что говорят о нас цветы

       — Хочешь посмотреть на мой сад?        Хван Хёнджин, их новый чудаковатый сосед, снова ловит Чанбина за работой на участке его семьи — каждый раз как чувствует, что он там, и выглядывает из-за забора, светя маленькой улыбкой. Но сегодня предложение неожиданно оказывается другим: обычно это ненавязчивый совет по работе с растениями или угощение своими ягодами и фруктами (Чанбин сначала отнёсся с недоверием, но потом отринул предрассудки и попробовал самые вкусные и сладкие в своей жизни яблоки, клубнику и вишню), а не приглашение на их территорию. Или скорее его, Хёнджина. Насколько Чанбин знает, в этом доме больше никого не видели.        Он выпрямляется и смотрит на знакомую половинку лица, виднеющуюся из-за забора. Открытый лоб, отращенные до плеч чёрные волосы, вплетённые в них травинки, густые, но идеально ровные брови, кусочек переносицы и цепкие глаза, которые без улыбки поблескивают лёгким лукавством. Хван Хёнджин волшебно, просто нечеловечески красив — об этом все говорят. Но Чанбину кажется, что всё равно местные не понимают, насколько: либо никто не очарован загадочным знакомым так сильно, как он, либо сам Хёнджин никого не очаровывает так, как его. Ворожит. Манит своим красивым, внезапно выросшим как на дрожжах садом, который показывается из-за ограды, угощениями, улыбками и особым вниманием.        Наверное, в этом всё дело. Чанбин, сам по себе очень скептичный, даже скучный в плане легенд и суеверий человек, уже стоит в шаге от того, чтобы поверить в магию, если это позволит узнать о Хёнджине хоть немного больше.        Он щурится на солнце и спрашивает:        — А твои не против?        Хёнджин мотает головой.        — Их всё равно здесь нет.        Недостаточно конкретный ответ, чтобы точно понять, живёт ли он с кем-то ещё, но Чанбин проявляет осторожную тактичность и больше не спрашивает. Лишь бы не упорхнул обратно на свою сторону, обиженный его чрезмерным, некрасивым для гостя любопытством.        Он уже почти готов согласиться, только вот…        — Я помогу тебе потом, если захочешь, — говорит Хёнджин, стоит лишь Чанбину перевести взгляд на ведро с вырванными сорняками. Так дружелюбно, сладко и маняще, что больше терять время совсем не хочется.        Он открывает рот, чтобы согласиться, но в нём вдруг говорит желание проявить ответный интерес. Более очевидный. Или учтивость. Что Хёнджину больше понравится.        — Хочешь я… тоже принесу тебе что-нибудь? Хёнджин не бросается в вежливые отказы. Он выглядит… приятно удивлённым, потом задумывается и молча изучает взглядом их участок, особенно то, что есть рядом с Чанбином. У него замирает дыхание от красоты любого его выражения лица — отдалённо в сознании появляется лёгкое смущение за то, что их сад наверняка выглядит не так роскошно, как его, но… но его всё же растили обычные люди, а не загадочный лесной фейри Хван Хёнджин, который будто целыми днями не копается в земле, а колдует над ней.        — Мне нравятся те розовые гиацинты. Можно мне их?        Чанбин моргает, без труда находит их взглядом и снова переводит глаза на Хёнджина. Он выглядит действительно довольным подарком, хотя и скромничает.        — Сорвать?        — Нет-нет, — он резко мотает головой и объясняет: — Посадить у себя. — О, хорошо, — Чанбин почему-то слегка краснеет от того, как просто был готов согласиться принести другому, совсем чуть-чуть знакомому и безумно красивому парню цветы. — Я спрошу семена. Или, может быть, их можно как-то выкопать и пересадить…        Хёнджин, судя по сузившимся до полумесяцев глазам, широко улыбается.        — Разберёмся попозже. Спасибо тебе большое, — он стучит пальцами по забору с намёком. — Пойдём, не бойся. Можешь забраться через лестницу. Или тебя официально пригласить через ворота?        — Я не боюсь, — бурчит Чанбин, который вовсе не пытался оттянуть время, а хотел казаться милым, и идёт за стремянкой, чтобы поставить её к забору и перелезть. Не хочется идти обходными путями. Может, это не так почтительно и вежливо, как они стараются вести себя друг с другом, но… что-то в этом всё равно есть. Как попасть в таинственный сад. Попадание в гости через забор не сильно выбивается из их загадочных отношений.        