и решил помочь от нее избавиться, пока та не подавилась под собственным весом. Очи нахмурился и произнес с укоризной: — То есть вы её украли. — Эй, ты говоришь со священнослужителем, не забывайся! — Бадени съел следующую ягоду сам и хотел отвесить обнаглевшему крестьянину подзатыльник, да побоялся испачкаться, — Господь велел делиться. К тому же я знать не знаю, откуда деревенские притащили эту корзинку. Может, и сами где-то умыкнули. — По берегу реки я видел листья малины, — грязный палец с черной каёмкой под ногтем указал на блестящую цепочку реки и дрожащий от ветерка осиновый лесок на дальней стороне, — Должно быть, там и собрали. Чтобы прекратить бессмысленную болтовню, Бадени взял малину щепотью и сунул в приоткрытые губы. Ощутил мелькнувший край языка, влажность слюны, и тут же вытер руку об одежду. Съел несколько ягод сам, поморщился от попавшей на зуб косточки, и снова принялся кормить Очи. Тот открывал рот каждый раз, когда рука Бадени приближалась к его лицу. Пожалуй, не все собаки были так послушны. Когда ягоды в ладони кончились, Очи сказал: — Однажды я встретил медведя в малиннике. — Хмм, — настало время вытащить новую жменьку, в ней ягоды были совсем уж раздавленные, капали соком и красили пальцы, — И что, ты прогнал его? — Куда там! Я едва ноги унес. Думаю, медведь не погнался за мной только потому, что был слишком сытым, а я выглядел слишком худосочным, чтобы тратить на меня силы. Бадени оглядел собеседника с высоты своего каменного трона: телосложение его назвал бы худосочным только галлюцинирующий безумец. Господь щедро одарил Очи телесной мощью, никаких сомнений в этом не оставалось, стоило увидеть его высокий рост, широкую грудь, сильные бедра и перевитые мышцами предплечья. Вся его стать могла бы служить образцом для статуй древнегреческих героев. — Худосочным не назовешь. — Это случилось давно. Я был щуплым ребенком. — Трудно в это поверить. — Угу. Малина липла к покрытым алым пальцам, так что теперь ее приходилось почти вытирать о рот Очи. Крохотные пузырьки, наполненные соком, лопались от такого обращения, и его губы и кожа вокруг неряшливо окрашивались в красный. Бадени вздохнул, горюя по былой аккуратности их трапезы. — Оближи уж, чего добру пропадать. Очи все так же пристально вглядывался в лицо преданными темными глазами. Язык скользнул между указательным и средним пальцем, только сильнее размазывая липкую малиновую алость. У собак языки были мягкие, будто бархат, и такие же тонкие. Язык Очи ощущался лишь немногим грубее и сильнее многократно. Очи не закрывал рта, так что слюна скапливалась у губ, и Бадени сам толкнул пальцы глубже, в топкую влажную теплоту, чтобы прекратить это бесстыдство, но, кажется, сделал все только хуже, потому что выкрашенные соком уста сомкнулись вокруг фаланг, направляя мысли по совсем уж греховному пути. — Ты сейчас сам как медведь, что до малины дорвался. Бадени невозмутимо высвободил пальцы, набрал еще ягод и втолкнул их в ожидающе приоткрытые губы. Взгляд Очи помутился, и Бадени почти чувствовал, как золотистое пламя искушения ласкает их подобно лучам заходящего солнца. Он нажал на губы Очи, и они послушно приняли его, упруго отвечая лаской на каждое касание, а проворный язык лизал подушечки пальцев, словно вознамерился убрать запятнавший их сок и вернуть изначальную белизну. Очи бережно целовал бугорки суставов, трогал кончиком языка тонкую кожу на внутренних сгибах фаланг и с особым трепетом льнул к писчей мозоли на безымянном пальце, прикрывая при этом глаза будто в благоговении. — Ну все, довольно, — Бадени и сам не понял, как так вышло, что его голос сорвался. Он хотел положить конец их маленькой проказе, пока она не зашла слишком далеко, но рука Очи вдруг обхватила его запястье. И не вырвешь: проще разогнуть железную подкову, чем эту хватку. Язык лизнул нежно перепонку между указательным и средним, а потом пальцы Бадени были, наконец, выпущены из плена теплого рта, но и то недалеко: Очи принялся слизывать капельки сладкого с его ладони широкими и настойчивыми движениями, не пропуская ни одной. Жар, что поселился в животе, превратился в жгучее пламя, и оно плескалось лавой, лилось через край, разжигая пламень румянца на щеках и тяжелое порочное томление плоти уда. Бадени сжал колени и поклялся, что не поднимется с проклятого камня, покуда не наступит ночь. — Полно, хватит уже! Солнце уходило, смазывая четкость мира и оставляя на небе огненно-красные полосы под облаками. В этом скудном свете темные глаза Очи казались иссушенными колодцами, жаждущими и безмолвными. Не было там никакой собачьей покорности, только голод дикого зверя. — Господь велел делиться. *** На следующий день Бадени снова пришел к нему с охапкой ароматной малины в руках.