oversalted

Машину приходится припарковать как попало, но искать более близкое и удобное место у Чанбина нет времени. Проще вылезти и дойти самому. А там уже разберётся, когда найдёт Хёнджина и хоть на руках донесёт до задних сидений. Перепуганный, взволнованный, сожалеющий о каждом решении, которое привело его — их — к этому моменту, но донесёт. Издалека Чанбин видит чёрный сжавшийся комочек, из которого торчат длинные ноги-палки. Но даже когда он приближается бегом, Хёнджин не становится больше. Он маленький-маленький, съёжившийся, стянувшийся в крошку, и кажется, что куртка, которую Чанбин несёт в руках, накроет его целиком. А как только он заглянет под неё, Хёнджин оттуда уже исчезнет. Фокус, к которому Чанбин не будет знать разгадки. И это самый большой в его жизни страх. — Хёни. — Но Чанбин накрывает его, потому что в действительности его муж мёрзнет. Потому что он всё ещё любит его. И не спит сам, и плачет, тихо глотая горячие слёзы, и не знает, что делает не так, когда пытается согреть вновь и вновь. — Почему не попросил отвезти? Его щёки солёные, его пальцы солёные, язык тоже болит от соли. Здесь всегда пересаливают картошку, а Хёнджин уже не жалуется. Он сам весь тусклый, блёклый от покрывшей его корки соли, тонкий и потерявший в объеме от того, что она заменяет ему все органы, мышцы и кости. Одни только чёрные глаза видны. Он такой маленький, такой несчастный, как воробушек с поломанными крыльями. Чанбину хочется остановиться и спросить их, как вообще дошло до того, что Хёнджин ушёл в ночи один, не прося Чанбина поехать с ним, и позвонил только тогда, когда не смог вернуться, если они любят друг друга. Тяжело думать, что когда-то любовь делала его самым счастливым и здоровым, а не беспомощно плачущим на лестнице у ближайшего «Макдональдса». Невыносимо смотреть и знать, что Хёнджин стал таким в браке именно с тобой. Он кусает ноготь, он за ними практически не ухаживает, потому что всё равно потом отколупывает или съедает всю наведенную красоту. Чанбин перехватывает его руку, пока Хёнджин вслед за очередной палочкой картошки не начал есть самого себя. Соль и холод обжигают ему пальцы, пока любимый муж старается добраться до живой, тёплой, мягкой кожи. Второй свободной рукой он шуршит коробочкой и ест, ест, ест. — Не хотел тебя будить. Не хотел будить, а поэтому встал, посмотрел на твою спину рядом, немного подумал и незаметно выскользнул из спальни. Собрался, пошёл пешком, купил себе картошку фри, вышел за порог и разрыдался так сильно, что сел на ступеньки и уже не смог встать. Соляной столп, который не может передвигаться сам. Только нажать несколько кнопок в телефоне, пока ещё не начал есть и пока руки были не в соли. Может быть, так выглядит финиш? Когда Хёнджин уже не видит в Чанбине человека, к которому может обратиться за лаской, заботой и помощью, как делал все эти годы? — Я бы не отказал тебе. Ты же знаешь. — Мгм. Он говорит Хёнджину глупости. Хёнджину, который до этого неделю ночевал не дома, а у родителей, Хёнджину, для которого всё настолько рушится, что от отчаяния он делает не меньшие глупости, вроде выйти одному и пойти за картошкой фри в ночи, а не попросить Чанбина разделить с ним этот маленький момент романтики, доверия и многолетней жизни в браке. Хёнджину, которого он всегда так хорошо понимал и считывал, чтобы сейчас совершенно теряться и не знать, как ещё сказать, что Чанбин с годами не любит его меньше. Хочется просто забрать Хёнджина домой, положить под бок и оставить действительно значимым только то, что они выбрали друг друга — выбрали одну сторону, один дом, одну фамилию, одно сердце на двоих. Хочется сделать по-своему, любить Хёнджина по-своему, как Чанбин теперь любит в свои немного за тридцать, более спокойно и по-бытовому, чтобы его не задевали любые чужие сомнения и тревога, чтобы Хёнджина не волновала любая мелочь, которая естественно поменялась за время. Но почему-то всё не работает так легко, и Чанбин даже не знает, что убьёт их быстрее: жизнь вместе или порознь. Он небрежно убирает чёлку со лба, садится рядом на лестницу и молча, бездумно смотрит на то, как картошка фри потихоньку исчезает из коробочки. — Ты когда-нибудь думал развестись? Хёнджину больно. И так легко ненавидеть себя за то, что это происходит с ним, хотя