Когда Чанбин забирается повыше, ему хочется встать и осмотреть то, что теперь открылось его взгляду, но Хёнджин уже тянет к нему руку, чтобы помочь спуститься. И Чанбин пользуется этим почти бездумно: за неё хочется ухватиться хотя бы так.        Оказываясь на другой стороне, он понятия не имеет, на чём остановить свой взгляд.        На высоком, стройном, изящном Хёнджине в садовом фартуке, которого он сам лично никогда не видел в полный рост и тем более так близко? Или на выложенных из крупных камней дорожках, клумбах с потрясающим разнообразием цветов, маленьком журчащем фонтанчике, разбросанных по всему саду фонарях и гирляндах, белых деревянных качелях с подушками, мольберте с табуреткой под зонтиком, пышных деревьях, аккуратном сарайчике для инструментов, небольшой круглой беседке со столиком для чаепития, увитой плющом, — и ещё огромной куче вещей, которые у Чанбина не получается охватить сразу и за один раз?        Это невероятно. Фантастика. Сказка. Не может быть, что за этим всем ухаживает не колдующий лесной фейри — или что они не помогают, по крайней мере. Сад такой большой, густой и наполненный всем чем только можно, что Чанбин даже не видит чужого дома. Может, Хёнджин здесь и живёт? Пьёт росу, питается фруктами и ягодами, разговаривает с прибегающими на участок зверушками… Чанбин всё же не сдерживает своего абсолютного восторженного удивления:        — Неужели ты один за всем этим смотришь?        Он тут же думает, что он дурак, господи, конечно у Хёнджина есть семья, которая ему помогает — или это он им помогает, — потому что это правда физически невозможно, у Чанбина просто слишком сильно поплыли мозги от красоты, от удовлетворённого любопытства, от околдованности Хёнджином, от…        Но тот смущённо кивает в ответ. — Мне нравится этим заниматься. Больше и нечем, только хозяйством и прогулками. Я ни с кем не общаюсь. Точнее, никто не общается со мной.        Чанбин знает, да. Хёнджин слишком чудной для местных. Но он совсем не выглядит опасным или пугающе странным, и его не за что судить раньше времени. Никогда не было.        — Позвал, потому что стало одиноко? — с сочувствием спрашивает Чанбин, осматриваясь, и тут же прикусывает язык. Ощущение, что ерунду сморозил. И судя по надутому выражению лица Хёнджина, это правда так.        — Позвал, потому что хотел рассказать тебе секрет, — безобидно язвит он в ответ, не переставая интриговать Чанбина.        — Что за секрет? — осторожно интересуется он, снова переключая внимание на Хёнджина. Только сейчас он замечает пятнышки грязи на его фартуке и голых руках, и такая крошечная, настоящая неидеальность среди видимого совершенства очаровывает ещё сильнее.        Чанбин не спрашивает, почему именно ему, и понимает, почему «позвал лишь бы кого-нибудь позвать» — это возмутительная неправда. Но до правды ещё нужно добраться.        Он изучает Чанбина ещё несколько секунд, как будто проверяя, действительно ли он готов слушать, и шепчет:        — Я умею разговаривать с цветами.        Рациональная часть говорит, что это подкат или шутка, просто Хёнджин не торопится раскалываться.        Околдованная им часть говорит «вау».        В конце концов, вслух Чанбин сразу ничего не отвечает. Теряется. Слышал, что Хёнджин периодически выдаёт что-то подобное, поэтому выглядит для всех как сумасшедший. Но Чанбину вовсе не хочется уходить.        Наоборот — узнать, что Хёнджину говорят цветы.        Это он и спрашивает.        И лесной фейри, владеющий самым сказочным в мире садом, улыбается ему. Чанбин его понял. Поэтому Хёнджин может пропустить его дальше.        Они идут друг за другом по каменной дорожке с фонарями по краям, пока не доходят до куста с чайными розами — нежного персикового цвета, пышными, благоухающими. Чанбин с замиранием сердца наблюдает за тем, что Хёнджин делает: любовно гладит их, осматривает, как домашних питомцев, а потом наклоняется ухом и слушает.        Чанбин перестаёт дышать. Он совсем не выглядит глупо, а как тот, для кого поговорить с цветами — это привычная естественная рутина. Полить, убрать сорняки, полюбоваться и пожелать доброго утра.        — Они рады тебя видеть, — в конце концов тихо говорит Хёнджин, не переставая нежно улыбаться — то ли самому себе, то ли им, то ли Чанбину. — Их никто не навещает, поэтому здорово, что они могут показать кому-то ещё, какие они красивые.        Чанбин смотрит на них со смущением. Вот себя он немного чувствует дураком, но что поделать, если он никогда не разговаривал с цветами? Не разглядывал их так внимательно, не слушал их, не дышал их ароматом — больше обрабатывал по просьбе, сделав садоводство исключительно работой.        — Я тоже рад их видеть, — с губ срывается неожиданный смех, и сад шелестит и перешёптывается, наверное, удивлённый тем, что кто-то пришёл, радуется и смеётся. — И правда очень красивые.        — Давно не слышал тюльпаны, — признаётся Хёнджин, такой же расцветший, как все вокруг. — Пойдём к ним.        Они проходят мимо нескольких кадок с цветами и маленьких скульптур-домиков — может, там живут феи-помощницы? Теперь Хёнджину приходится присесть, чтобы слышать цветы, и Чанбин снова ждёт, тоже наклонившись, только уже с лёгким нетерпением. Тюльпаны — пламенные, красные, белые, жёлтые, фиолетовые — легко колышутся на ветру, делясь всеми своими секретами с Хёнджином.        Когда он отстраняется, то выглядит слегка смущённым и почему-то не сразу решается сказать:        — Они спрашивают, кого я привёл сюда. И хороший ли ты человек.        Чанбин кусает губу.        — Волнуются?        — Да, — Хёнджин опускает голову, и волосы закрывают покрасневшие кончики ушей. — Немного, — но потом он всё же отвечает цветам: — Это хороший человек. Мой… друг. Он не говорит, что я сумасшедший, любит мои фрукты и обещал подарить гиацинты.        Ничего из этого не ложь. Через несколько мгновений глаза Хёнджина расширяются ещё больше, а покрасневшие, как маки, щёки, уже деть некуда.        — Пойдём к подсолнухам, — бормочет он и встаёт, прокашливаясь.        Чанбин резко выпрямляется.        — Что они сказали? — но Хёнджин уже идёт дальше по дорожке, явно не намереваясь отвечать. — Хёнджин, ну скажи, что там такое? Они плохо про меня сказали? Я не обижусь, честное слово!        — Нет. Не плохое, — всё так же невнятно отвечает он и не поднимает глаза на подлетевшего к нему Чанбина. — Хочешь клубнику?        — Хочу. Но и узнать, что они сказали, тоже хочу.        — Многого хочешь, Со Чанбин, — Хёнджин вдруг показывает ему язык и сворачивает в сторону грядок с клубникой. Чанбин не смог бы отказаться от неё даже под дулом пистолета. Честное слово, он никогда не ел таких вкусных сочных ягод и не знает, попробует ли вновь. Вдруг он всё же… не понравится Хёнджину и его чудесному саду?        Чанбин семенит за ним сзади, лишь бы ничего не нарушить и не испортить, и послушно ждёт, когда Хёнджин выберет для него клубнику и вымоет под умывальником. Но стоит той оказаться у Чанбина в руках, как он заходит с темой тюльпанов с другой стороны, слишком заинтригованный:        — В каком случае ты можешь мне рассказать?        Хёнджин задумывается и заправляет прядь волос за ухо. Но та падает на лицо снова, и Чанбин едва успевает одёрнуть руку, чтобы не поправить её снова самому.        — Когда буду уверен, что это не слишком тебя смутит, — уклончиво отвечает он, возвращаясь на каменную дорожку и проводя Чанбина под обвитой какими-то вьющимися растениями деревянной аркой — тоже с фонариками.        — Смутит?        Хёнджин стреляет в его сторону глазами, очевидно намекая на то, что дальнейшие расспросы бесполезны.        Смутит. Ладно.        Подсолнухи растут на более открытой части, и Чанбин отсюда наконец-то видит дом. Он низкий и небольшой, тоже поросший цветами, весь в древесных тонах, с лавочкой и клумбами вдоль фасада. Действительно подойдёт только для одного человека, но никак не семьи. Чанбину жаль, что он пропустил всё строительство и обустройство, потому что не был здесь несколько лет, а до этого участок Хёнджина пустовал. Но он не хочет устраивать допрос. Не тогда, когда они присматриваются друг к другу с таким трепетом и вниманием.        — Ты им нравишься. Они думают, что ты красивый.        Чанбин фыркает и даже не хочет думать, насколько восторженно-глупым выглядит его лицо. Как… как будто родители парня одобрили его кандидатуру в женихи.        — Это… очень мило, спасибо.        Хёнджин наклоняется так, что немного скрывается в подсолнухах, и добавляет прямо оттуда:        — Я тоже так думаю, если тебе интересно.        На Чанбина что-то находит. Может, этот комплимент, может, аромат и вид цветов и дружелюбие всего сада, или особенная очаровательность Хёнджина в этот момент, но он вдруг просит, до конца не зная, что вообще делает:        — Я тебе тоже хочу сказать одну тайну. Только, наверное, лучше её больше никому здесь не слышать.        Хёнджин выглядывает из-за подсолнухов, как из-за укрытия — сказочная лань, которая боится и сторонится людей, но к Чанбину готова выйти, если он не будет её обижать.        И он не будет. Конечно нет.        Когда Хёнджин подходит совсем близко, то Чанбин думает, что зря, что он ещё не готов к тому, чтобы чувствовать его тепло и цветочный запах так близко, но отступать уже некуда, поэтому он привстает на носочки, наклоняется к его уху и шепчет:        — А я думаю, что ты самый красивый цветок здесь.        Хёнджин слегка дёргается, округляя глаза, а потом вдруг косится на Чанбина и спрашивает:        — А другие тебе не нравятся?        — Нравятся, — он испуганно кивает. — Но ты…        И закрывает рот, понимая, что только что хотел сказать.        Хёнджин смеётся, как над удавшимся розыгрышем, — и сад шелестит снова, только радостнее, будто уже давно не слышал его смеха.        — Я думаю, они бы не обиделись, — отвечает он мягко и тихо, не прося Чанбина продолжить, а потом, с горящими ушами и тёплым взглядом, говорит то, от чего у него самого расцветает сердце: — Они… они и ждут, что кто-то хороший будет думать обо мне так.        Чанбин не находится с ответом. Внутри всё просто перекручивается и переворачивается кувырком, когда Хёнджин смотрит на него с робкой надеждой, а затем зовёт снова послушать цветы.        Ещё кусты роз, ромашки, лютики, гравилаты, гортензии, горечавки, пионы, флоксы, ирисы, нарциссы, колокольчики — Хёнджин много смущается и смеётся, когда говорит с ними, в основном о Чанбине. Он чувствует ещё отчётливее, как весь сад будто только встрепенулся от сна: он вовсе не заброшенный, но одиночество в нём ощутимо. Столько ягод, фруктов, цветов, садовых дел и развлечений — всё только для одного Хёнджина. Он один ухаживает за всем, один сидит в беседке, один качается на качелях, один собирает урожаи, один живёт в доме. И эта (его) тоска заражает каждый листочек и передаётся Чанбину, но постепенно отступает с каждой минутой, проведённой здесь вместе. Сад привыкает к гостю и успокаивается, слыша, как сильно рад Хёнджин. Чанбина уже волнует совсем не то, что он понятия не имеет, как у него получилось вырастить здесь некоторые растения, обустроить такой участок в одиночку и сделать так, чтобы он казался настолько большим. А лишь то, что говорят о них цветы.        Ты не такой, как остальные.        Спасибо за его улыбку.        Приходи к нам ещё.        Мы рады, что ты здесь.        Ты будешь его другом?        Ему нужен кто-нибудь хороший.        Он тоже цветок, но у него нет заботливых рук, которые есть у нас.        — Сходи с ним на пикник, — говорит космея через Хёнджина, которому пришлось покраснеть за свои цветы уже кучу раз. — Это тебе передают.        — О, — у Чанбина уже так сильно болят скулы, но он не может прекратить улыбаться. — Так и сказала? Уже дают прямые указания?        Хёнджин важно кивает без колебаний.        — Можешь послушать сам.        Он предлагает это впервые, и Чанбин, пусть и волнуется, что у него ничего не получится, осторожно присаживается рядом, наклоняясь. Но спокойствие приходит вместе с чужой рукой, которая сплетается внизу с его собственной. Хёнджин даёт ему почувствовать.        Его губы похожи на лепестки, глаза по форме — на листочки, зрачки — на чёрные сердцевинки, маленькие родинки — на пыльцу, волосы — на корни. Цветок, красивейший цветок, самый живой и настоящий — и тоже говорит с ним. Надо лишь услышать.        И Чанбин наконец начинает сам понимать цветы.        — Я слышу. — И лепестки не перестают шептать. — Ты тоже мне нравишься, прекрасный цветочный принц.