Булгаковский экспресс

- А причем тут Булгаков? - спросила Ганна, девушка с рыжим хвостом и аккуратной рубашке, пытаясь пронести свой саквояж по узкому коридору. - Говорят он на утро того, вместе с рельсами и пассажирами. - Неуверенно промямли Маричка, брюнетка с каре и с тазиком в руках, расталкивая студентов которые затаскивали торбы по комнатам. - Там еще легенда есть. - Дверь одной из комнат коридора открылась, и в проеме показалась Лена, блондинка с двумя косичками. - Дивчат, мы же в одной комнате будем? - Угу. - Кивнула Маричка, закинув на кровать тазик. - Шо смотрите? Чемодан я второй ходкой заберу, не все же сразу тащить. - А тазик ты для какой цели взяла? - Ганна с трудом перетащила багаж через старый порог, и закинула его одну из кроватей помогая себе ногой. Комната представляла из себя тесное но светлое помещение, с тремя одноместными кроватями, тумбочками и одним столом прямо перед окном. У входа стоял шкаф и раковина. На потолке висела лампочка одинокая лампочка. Кроме тазика чемодана и саквояжа ничего больше и не было. Пустота комнаты не давила, а будто бы была пустым холстом. - Тазик эта вещь уникальная. С ним и голову можно помыть, и полы, и того даже, пельмени сварить. - Брюнетка никак не могла пристроить свою находку. С тумбочки он падал, под кровать не влезал. В шкаф тоже никак. Пришлось оставить на кровати. - Ты вообще Саквояж притащила. - Та вы легенду слушать будите или нет ?! - не выдержала Лена. - Я вся во внимании. - Ганна села на застеленную кровать поместив саквояж на верх шкафа. - Та усе, не мороси. - Активно жестикулирую успокоилась Маричка. - Булгакова в феврале 19 году мобилизовали в армию УНР . Его насильно затащили военным врачом. Молодой Булгаков и до этого не любил ни Петлюру ни Грушевского. Вон белую гвардию читали ? Но вот в холодных грязных окопах его ненависть настигла апогея. Он проклял всех кто помянет армию вражескую добрым словом, или балакает на дьявольском языке а так же всех их детей и внуков. Каждый кто хотел установления сатанинского режима, умрет в страшных муках, как только силы Сатаны победят. - Закончила свою тираду Лена - Ниче не поняла. А кого та в итоге он проклял? - брюнетка вертела в руках пластиковый тазик. - Тип чертов всяких ? - Я ставлю под сомнения что он в принципе о таком говорил. Михаил Афанасьевич любил Киев, и ни за что бы не обрек его жителей такой карой. - Возмутилась Лена - Он любил Киев, но не киевлян. Их он ненавидел страшным гневом. Булгаков не был в состоянии понять простых людей и язык на котором они говорят. - Лена спрыгнула со стола - Так а Киев тут причем? Мы же о чертиках всяких говорим? Типо Киев это ад? Да по сравнению с Павлоградом.. - Маричка так и не успела закончить фразу, как её перебили - Протестую, он не психопат. Михаил имел тёплым чувство к шарму города, а шарам, как известно формируют люди, но.. - Уже и Ганну перебили - Но все таки не всех он любил? - блондинка промаршировала к выходу. - Пора закончить этот спор, надо и за чемоданом сходить. - Ай блин, чемодан! - Вспомнила брюнетка. и почапала к выходу. Ганна пошла за ними в полной тишине. За время разговора девушек успело стемнеть. По ночам отключали свет и воду, поэтому из окон не светил свет, а фонари навек потухли. Луна не выходила уже неделю. Простые люди еще не знали что буквально час назад произошло перемирие, которое решили не разглашать. Минометы стихли а синий туман будто бы последний выдох войны опустился на город. - А вот и чемоданчик! - побежала Маричка, оставив позади своих подруг. - Ты слышишь голос? - вдруг начала разговор Лена. - Какой-то лепетание. - Нет. - Ганна все еще копила обиду за оскорбление ее любимого писателя. - Дуешся? - вопрос остался без ответа. - Правда не слышишь? Вот! Сейчас совсем четко было. - И вправду. - Рыжая прислушалась и отчетливо услышав какой-то голос. - А где Маричка ?! Марички и след простыл. Осталась лишь давящая на уши темнота, и голос, странный тихий голос что манил девушек к чемоданчику. Ни