у Чанбина никогда не получится снова быть двадцатилетним собой и вернуть абсолютно те же самые юношеские искры в глазах. Даже если он когда-то очень старался стать тем, кого Хёнджин привык видеть рядом с собой, чтобы вытащить их отношения. Не вышло, конечно. — Да. — Почему не сказал? Чанбин устал. Иногда возвращаться домой невыносимо, но от мысли о жизни без Хёнджина хочется повеситься. Если Хёнджину теперь хочется повеситься от мысли о жизни с Чанбином до самого её конца, то он уже знает, что и кого выберет. Видит бог, он хочет думать, что для его мужа точно так же самый большой страх — это страх потери, но как его тело стало состоять из соли, так тело Чанбина переполнилось водой. Она тянет его вниз, делает голову неподъемно тяжелой, заменяет твёрдые кости и мышцы своей текучей слабостью, а бульон из органов постоянно подступает к горлу — наверное, болят так сильно, что организм пытается просто выплюнуть их. Хотя бы сердце. Но Чанбин не позволяет. Он уже поделил его с Хёнджином. Сам он никогда этого не сделает.        — Потому что я люблю тебя.        Я так боюсь, что ты согласишься и уйдёшь.        Сам он никогда этого не сделает.        Я люблю тебя, поэтому жду, что ты предложишь первым, если это твой единственный способ стать счастливее.        Сам он никогда этого не сделает.        Хёнджин молчит в ответ, и Чанбин ещё мгновение держит рот открытым. Не спрашивает «а ты?», но показывает, что оно — сердце — до сих пор там. Что он выплюнет его целиком, если Хёнджину так будет легче и он больше никогда не будет рыдать ночью на улице из-за их испортившихся отношений.        Он съедает ещё одну палочку картошки.        Из-за того, что он уезжает на неделю пожить к родителям, когда как раньше едва переживал пару ночей без Чанбина рядом. Съедает ещё одну.        Из-за того, что он больше не разбалованный принц, а уставший, постоянно плачущий мужчина с кругами под глазами, ломкими волосами и тонкими обгрызенными ногтями.        И ещё одну.        Из-за того, что Чанбина не хватает — всё равно не хватает, что бы он ни делал, потому что даже если есть проблески радости, для Хёнджина эта любовь отдаёт… изношенностью, тусклостью и усталостью.        Ещё одну.        Из-за того, что Хёнджин стал более нервным и тревожным, и шутки про «мне приснилось, что ты меня ненавидишь, чем ты это объяснишь?» уже перестали быть шутками.        Ещё две за раз.        Из-за того, что постоянно кажется, будто любовь стала просто привычкой и удобством.        Ещё одну.        Из-за того, что Чанбин злится и не понимает, что именно Хёнджин от него хочет, почему так не уверен в нём и как всё исправить.        И ещё. Из-за того, что в голове порой остаётся один вариант, как прекратить вечно ходить по кругу — разорвать его. Ещё три. Из-за негреющей куртки, одиноких ночей, потому что кто-то специально остаётся на работе, ревности, не взятой в нужный момент руки, проигнорированных сообщений и звонков, сна на разных краях кровати, забытых дат и покупок, трёх коротких поцелуев в день, мелочных обид, ссор на пустом месте, подозрений, ставшего слишком большим кольца, которое приходится носить на цепочке, не случившейся второй свадьбы, обещанной ему по одному его слову, случайных мыслей при уборке, что какую-то вещь надо будет попросить забрать себе, если они всё-таки расстанутся, и жгучего стыда, перемешанного с ужасом, от таких мыслей.        Хёнджин съедает ещё одну палочку картошки.        Из-за долбаной пересоленной картошки фри, потому что другой рядом нет, а съесть её хочется, а если бы Чанбин подвёз его куда-нибудь, где картошку не солят так много… Если бы он разбудил Чанбина изначально и не получил никакого отказа, может быть, она не была бы такой солёной…        Съедает последние две.        Из-за того, что их бесконечный счастливый медовый месяц стал одним заикающимся звонком посреди ночи, потому что Хёнджин больше так не мог. Стоп. Финиш. Баста.        Коробочка из-под картошки пуста. Хёнджин тянет туда руку, но там больше ничего нет. Под водолазкой видно очертание обручального кольца.        