Можно тебя поцеловать?

Хёнджин сидел, склонившись над планшетом, облокотившись на кухонный стол так, что плечи ссутулились, словно под тяжестью невысказанных мыслей. Пальцы нервно скользили по экрану — штрих, линия, затем пауза, резкое движение в сторону, стирающее всё до белого холста. И снова сначала. Он не слышал, как хрустят чипсы у Чонина, сидящего рядом не различал слов в тихой песне, что бормотала из динамиков телефона — всё это растворялось в приглушённом ритме, в который погрузилась кухня. Музыку внезапно перекрыл тихий, но настойчивый звонок в дверь — словно лёгкий, но требовательный стук в сердце, который невозможно было игнорировать. Хёнджин невольно вздрогнул, словно в теле пробежала лёгкая дрожь, а пальцы, крепко сжимавшие стилус, судорожно сжались ещё сильнее. Инструмент выскользнул из рук и с глухим стуком упал на стол — звук, который казался слишком громким в тишине комнаты. Он глубоко и медленно выдохнул, словно пытаясь успокоить внезапно взбунтовавшееся сердце, которое теперь гулко билось в груди, стремясь вырваться наружу. Это было не просто сердцебиение — это был тревожный зов, лёгкое беспокойство и трепет, что захватили всё его тело. Глаза Хёнджина мигом перескользнули в сторону Чонина, который спокойно сидел рядом, казалось, не замечая перемен в атмосфере. Младший брат, не отрывая взгляда от телефона, небрежно жевал чипсы, хруст которых сливался с вечерними звуками квартиры. — Это ещё кто?.. Его голос был ленивым, словно он только что проснулся или уже собирался ложиться спать. Но брови, сведённые к переносице, выдавали лёгкое раздражение, будто нарушенное спокойствие вечера становилось всё более явным. — Время уже 11 вечера, — добавил он, потягивая из пакета очередную горсть чипсов. Хёнджин не ответил. Он уже поднимался со стула, быстрым шагом направляясь к входной двери, чувствуя, как внутри расползается лёгкое волнение от осознания, кто может стоять за порогом их квартиры. В животе будто что-то сжалось, в груди натянулась тонкая струна — и дрожала, отдаваясь мягкими вибрациями от одного только предположения. — Наверное, это Минхо, — сорвалось с губ почти шёпотом. Он сказал это не столько Чонину, сколько себе — будто хотел убедиться, что догадка не окажется просто желанной иллюзией. Чонин закатил глаза, с деланным раздражением бросив в рот очередную чипсину, громко хрустнув. — Конечно, Минхо, — протянул он с сарказмом. — Господин Особый Случай. Но Хёнджин уже не слышал — всё вокруг, включая голос Чонина, словно растворилось в вязком, полупрозрачном ожидании; он шёл в сторону коридора быстро, почти неслышно, на полусогнутых ногах, как будто каждое движение должно было быть достаточно мягким, чтобы не спугнуть присутствие за дверью, и достаточно решительным, чтобы не дать ему исчезнуть. Босые пятки тихо касались пола, будто сам дом прислушивался вместе с ним, а воздух внезапно стал гуще — не жаркий, не душный, просто наполненный чем-то невидимым, почти осязаемым. Он остановился, когда между ним и дверью осталась всего пара шагов — и положил ладонь на дверную ручку, как будто прикасался к чьей-то руке; пальцы дрогнули, а сердце затаилось, дёрнулось — и снова замерло, как будто боялось проронить лишний удар. Хёнджин робко вдохнул поглубже, наполняя лёгкие воздухом, словно стараясь запомнить каждую секунду этого момента, прежде чем медленно опустить руку с дверной ручки и осторожно распахнуть дверь. На пороге стоял Минхо — с тем самым полуусталым, чуть расслабленным выражением лица, которое всегда будоражило что-то внутри Хёнджина. Кожаная куртка спадала с плеч, обнажая вид на острые ключицы, а каштановые волосы были слегка взъерошены, словно только что встретились с ветром. И Хенджин бы и дальше рассматривал открывшуюся перед ним картину, по другому Минхо назвать язык не поворачивался, ведь для него он всегда был воплощением