Положа руку на сердце

Когда к главному — и лучшему — актёру Калининградского Драматического театра приходят на работу мужья — даже не пытайтесь приближаться к его гримёрной. Или куда угодно. Просто засядьте где–нибудь, желательно в кабинете директора или в будке охраны, и ждите оповещения от охранника — либо об их уходе, либо о точных местах, на уборку которых в этот раз уборщицы будут тянуть жребий, молясь «чур не я». Они, конечно, немного драматизируют, как и все здесь, ведь там всегда остаётся достаточно чисто. Но все прекрасно понимают, что в этих местах происходит. И более чем уверены, что старший сын небезызвестной троицы в этих стенах был, так сказать, спланирован. На самом деле среди персонала даже ходят жаркие дискуссии и споры, где конкретно в их уважаемом Драмтеатре был зачат первенец их местной звезды. Например, многие ставят на гримёрную — это самый популярный вариант, потому что самый безобидный. Жираф готов признать, положа руку на сердце, — было. И не раз. Пугод любит подходить сзади и ласкать ненавязчиво, пока он сидит у туалетного столика, приводя себя в порядок. Бета зарывается пальцами в его непослушные волосы, взъерошивая воском уложенную причёску, почёсывая кожу головы, и Раф млеет, подставляясь. Скользит с затылка по шее на плечи, словно массируя, расслабляя после тяжёлого дня напряжённую спину. И припадает к пятнистой коже губами, залезает руками под рубаху, делая намерения очевиднейшими. И всё это так гладко и ненавязчиво происходит, что Жираф совершенно не замечает, как вдруг опирается коленом о столешницу и хватается отчаянно за зеркало, пока муж его вылизывает с энтузиазмом. Или Синьор сам толкает его к подоконнику, заставляя на него усесться, и опускается перед мужем на колени. Крепкие бёдра разводит в стороны, руками сквозь мягкую ткань брюк поглаживая, и дразнится откровенно: через брюки пальцами едва ощутимо гладит чужой твердеющий орган, трётся о ширинку щекой, языком размашисто проводит, сводя с ума откровенной провокацией и ехидным изумрудным взглядом. А как надоест — резво избавляет Пугода от штанов и белья и насаживается ртом на сочащийся предъэякулятом член. Жирафу до дрожи в коленях нравится им чуть ли не давиться, особенно когда Пакет его за волосы держит крепко, входя в жаркий рот до упора, и кончает глубоко в горло — и неизвестно ещё, кто из них в этот момент громче стонет. Модди уламывать всегда труднее, надо точки влияния знать. Он всегда боится, что их услышат, поймают и мужа уволят к чёрту — знал бы он… Поэтому с ним Жирафу приходится быть максимально тихим, чтобы его продолжали так хорошо и правильно втрахивать в чёртов маленький гримёрный диван. Раф кусает обивку, подушки, их с Модди пальцы, чтобы ни звука — ни стона, ни вскрика, ни мычания. Но как, скажите на милость, он должен сдерживаться, когда его так сильно распирает чужой член, когда крупная головка по простате бьёт с каждым толчком, а голос мужа, альфийским приказным тоном пропитавшийся, ласкает его уши хриплым «тише, Раф, тише, милый». Кончая с ним, Синьор всегда задерживает дыхание, чтобы не закричать от блаженства. На этом же диване Жираф может заставить и самого МоддиЧата глушить стоны, сидя у него на лице. Горячими вздохами опаляет чужое дрожащее возбуждение, что иногда щёлкает его по носу, вылизывает медленно каждую венку, головку посасывает, сжав губы плотно. А Модди только и остаётся, что пачкать подбородок в сладкой омежьей смазке, зарываясь лицом в его задницу поглубже. Языком растягивает колечко ануса, любезно в себя ласкающую мышцу впускающее, и Рафу от этого так плохорошо, что голова кружится от восторга, и с члена на шею и грудь альфы падают вязкие капли. С Пугодом над Модди измываться веселее: вдвоём они умело мужа забалтывают грязно, так, что