Если он оставит его Чанбину, чтобы сбросить этот многотонный груз и сделать себе легче, то Чанбин оставит ему машину и куртку, оставит ему сердце — вдруг будет слишком холодно и тоскливо, вдруг слишком захочется не пересоленную картошку фри, и единственным его вариантом будет такой звонок Чанбину? Он же… всё равно не перестанет любить и волноваться. Оставит на всякий случай. Даже если Хёнджин решит, что ему всё это не пригодится. Что он больше никогда не позвонит.        — Хочу ещё одну.        — М?        Он снова хохлится, как воробей, и объясняет глупому Чанбину:        — Картошку.        Он отвечает не задумываясь:        — Пойдём возьмём ещё.        Хёнджин поднимается с трудом, Чанбин поддерживает его за руку. Они молча заказывают ещё одну большую картошку (точнее, Чанбин позволяет Хёнджину заказать столько, сколько ему хочется, но тот берёт всего одну), молча ждут, когда их номер появится на экране над стойкой выдачи, так же молча выходят и…        И снова садятся на лестницу.        Может, мир просто засунул их во временную петлю, пока они не сделают хоть что-нибудь?        Но Чанбин стал таким трусом, господи. Ему кажется, что стоит только издать хоть какой-то звук — и всё посыпется. Он не готов сегодня. Он никогда не будет готов, но Хёнджин вряд ли спросит его об этом.        Поэтому как только он проглатывает ещё несколько палочек картошки и открывает рот, Чанбин плотно сжимает губы, лишь бы сердце, окровавленное и сшитое из двух частей, не выскочило из него раньше времени. Иначе Хёнджин уйдёт слишком быстро.        — Я тоже думал про развод, — признаётся он тихо и задумчиво, и знакомые в совершенстве интонации голоса заставляют все органы болеть с особой силой. — Но теперь нет. Вышел, купил эту картошку, спросил себя, что мы вообще делаем, расплакался, как маленький, и позвонил тебе. Пожалел, что не позвал тебя с собой сразу, — Хёнджин смотрит на него, и в глазах снова блестит соль. В глазах Чанбина блестит вода. Только обе… такие неожиданно чистые и сверкающие. Соль как красивые кристаллы, найденные в непроходимой грязной пещере, вода как ключевая, внезапно потёкшая из ржавого старого крана. — Потому что больше никто не справится с этой хренью, кроме тебя. И нас. Прости меня. Я знаю, что это болото выглядит слишком топким, во многом из-за меня, и мне так стыдно, но я… без тебя не справлюсь совсем. Только с тобой.        — Я думал, что только без меня.        Чанбин опускает голову, поэтому не видит, как Хёнджин вытаращивает на него глаза и наклоняется. Лишь чувствует, как он обиженно толкает его плечом.        — Мне ужасно жаль, что ты так думал. — А когда Чанбин прикасается к нему, рыдающему и выливающему литры соли снова, он вдруг чувствует не корку столпа, а кусочек настоящей греющей кожи. Всего кусочек, но даже это обнадёживает так сильно. Лишь бы не зря. — Но я тоже… думал, что ты будешь счастливее без меня и моей бесконечной тревожной мозгоебки, но ты приехал за мной, не сердился, принёс куртку, ждал, когда я доем картошку, купил мне ещё и снова ждал. Ты мог бы сказать, что с тебя хватит, но ты сказал, что молчишь про развод, потому что любишь меня. И я… вспомнил, что это ты. Самый преданный в своей любви на свете человек. Мой муж, который выбрал любить меня. И… продолжает выбирать. Почему я забываю об этом? Почему мы не держим это в голове, когда делаем друг другу больно?        Почему Чанбин забывает о том, что они, даже спустя столько лет, остаются двумя идиотами, которые думают об одном и том же? Почему забывает, что Хёнджин такой же поехавший, который в абсолютно любой ситуации выберет Чанбина, даже не дослушав, что лежит на другой чаше весов? Почему забывает, что это его Хёнджин, нежный, ранимый и чувствительный, как цветок? Он не терпит боли и небрежного отношения, не терпит столько соли и одиночества, не терпит невнимательности и грубости, иначе он вянет и чахнет, он…        Он не хочет больше ничьих рук, кроме чанбиновых. Он любит Чанбина. И это самая простая, фундаментальная и правдивая вещь на свете.        И из-за этого «дважды два — четыре» он мог бы наплакать сейчас целый дождь. Очищения, облегчения и осознания.        — Я ненавижу себя за то, как ты выглядишь в отношениях со мной сейчас.        — Я тоже.        — Я не знаю, что нам делать. Я просто хочу, чтобы мы снова не сомневались в том, что нужны друг другу, но не знаю, что для этого сделать.        — И я. Тоже хочу.        