искусства, как взгляд зацепился за коробку с шоколадными маффинами, что аккуратно покоилась в чужих руках — как маленькое обещание тепла и заботы, принесённое прямо к порогу. — Привет, — Минхо мягко улыбнулся, и от этой улыбки Хёнджин почувствовал, как что-то внутри дрогнуло — будто бабочки, долго дремавшие в животе, вдруг вспорхнули, расправляя крылья. Тёплая, тихая дрожь разошлась по телу. Минхо чуть приподнял руки: в одной — коробка с маффинами, в другой — прозрачный пакет со свежей клубникой — Пустишь? — спросил он с тем самым взглядом, от которого у Хёнджина всегда сбивается дыхание — не напористым, не нуждающимся в одобрении, а просто… настоящим. — Конечно, — ответил Хёнджин, и его голос вышел тише, чем он сам ожидал, словно дыхание стало чуть легче, когда он сделал шаг в сторону, отступая, чтобы впустить Минхо в квартиру и вместе с ним пустить внутрь ту прохладу вечернего воздуха, которая едва касалась кожи, смешиваясь с лёгким древесным ароматом, казалось, как будто сам дом на мгновение наполнился чем-то живым и едва уловимым — может быть, парфюмом Минхо, а может, просто свежестью улицы, пришедшей вместе с ним. — Надеюсь, ты уже поел, — сказал Минхо, спокойно шагнув на кухню, будто это было его привычное место, где он всегда может чувствовать себя уютно и спокойно. — Но я всё равно решил принести что-то сладкое. И клубнику — потому что ты как-то говорил, что она у тебя ассоциируется с летом. А у меня — это ты. Хёнджин почувствовал, как по щекам разливается нежный румянец, а на губах непроизвольно появилась улыбка, которую никак не удавалось скрыть — даже прикусив нижнюю губу. Его чувства были слишком очевидны, они словно просились наружу, но признаться в них он и не хотел. — Ты помнишь такие мелочи? — тихо спросил он, делая шаг вперёд и принимая из рук Минхо коробку с клубникой. — Все твои мелочи, — чуть слышно ответил Минхо, почти шёпотом, словно в этих словах было скрыто самое важное и сокровенное на свете. — Пойдём чай пить, — сказал Хёнджин, перебирая пакет в руках и осторожно доставая маффины из коробки. Его пальцы едва заметно дрожали, и он намеренно отворачивался, чтобы не смотреть на Минхо, скрывая взгляд в мелких складках упаковки, словно они вдруг стали важнее всего на свете. Слишком близко. Слишком тихо. Слишком просто — и в то же время именно этого было достаточно, чтобы сердце билось в груди так громко, что казалось, слышно всем вокруг. Он аккуратно поставил коробку на стол, ощущая, как кожа под тонкой футболкой неожиданно вспыхивает от тепла, которое исходило от Минхо, стоящего позади. Тот сел плавно, почти неслышно, но движение почувствовалось всем телом — и тёплое напряжение, тихое и одновременно яркое, разлилось по плечам и лопаткам. — Я обожаю, как ты смущаешься, — прозвучало тихо, почти с лаской, каждое слово словно нежно скользило по коже, вызывая лёгкое покалывание, которое расползалось по шее и затылку, заставляя мышцы напрягаться и расслабляться одновременно. Хёнджин не решался обернуться, предпочитая спрятаться за привычным движением — он медленно открыл шкафчик, протянул руку к кружкам, но движения были слишком резкими, будто внутри что-то дрожало и требовало выхода наружу. В итоге одна чашка слегка звякнула о полку, и этот звук показался ему чересчур громким в тишине комнаты. — Я не смущаюсь, — пробормотал себе под нос Хёнджин, стараясь звучать уверенно, но голос предательски дрогнул, выдав его внутреннее волнение, которое он пытался скрыть даже от себя. — Конечно нет, — голос Минхо стал мягким, обволакивающим. — Просто случайно покраснел. И случайно перестал смотреть на меня. Хёнджин осторожно поставил кружки на стол, опустив взгляд так, будто хотел спрятаться от всего мира. Щёки его пылали, словно только что вышел из палящего солнца, и в этом жаре было что-то одновременно болезненное и трепетное. Он старался унять