у альфы лицо, уши и шея алеют красиво. И тот совсем не замечает, как Жираф его для пугодовского члена растягивает аккуратно. И, конечно же, раз «нужно молчать», омега любезно предоставит губам Модди собственный стояк, пока Пугод мягко и медленно их альфу трахает, не прекращая ехидно шептать в самое ухо, не позволяя ему слишком быстро дойти до края. В общем, гримёрная была бы чудесным вариантом: столько удобств и пространства для разнообразия! А самые испорченные жирафьи коллеги делают ставки на туалет. Всегда чистый, яркий и светлый, с широкими кабинками — чем не вариант для уединения. Жираф готов признать, положа руку на сердце, — было. Но не втроём, и всего один раз, потому что кто в здравом уме вообще трахается в туалете? Негигиенично, странно и слишком громко. Пугодовский пиджак приходилось в зубах сжимать, чтобы не завыть в голос. «Пожалуйста, хотя бы немного», — ёрзал Раф, пытаясь добиться хоть какого–то трения. «Будь терпелив», — пресекал Пугод, держа его за бёдра крепко, не позволяя двинуться. Сидеть на его коленях в кабинке, пока снаружи сновали только покинувшие зал зрители, — безумие. Ещё безумнее — что член Пугода в жирафьей заднице находился в этот момент. И шевельнуться нельзя было, потому что движение тут же вызвало бы звонкий шлепок, что разнёсся бы по помещению эхом. Муж ситуацию лучше не делал: руками шерудил под одеждой, где дотянуться мог, ягодицы мял, обжигал шею и уши горячим дыханием, шепча проникновенно о том, какой же Жираф умничка, как хорошо держится, его сжимая плотно, и какую же он награду получит, если подождёт «ещё немного». И Раф действительно получил, едва последний человек вышел из уборной, долгожданное движение этого преступно огромного для беты члена, самостоятельно на нём прыгая в погоне за подступающим оргазмом. Примерно тогда Жираф понял, что не является фанатом кокворминга и секса в туалете. Ещё среди персонала Драмтеатра ходят теории о гардеробной. Наравне с костюмерной стоит. Это ведь так интересно и опасно — среди тесных вешалок, где в любой момент поймать могут!.. Жираф готов признать, положа руку на сердце, — было. И там, и там. В гардеробной они оказались однажды, когда на Синьора сбитым циклом навалилась течка. Такое бывало не раз, и мужья, едва получив известие, мчатся его забирать; и иногда омега, цепляясь выразительно за любимые руки, молит хотя бы о временном облегчении «прямо сейчас». Обычно это происходит в многострадальной гримёрной быстрым сексом — желательно с членом Модди внутри, потому что связь истинных в течку требует своего альфу, и ничего ты с этим не сделаешь. А в тот раз МоддиЧат безбожно в пробке застрял, приступ настиг прямо среди вороха курток, и Пугоду ничего не осталось, кроме как перед Рафом опуститься на колени. Небольшой омежий член на язык лёг без труда, истекающее дурманяще пахнущей смазкой нутро охотно принимало длинные музыкальные пальцы, простату поглаживающие мягко, но настойчиво. Жираф тогда, глядя в настороженно блестящие янтарём глаза мужа, вдруг поймал себя на мысли, что этот бета на колени опустился ради его удовольствия. Этот бета ради его удовольствия что угодно сделает. И эти навязчивые мысли вкупе с милыми пугодовскими стараниями помогли ему дойти до быстрой, качественной разрядки, которой хватило, чтобы выдохнуть до встречи с Модди дома. А костюмерной Жираф мужьям хвастается частенько. Примеряет для них фрак высокопоставленного дворянина, выслушивая в оба уха полнейшую лесть и подхалимство в рамках ролевой игры. Облачается в платья благородных дам, дозволяя с наигранным смущённым возмущением заползать под свои юбки и задирать подол, чтобы его по–вульгарному нагнули, пристроившись сзади. Пугод в такие игры втягивается с особым рвением, и Модди шутит, мол, наш муж тебя