Круг, петля, повторить, круг, повторить, петля, говорить друг за друга, быть друг другом и друг с другом — может быть, они всё-таки выберутся отсюда, не разрывая всё насовсем?        — И я без тебя просто… — Чанбин прерывисто выдыхает и выбирает звучать как он сам, правда, из того сущего кошмара, к которому они пришли, когда счастливые моменты становятся такими редкими, что думаешь только об ужасных вещах, болезни и смерти, даже если нужно выразить любовь: — Повешусь от тоски, Джин. И я бы это принял, если бы тебе было легче без меня, но в конечном итоге это… бесполезная и хреновая мысль, да?        — Ужасная, — фыркает Хёнджин, тоже сопя и всхлипывая. Откровенно, не прячась, показывая всё свое худое красное заплаканное лицо — здесь не от кого прятаться. Чанбин и так знает, насколько он увял и как много работы нужно сделать, чтобы он больше никогда не выглядел как умирающая роза, как самый страдающий брошенный воробушек. Больше никогда не приходил на эту лестницу рыдать. — Лучше отключи мозг, если снова начнёшь её думать.        — И ты отключишь?        — И я отключу, — Хёнджин льнёт к плечу Чанбина, как раньше, как будто между ними больше нет целого огромного солёного океана, и торопливо, на каком-то нервном подъеме, бормочет: — А вправлять их нам будет, видимо, семейный психолог, которого советовал Минхо.        Удивлённый Чанбин тормозит его своим вопросом:        — Минхо советовал тебе психолога?        — Да, но у меня была истерика, и я не понял сначала, что это рациональная мысль, — щебечет Хёнджин и жмурится, морща нос, похожий на пельмешку и милую смешную зверушку одновременно. — Прости.        Чанбин моргает.        Вот.        У них ещё осталось что-то, чего они не пробовали. Больше надежды, чем обычно.        — Ничего. Хорошо. Сходим, — заверяет его Чанбин, кивая. Он смотрит на прижимающегося замолчавшего Хёнджина — его Хёни, Джинни, его, его, его — и понимает, как сильно скучал. Безумно, невообразимо, так, что сердце — нужное, любящее и любимое — разрастается на всё тело. Скучал по нему, по щебетанию, по тёплому контакту, их обычным разговорам и глупым на первый взгляд, но ужасно важным на самом деле моментам. Целовать пальцы — всё равно что гладить трепещущие лепестки, пытаясь избавить их от болезненности и корки соли, пока они радостно подставляются заботе и ласке. Но Чанбин держит лишь одну руку, а вторая у Хёнджина просто расслаблена. — Чего не ешь?        — Пересолили. Опять, — Хёнджин с притворной горестью вздыхает. Так знакомо — и у Чанбина приятно ёкает все тело-сердце от того, что ему не придётся забывать этот звук и что он будет слышать его до старости. По крайней мере, он так сильно на это надеется. Если до этого он делал всё, чтобы так и случилось, то теперь должен делать больше, чем всё. — Уже не хочу. Съешь сам. У нас есть в машине вода?        Чанбин улыбается, принимая из худых рук коробочку с картошкой. Для его капризули всегда найдётся.        — Есть.        — Обычная?        — Обычная.        Хёнджин задумчиво сопит, цепляясь покрепче. Как они… как они могли причинить друг другу столько боли, господи?        Чанбин до конца не уверен, что больше не причинят, даже если случайно, пока будут пытаться посадить новые деревья вместо наломанных дров, но сегодня…        Сегодня Хёнджин просится домой и забирается Чанбину под бок, по привычке кладя руку на грудь, — и это после недельного отсутствия в их постели, длительной бессонницы и маленького переломного инцидента с картошкой фри.        Завтра у них будет запись к психологу на следующий вторник.        А как-нибудь попозже, когда всё будет хорошо, то Чанбин непременно купит и подарит Хёнджину новое кольцо, чтобы его можно было носить на пальце. Если снова придёт в нормальный вес, то придумает что-нибудь ещё.        Завтра. Попозже. Будет. Придумает. Когда. Если.        Восстановиться будет нелегко, как выкачать солёный океан маленьким насосом. Маленькими шажками, которые они сделают навстречу друг другу, как на той лестнице посреди ночи с картошкой фри в руках. Но если в какой-то из версий будущего есть счастливый муж Чанбина и их медовый месяц, растянутый на все годы в браке, то он готов хоть вычерпать этот океан своими собственными ладонями. Вместе с Хёнджином, который будет капризно жаловаться на слишком сильную солёность, конечно же.