растущее в груди волнение, погрузившись в привычные, простые действия: налил воду в чайник, открыл коробку с чаем, но пальцы предательски дрогнули, скользнув по крышке, и ему вдруг не хватило воздуха — словно даже самые обыденные движения стали испытанием. — Может, ты тоже перестанешь просто смотреть, а начнёшь помогать? — Хёнджин старался, чтобы голос звучал ровно и спокойно, но в горле пересохло так сильно, что каждое слово словно проходило сквозь тонкий, раскалённый слой жара, пронзая тишину комнаты. Минхо поднялся, его шаги были почти бесшумны, но каждый из них отзывался внутри Хёнджина тонкой, едва уловимой вибрацией, словно невидимая струна натягивалась вдоль всего позвоночника, создавая напряжённое, трепетное чувство. Воздух между ними словно сгущался, наполняясь электричеством и лёгким предвкушением. — Конечно, — Хёнджин точно слышал, как в голосе Минхозаиграла лукавая усмешка, отражённая в мерцающем блеске глаз. — Но для начала… Он сделал шаг вперёд, приблизившись настолько, что лёгкое касание его пальцев к запястью Хёнджина разлилось по телу словно разряд — тёплый, нежный и одновременно пронзительный. Всё тело откликнулось мгновенно, от кончиков пальцев до затылка. Словно это был первый раз. Словно каждый раз с Минхо — как в первый. Пальцы осторожно скользнули по внутренней стороне ладони, касаясь кожи так бережно, будто боялись нарушить хрупкость этого момента. — Можно тебя поцеловать? — прошептал Минхо, не отрывая ласковых движений по его ладони и медленно наклоняясь ближе. Хёнджин медленно повернул голову, оставляя между собой и Минхо всего несколько сантиметров — настолько мало, что тёплое дыхание, касаясь его щеки. Сердце билось так громко, что казалось, его ритм можно было услышать в тишине комнаты, и, возможно, Минхо тоже это чувствовал. — Можно, — выдохнул он, не отрывая взгляда от его глаз, в которых не было ни флирта, ни смущения, — только чистая искренность. Лишь они вдвоём, и слова растворились, уступив место глубине этого молчаливого разговора, где значило всё и ничего одновременно. Хёнджин медленно прикрыл глаза, позволяя себе полностью раствориться в этом мгновении, в ощущениях, что растекались по коже — всё внутри напряглось, словно тело готовилось к прикосновению: кожа становилась нежной и чувствительной, губы слегка приоткрывались, ожидая нежности. Он чувствовал, как дыхание Минхо медленно расползается по коже тёплыми, почти невыносимыми волнами, а пальцы осторожно коснулись его скулы, мягко поглаживая и убирая выбившуюся чёрную прядь волос за ухо. Он уже почти почувствовал прикосновение губ — мягких, тёплых, близких, когда… — Ну нормально, блядь! — раздалось громкое рявканье за спиной. — Может, мне ещё сфоткать, как вы сосётесь? Ну давайте, давайте, ща найду ракурс! Чонин стоял в дверном проёме, всё с тем же пакетом чипсов, прижав его к груди, как щит, и с выражением лица человека, чьё вечернее спокойствие было безвозвратно разрушено любовной сценой прямо у чайника. — Тебя вообще никто не звал, — буркнул Хёнджин, не отрывая взгляда от Минхо. Его пальцы всё ещё касались чужой ладони, и он даже не пытался отпустить. — Да вы и без приглашения тут кино устраиваете! — возмутился Чонин, громко хрустнув. — Я вообще-то просто за колой зашёл. Колой, понимаете? А не на первую серию «Как я целовал твоего брата». — Тогда иди с миром… и закрой за собой дверь, — Минхо не обернулся. Его голос был почти ласковым, но с той границей, за которой начинается «пожалуйста, не мешай». — Ненавижу эту семью, — буркнул Чонин, отвернувшись. Он прошёл мимо с театральным пафосом, прихватив с собой со стола свою бутылку колы и громко хлопнув дверью, как последним словом. Минхо застыл в полуприкосновении — его рука, едва коснувшись линии скулы Хёнджина, будто бы потеряла уверенность. Он вздохнул носом, тихо, глубоко, как будто вдох хотел зацепиться за