наглейше портит — до брака с ними бета от секса в целом открещивался. Но не альфе об этом говорить: в конце концов это он себя в штанах удержать не может, когда Раф перед ним появляется в костюме горничной. И как настоящий актёр вживается в роль идеально; следует каждому моддичатовскому приказу, который тот хриплым от возбуждения голосом отдаёт, послушно встаёт на колени, с придыханием сладким выдаёт каждое покорное «да, сэр», «всё, что пожелаете, господин», снося мужу крышу основательно, и с благодарностью принимает каждый толчок. Ролплей у них приветствуется, да. Ещё одним испорченным вариантом у театралов значится главный зал — и никто не поверит, если их попытаются убедить, что их многоуважаемый коллега не занимался непристойностями хотя бы на балконе да хотя бы с одним из своих мужей. Жираф готов признать, положа руку на сердце, — было. И может порадовать чужую извращённость тем, что это произошло не просто на балконе. Это произошло на балконе во время выступления. На сцене в составе главных действующих лиц блистали не только признанные звёзды театра, но и юные дарования, в чьём воспитании Синьор успел непосредственно поучаствовать. Мальцы очень просили его посетить их первый серьёзный спектакль, и Раф с энтузиазмом согласился, покупая три места в ложе. И по «счастливому» стечению обстоятельств эта самая ложа оказалась в их полном распоряжении. Первый акт они выдержали прилично: Жираф, включив профессиональный режим, оценивал младших, подмечая их сильные и слабые стороны, пока Модди и Пугод чинно головами кивали, действительно наслаждаясь представлением. Но во время антракта что-то пошло не так, и добрую половину второго акта Раф провёл, зажав мужей между своих ног. Или честнее будет сказать, что это они зажали его между своими ртами? Жираф с трудом умудрился отстоять это время, вцепившись в балконную ограду, коленом о плечо альфы оперевшись, и честно строил на лице заинтересованность сценическим бардаком. И в голове, кроме постоянного напоминания молчать и контролировать феромоны, билась навязчивая дилемма: податься вперёд, в горячий рот Модди, чтобы член в его глотку упёрся, или назад, на длинный язык Пугода, чтобы тот аж до простаты дотянулся кончиком. Руки мужей на бёдрах, талии, ягодицах, ногах обжигали дрожью. Хотелось скулить в голос, нахваливать, умолять. Модди промычал, почувствовав в усилившуюся хватку в своих кудрях, и этим мычанием вызвал волну вибрации, пробежавшую по стояку, — и Пугод подавился тут же выделившейся на его язык порцией приторной смазки, стекающей по его подбородку на брюки и пол. Оргазм в таких условиях едва не снёс с ног, и удержаться удалось только благодаря чужим рукам и балконной перегородке. Улыбаться в лица ученикам, раздавая им критику, было немножко стыдно. Есть ещё много предположений. Например, буфет, гримёрные других актёров, бухгалтерия, касса, холл, да тот же кабинет директора. Но об одном месте никто, почему–то, не говорит, хотя оно кажется одним из очевиднейших. Да, немного неудобно, внезапно, не менее опасно для обнаружения, но так уж вышло, и Жираф готов признать, положа руку на сердце, — было. Да что там было! Если бы начались открытые ставки на место зачатия его сына, то Раф бы всех до нитки обобрал, поставив на это. На чёртово закулисье. И не смотрите на него так! Жираф был вынужден присутствовать на генеральном прогоне их новой премьеры прямо на пороге течки. Модди и Пугод сидели в зале, наблюдая за его безупречной, несмотря на нарастающее недомогание, игрой, и были готовы в любой момент забрать его домой — всё благодаря инициативе режиссёра о присутствии на репетициях сопровождающих для предтечных омег и предгонных альф. И, как только акты были отыграны, а все актёры и технические специалисты покинули зал, Раф