секунды не раздумывая, они ринулись на поиски подруги выбегая за территорию университета. Голос становиться все громче и громче и переходит в звон колокола. Обе девушки сгибаются в три погибели. В ушах набатом играет навязчивая мелодия, и абсолютная тьма будто бы обволакивает изнутри. В кустах возникло радужное сияние. Буквально одна маленькая точечка, которая светилась всеми цветами радуги. А из самой точки шло будто бы утро ног рычание. Из асфальта полезли руки, а деревья стали превращаться в распятия. Радужная точка стала не то львом не то быком, который стал оглядываться по сторонам. На давно сломанных фонарях повисли тела в мешках. Кое как поднявшись с земли, Ганна подхватила Лена, и побежала прочь от метаморфоз. Руки неизвестных так и направились схватить студенток за щиколотки, а повешенные раскачивались из стороны в сторону. - Маричка! Я не могу бросить Маричку. Она там, она там, я её слышу. - Лена остановилась, а потом резко побежала обратно. - Дура! - Рыжая смотрела вслед свой подруги, отбивая ногой призрачные ладони. Блондинка пропала в темноте, а после радужное сияние разорвало её на части и двинулось к Ганне. Она побежала отбиваясь от биомассы. Ее колготки порвались об кусты, а каблук туфли сломался. И тут голос заговорил. - Ну убегай, ты как и все попадешь в одно место, куда не беги. - Это был ни мужской ни женский тембр. Не высокий ни низкий. Он как будто доносился отовсюду. Девушка выбежала на парковую дорожку. Тротуар был еще мокрым от недавнего дождя, единственным источником света было то самое сияние. Деревья вокруг дорожки были усыпаны кусками плоти с крыльями. Они перелетали с одной ветки, на другую словно обычные голуби. Правда ни глаз, ни клюва у них не было. Дабы преградить путь Ганне, на дороге стали появляться гниющие коровы полные личинок, и опарышей, но все еще живые. - Все они умоляли меня замолчать, каждый из них просил что есть мочи. Мимо неё проехал поезд. Ни рельс, ни самого поезда раньше видно не было. Состав остановился чуть дальше Ганны, и открыл двери. То был старомодный поезд времен восточного экспресса, правда без локомотива. Окна были завешаны шторами, и только из небольших лампочек по краям исходил свет. Выбора у Ганны не было, её уже начинало затягивать в сияние, призрачные руки хватали её ноги дабы утянуть за собой. Она в два шага преодолела дистанцию между ней и поездом, и залетела в Булгаковский экспресс. И лучше бы она этого не делала. Как толко она захлопнула дверь, состав тронулся. А голос издал финальный аккорд. - Да будут прокляты те, кто помянет армию вражескую добрым словом, или балакает на дьявольском языке а так же всех их детей и внуков. Каждый кто хотел установления сатанинского режима, умрет в страшных муках, как только силы Сатаны победят. Твои подруги умерли быстрой смертью, а ты сама избрала свою участь, хоть и не была проклята. Булгаковский экспресс представлял из себя тесный вагон плацкарта, правда где было только боковые полки. На каждом квадратном метре или полке находился человек, а то и несколько. У всех были какие-то изменения внешности. У кого носа нет, у кого их аж два. Каждая полка застелена пестрой простыней, в цветочек, или в цяточку. Вагон скорее напоминал барак концлагеря, настолько он был тесным и душным. С потолка стекала неизвестная жидкость, и холодно, безумно холодно. Абсолютно каждый пассажир кричал, выл, ныл, плакал и умолял от боли. Кто-то со всей силы стучал ногами по полу, кто-то просто тихо выл держась руками за голову. И тут Ганна поняла почему. У неё началась адская головная боль. Никакой мигрень, ни кластерная головная боль не сравниться с этим. Будто тысяча раскаленных иголок впились в черепную коробку. Боль надвигалась волнами, с каждой новой волной все сильней и сильней. Прилечь, нужно любой ценой найти место где прилечь. Согнутая как карга, Ганна шарила руками по полкам, в поисках свободной, и она нашла. Кое-как взобравшись на верхнюю полку, она вытянулась и закрыла шторку. И заплакала