воздух, пропитанный теплом другого. Затем, медленно, почти извиняющимся движением, он опустил лоб на плечо Хёнджина, не разжимая пальцев на его ладони. Смех, который вырвался из него, был сдержан, глух, скатился вибрацией по груди и рассыпался между ними, как разряд после слишком долгого напряжения. Хёнджин не сразу ответил. Он будто бы обмяк, но не расслабился — в теле всё ещё дрожала волна, как после удара, когда кажется, что ты ещё не до конца понял, от чего стучит в висках. Он выдохнул в пространство — коротко, резко, губы его дрогнули, и он почти беззвучно прошипел: — Я убью его. Реально. В голосе не было ярости, только обессиленная, истончившаяся решимость. Как будто не осталось сил злиться, только — бесконечное «хватит». — Или я, — пробормотал Минхо, чуть покачавшись рядом с ним, и мягко подтянул их стиснутые ладони ближе к себе, крепче обнимая. Его пальцы чуть надавили на косточки Хёнджина, как будто хотели убедиться — тот здесь, цел, рядом. — Но поцелуй всё равно будет. Позже. Гарантированно. Губы Хёнджина дрогнули, и на лице проступила усмешка — выдохнутая, бессильная, будто после марафона, когда уже не можешь думать ни о чём, кроме облегчения. Он прищурился, будто свет ударил в глаза, но то был не свет — жар, остаточный, мучительно-сладкий. — Сделаешь это, когда он спит, — сказал он, всё ещё не открывая глаз. — Подло. И романтично. Минхо вскинул бровь и едва заметно кивнул, не отходя ни на миллиметр. Его губы скользнули к щеке Хёнджина — чуть ближе к уху. Тепло дыхания обдало кожу, и в этом почти невинном жесте было больше зова, чем в поцелуе. Хёнджин вздрогнул всем телом, грудная клетка дернулась, дыхание сбилось. Казалось, ему стало трудно дышать — воздух стал вязким, густым, как мёд. — Как раз в моём стиле, — прошептал Минхо, голос его хрипел, почти растекался. — Эй! — снова раздалось из спальни, и звук, такой будничный, врезался в их слипшийся, слишком интимный момент, как щелчок выключателя. — Если вы там опять шепчетесь, я реально зайду с камерой! Минхо выдохнул, вдыхая с раздражённой нежностью, словно стараясь унять внутреннее напряжение, которое при этом не давало ему покоя. Хёнджин нахмурился, будто ребёнок, и, не выдержав, уткнулся лбом в его грудь, ощущая тепло и надежность. Его пальцы, всё ещё сцепленные с пальцами Минхо, непроизвольно сжались чуть крепче — будто ищя поддержку и уверенность. — Ненавижу его, — прошипел Хёнджин тихо, почти глухо, словно выдыхая тяжесть, накопившуюся внутри. Минхо молчал какое-то мгновение, подбородок едва дрогнул, когда он склонился ближе, словно желая защитить и согреть. Его голос стал почти неслышным, таким нежным, что слова сливались с дыханием: — Зато я тебя люблю. И будто весь мир на секунду затаил дыхание. Вокруг все звуки затихли, словно пространство сжалось до предела — ни шагов, ни голосов, ни мельчайшего шороха. В ушах остался только тихий гул — лёгкое эхо близости, которая пронизывала всё тело Хёнджина, и слова, что не требовали подтверждения, потому что чувствовались в каждой клетке, в каждом вдохе и выдохе. Хёнджин не поднимал головы, слишком погружённый в это мгновение, которое казалось одновременно хрупким и бесконечным. Его губы едва шевельнулись, а сердце будто замерло — будто пропустило удар, оставив только гулкую пустоту, наполненную ожиданием и трепетом. — Где мы остановились? — шёпот Минхо был словно лёгкое касание, губы нежно скользнули по волосам у его виска, вызывая в душе тёплую дрожь — это было прикосновение не только тела, но и чего-то гораздо более глубокого, почти безмолвного, что говорило о доверии и близости. Хёнджин молчал, словно пытался унять в голове рой звенящих, пересекающихся чувств — уязвимость, страх быть открытым, недосказанность, и в то же время безудержное желание. Его взгляд медленно поднялся, в глаза врывалась смесь этих эмоций, хрупкая и сильная