мужей вдруг за кулисы позвал, желая что-то показать. И течка пришибла его на месте. Мужья пытались привести его в чувства, воззвать к разуму, уговорить добраться хотя бы до машины — ну до гримёрной на крайняк! — но Жираф воспользовался тяжёлой артиллерией. Он Модди поцеловал. И у альфы сорвало крышу. Модди, взъерошенный феромонами своей течной омеги, позволил себе на мужа голодно наброситься. Терзал его губы, руками гулял по соблазнительному телу — и всё было мало, обоим мало. Раф отклонился к декорациям, позволил Модди усадить себя на реквизитную постель и шею подставил под чужие клыки. Но даже так — недостаточно. Разбалованному омеге во время течки нынче нужно два члена, два рта, четыре руки. Его альфа и бета. Томный, затянутый мутной поволокой первобытного вожделения взгляд Пугод мгновенно разгадал — немая мольба, откровенное приглашение. Дурная идея, определённо дурная — но с двумя опьянёнными феромонами дурачками он бы справиться не смог. Да и в конце концов, он ведь не третий лишний! А потому, когда и Модди, не отрываясь от покусывания пятен на жирафьей шее, покосился на него из–под кудрявой чёлки выразительно, у беты выбора не осталось, кроме как стать трезвой шестерёнкой этого безумия. И в это самое безумие его в четыре руки утянули. Жираф вздрагивал красиво, стоило чужим рукам стянуть с него костюм и коснуться голой кожи; очертить острые ключицы, рёбра пересчитать, скользнуть с боков на пресс — и под резинку белья. Модди покрывал его грудь кусачими поцелуями, по соскам языком щёлкая, и Раф от такого только сильнее выгибался, откидывая голову на пугодовское плечо. Отброшенное в сторону нижнее бельё и чужими руками разведённые колени — разврат, бьющий усиливающимся возбуждением. Омега перед мужьями был так открыт, демонстрируя покрасневший влажный член, которого в течку всегда касаются преступно мало, и блестящий камушек анальной пробки, что от остатков неловкости покрылся алым пигментом. Пугод, к Рафу со спины прижавшись, его этой самой пробкой бесстыже довёл до слёз и первого оргазма прямо на глазах у удерживающего его ноги Модди. Крутил игрушкой в чужом анусе нещадно, то вытаскивая почти до конца, то по основание вгоняя обратно; та смазкой чавкала громко, нутро растягивала и даже по простате не попадала — и всё же Жираф с позорным скулежом вымолил разрешение кончить, чего ему, естественно, не хватило. И так, зажатый между мужьями с откровенно пошлым наслаждением на лице, Раф оказался насажен одновременно на два члена. Те попеременно терзали его простату, и от такого издевательства воздуха не хватало даже чтобы просто дышать, не то что стонать. А хотелось, громко и чувственно, чтобы партнёры знали, что с ума его сводят похлеще, чем бушующие гормоны, что с ними ему хорошо безмерно, и что любит их неописуемо сильно!.. И всё это сложилось в одно громкое «ох!», разлетевшемуся по коридорам эхом, когда нутро заполнилось вязкой, горячей спермой, а сознание наполнила блаженная нега. Так что Жираф уверен — там. Ни дома после, ни где–либо ещё — именно там. За кулисами его сцены. Там, где от глаз публики скрыта внутрянка театра. Там, где заканчивается его образ и начинается «личное». А другие пускай гадают, что хотят, Жирафу на них всё равно. Работе это никак не мешает. Хотя, быть может, однажды маленький Кшиштоф, что на работу к папке частенько бегает и с блестящими глазками всё вокруг разглядывает, в эти стены тоже работать придёт. Тогда кто–нибудь из старичков похихикают в сторонке, мол, где зачался, там и пригодился, коверкая старую пословицу. И Кшиштоф вернётся домой с вопросом к отцам, что будут взгляды отводить, подавившись кофе, пока младшие будут смеяться в голос. Что ж, тогда Жирафу не останется ничего, кроме как, положа руку на сердце, признать — было.