от боли и страха, не громко, ведь сил реветь уже не было, лишь слегка завывая. Она как раз была у окна, и смотрела на столицу, где уже светало. Не один час она провела в слезал, конвульсиях и криках о пощаде, но на рассвете боль начала отступать, медленно, но верно. С первыми лучами солнца она упала в царство Морфея. Блаженное спокойствии захватывало вагон, как только поднялось солнце, и послышался умиротворенное сопение. Проснулась Ганна от галдеже в вагоне. Все о чем-то радостно говорили, звенела посуда и смеялись дети. Через окно было видно дневной город, все тот же. Люди спешили на роботу и учебу, машины сигналили в пробках будто бы не замечая таинственный экспресс. Она как раз проезжали у набережной возле цирка. Разве в Киеве цирк был у набережной? Это же Днепр? Но вот они выехали на давно знакомую улицу.. Харькова ? И вот снова в Киеве. А может уже и в Кракове. Ганне было не до этого. Не умерла, уже хорошо, поэтому она открыла шторку и спрыгнула вниз. Теперь поезд напоминал обычный плацкарт, правда весь залитый солнцем. Девушка подсела на одну из нижних полок, да бы послушать о чем говорят люди. Что странно, она так и не смогла разобрать о чем конкретно они говорят, просто фразы в невпопад. Они повторяли одно и тоже в разных формулировках. Днем нас высадят, поезд остановиться и нас высадят. И где же нас высадят? В каком районе? Решила пройтись по вагон, вдруг еще что-то интересное есть. В самом начале стоял проводник со стеклянным взглядом и мертвенно бледным лицом. А за ним стеклянная дверь, откуда было видно соседний вагон. Там тоже люди галдели не обращая внимания на контролера. И вдруг, весь соседний вагон покрылся инеем, и завыл лютый ветер. Люди заледенели от холода и попадали. Даже стекло покрылось морозным налетом. До Ганны начало доходить. Её высаживать не будут, весь этот экспресс, одно сплошное мучение, последняя воля поехавшего писателя, который в пучине ненависти написал свой экспресс. Это медный бык сошедший со страниц новеллы, с одной целью, максимально мучительно убить их всех. Права была Лена, Булгаков любил Киев, любил Украину. Но безлюдную, он хотел наслаждаться красотой один. Безумец который приревновал родину. На некоторых полках возникли мониторы, где транслировалось происходящее в соседнем вагоне. Все замолчали и уставились. Ганна, присела на койку возле проводника, и затаилась. Мужчина средних лет с трупно бледным лицом, и формой проводника поднял руки, и указал на группу молодых людей. Те будто бы заводные встали, и пошли в соседний вагон, которые уже выглядел совсем как обычный. Правда совсем без людей. В группе была девушка лет семнадцати, два парня лет двадцати и девочка с двумя хвостиками то ли семи то восьми лет. Они стали в центре, и дверь захлопнулась. Сопровождали смертников в полной тишине. Ганна знала что рано или поздно она умрет, но что бы так скоро. Смертников начало заливать. Они секунд двадцать стояли неподвижно, пока вода с бешеной скорость втекала в помещение. Как по команде, два парня со всей силы ударили по углам окна и это оказался сенсорный монитор. Экран сначала заглючил, а потом и вовсе выключился. Через образовавшуюся трещину тут же влетело ружье и наставилось на группу, но снаружи поезда в ружье влетел дрон и оружие выпало. На лицах у парней не читалось эмоций, разве что ледяное спокойствие, у девушки красовалась самодовольная улыбка, у неё были черные как смоль волосы, в руках она держала пульт от дрона. А вот девочка с ненавистью смотрела не в камеру а в самую душу. Все пассажиры экспресса увидели будто то бы картинку со стороны. У машины в центре пустыря открылась задняя дверь, и тут же закрылась. А где они вообще находятся? Откуда прилетел Дрон? Правда ли то, что они видят из окон? Контролер махнул рукой. И двери открылись. Мужчина произнёс первую за день фразу «будем считать испытание пройденным». И смертники вышли так же, в полной тишине. А контроллер удалился в соседний вагон. Никто так и не забрал одинокий чемоданчик