одновременно. Он моргнул, словно отгоняя внутреннюю бурю, и тихо, срывающимся шёпотом произнёс: — Где-то между «можно» и «давай скорее», — с лёгкой ноткой вызова наклонил голову Хёнджин к своему плечу, не отрывая взгляда от Минхо, который, словно притягиваемый невидимой силой, наклонился ещё ближе, чтобы губы едва коснулись нежной кожи на шее, словно шёпотом передавая нечто сокровенное и важное, а его глаза, задержавшись на лице Хёнджина, отражали смесь ожидания и лёгкой, почти юношеской смущённости, которая придавала этому моменту особую хрупкость и неповторимость. — Тогда пошли к тебе в комнату, — произнёс он почти на выдохе, голос был мягким, проникновенным и чуть приглушённым, будто сама комната, и даже время вокруг сжались, чтобы дать им возможность раствориться в этом мгновении и забыть обо всём остальном. Хёнджин улыбнулся, почувствовав, как тонкая дрожь пробежала по его рукам и животу, и медленно поднял руку, позволяя пальцам скользнуть по щеке Минхо, едва касаясь, словно проверяя, что всё происходящее — не просто мечта, а живая реальность, наполненная теплом и желанием. — А как же чай и маффины? — с лёгкой игрой в голосе произнёс он, глаза его заблестели мягким весельем, пытаясь разрядить атмосферу и вернуть немного лёгкости в этот напряжённый момент. Минхо, улыбнувшись в ответ, ответил с озорством, которое мигом осветило его лицо, сделав шаг вперёд, вплотную, и обвил талию Хёнджина, притягивая его к себе ближе, словно не желая отпускать ни на секунду. — Оставим Чонину, — его голос стал почти шёпотом, наполненным тёплой интимностью, — как подношение за ночное неудобство. Либо кому-то придётся быть очень тихими, чтобы не разбудить всю квартиру. И в подтверждение своих слов он слегка прикусил мочку уха Хёнджина, вызывая новую волну тепла и трепета, охватившую всё тело. Сердце Хёнджина застучало неровно, сбиваясь с привычного ритма, будто внезапно перестало принадлежать только ему — будто его биение теперь подчинялось дыханию Минхо, которому он позволил подойти слишком близко. В груди разливалось тепло, растекающееся по венам, как мёд: густое, медленное, тягучее, и в этом тепле было всё — и беспокойство, и трепет, и то странное, почти болезненное чувство, когда любовь становится почти тяжёлой, слишком настоящей, слишком живой, чтобы остаться где-то внутри. Он не сразу осознал, как их пальцы снова переплелись, словно сами нашли друг друга — без слов, без просьб, просто потому что не могли иначе, потому что всё внутри него звенело от необходимости почувствовать хоть малейшее давление этих знакомых, тёплых ладоней. Взгляд Минхо обволакивал его тело, как нежная, мягкая волна, медленно накрывающая с головой, заставляя утонуть в этой тишине, наполненной дыханием, близостью, тем неуловимым, что рождалось между телами, когда слова уже были лишними. В этот момент, в самой глубине тела, словно всплыли воспоминания — о том, как когда-то он боялся даже заговорить с Минхо, как каждый жест казался подвигом, а теперь все страхи казались такими далекими, почти несуществующими. Тепло от прикосновений разливалось и пульсировало в солнечном сплетении, будто сама жизнь зазвенела в венах. Хенджин сделал полшага назад, будто приглашая, будто открывая пространство между ними, не размыкая взгляда. Воздух вокруг стал тяжелее — напоённый предвкушением, сладковатым и терпким одновременно, как созревший плод, который долго не решаешься сорвать. И в этом ожидании было столько напряжения, что даже мягкое движение тюлевой занавески от сквозняка показалось оглушительно громким. Тишина за их спинами была зыбкой, как плёнка сна, сквозь которую мир казался будто не совсем реальным — и всё же именно здесь, в этой зыбкости, в этом неразрешённом моменте, таилась истина: живая, пульсирующая, сжатая между пальцами и дыханиями, между губами и нежностью, которую он так долго боялся назвать.