skin

Хонджун пытается войти в комнату бесшумно и незаметно, но стоит ручке закрывающейся двери щёлкнуть, как Сонхва приоткрывает глаз. Он лежит на кровати, вытянувшись, как кот, тоже в пижаме — только лениво помахивающего хвоста не хватает. Шторы задёрнуты, свет от одной лампы оставляет комнату в полумраке. Хва явно ждёт его и, возможно, уже долго. У них никогда нет установленного времени. Сонхва ждёт Джуна сколько может. Джун работает пока хватает совести оставлять Хва на такое длительное время.        Хонджун часто думает, что создан для творческого уединения и одиночества. Чтобы никто никогда не ждал его понапрасну. Но Сонхва ждёт неизменно — и неизменно тянет к нему руки, пока его лицо остаётся мягким и спокойным. Джун не верит, что он не обижается хотя бы чуть-чуть. Зато он верит в то, что Хва рад его видеть.        — Ты пришёл. Я скучал.        — Прости, — говорит он вместо приветствия и оставляет полотенце на стуле, а затем подходит к кровати и упирается коленом в край, чтобы наклониться и поцеловать. Тоже стыдливо, с сожалением. — Я тоже очень скучал.        Но Сонхва тянет его, маленького и мокрого после душа, на себя, и грудь вместо вакуумной пустоты наполняется счастьем, как ванна тёплой водой. Голове лучше бы оставаться полой — Хонджун думает отдохнуть, сонно поболтать с Хва и случайно уснуть прямо во время разговора, но Сонхва…        Сонхва как-то оказывается нависающим над ним, а когда он щёлкает выключателем лампы, то не слезает. Смотрит на привыкающего к темноте Хонджуна и ищет хоть какой-нибудь сигнал возражения и несогласия.        Джун тихо дышит. Ничего не показывает. Не потому, что скрывает, а потому, что ему нечего показать. На мгновение счастье Хонджуна сжимается до маленькой точки, когда проскальзывает мысль, что Сонхва на самом деле сильно обижен и собирается с ним серьёзно поговорить. Что с него просто хватит.        Но эта точка взрывается, когда вместо этого он получает поцелуи по всему лицу.        — Джуни, — шепчет он вдруг с таким восторгом, что Хонджун млеет. — Джуни, Джуни, Джуни.        Он не знает, что на это сказать, и как-то жалко мяукает, отчаянно желая взять Сонхва за руку:        — Я здесь.        Так странно получать в ответ не злость или молчание. Так странно думать, что он правда заслуживает такого отношения в ответ на своё нескончаемое исчезновение где-то в аппаратуре и собственной голове. Но он так любит Хва, правда любит. Больше жизни. Даже если пропадает вот так и стесняется говорить напрямую.        — И я очень рад, милый, — Сонхва вдруг обводит его ушную раковину языком, и скулящего Хонджуна подбрасывает на кровати. — Останься хотя бы ненадолго.        Ответ — обвитые вокруг шеи руки. Привязал. Добровольно позволит скрепить наручниками и не отпускать до утра.        В темноте чувства обостряются, и Хва становится так много. Он окутывает Хонджуна целиком своим теплом и запахом, закрывает телом, целует столько, что если бы нанёс помаду, то оставил бы его всего в следах. Но он и так оставляет — просто в видимых только им. Столько вещей остаются невидимыми для всех, кроме них. Сонхва ерзает на Джуне, обнимает крепко-крепко, подминает под себя, голодно трогает везде и пытается сделать только своим, как будто в его голове пульсирует одно инстинктивное укусить, съесть, проглотить.        Со временем Хонджун обнаруживает, что темнота живая и движется. И что его мозг вовсе не выключается — а наоборот начинает работать с тем, что чувствует и видит вокруг. Он прикрывает глаза и фыркает, уставший от самого себя.        — Джу-ни, — зовёт Сонхва с придыханием, наклоняясь и кладя ладони на щёки Хонджуна. — Ты со мной?        Руки тёплые, взгляд, хотя и всё ещё замутнённый, такой ласковый и едва взволнованный. А Джун хочет, чтобы его проглотили целиком, чтобы мысль не остановилась, чтобы Сонхва не остановился. Нет, это… это не должно заканчиваться. Это всё равно не сможет закончиться.        — Да.        Хва вглядывается в его глаза ещё несколько долгих тихих секунд. И что-то ему не нравится в лице, в голосе, во взгляде — слишком чуткий.        — Хонджун, — зовёт он уже требовательнее и по полному имени. — Что такое?        — Всё хорошо, — Джун находит его руку и сжимает в своей, около груди. Сердце колотится от желания, от выжидающей тишины, от растянутого момента, от картинок хищничества в воображении, которым он даёт волю. Он натурально закричит, если Сонхва вопьётся зубами ему в шею. И будет просить снова. — Пожалуйста, продолжай. Просто устал.        — Мы можем просто поспать, — снижая громкость ещё — то ли голоса, то ли мира, — предлагает Хва. Пусть и искренне, но Хонджун улавливает едва заметную тень передразнивания. В темноте комнаты, и так сплошь залитой ими, её легко потерять, но он слишком хорошо знает и чувствует Сонхва.        И это… совершенно взаимно.        Маленький щелчок заставляет Хонджуна объясниться по-другому. Ему стыдно, что образы, метафоры, строки не покидают его голову даже тогда, когда он обещает посвятить время Сонхва. Ему кажется это неизбежным. Ему дышится легче и свободнее от того, что он знает Джуна так же хорошо, как Джун его. И никуда не исчезает. Он ждёт его в постели долгие часы. Он обвивает его всем телом, потому что скучал. Он хочет поглотить его целиком, от жадности и желания полной близости, чтобы оставить себе хотя бы на несколько часов, а потом снова отпустить Хонджуна вглубь себя. Проблема в том, что он всегда так или иначе где-то там, по палец ноги, по лодыжку, по пояс, по шею — и Сонхва никогда не отвоюет его целиком. Даже когда обоим хочется безумно сильно.        И Хонджун просит его как человека, который знает это в совершенстве и в конечном итоге всегда остаётся на его стороне:        — Нет, мне… помоги мне. Пожалуйста.        Сонхва смотрит не моргая. Потом тихо, тепло выдыхает, отстраняясь, и Хонджун видит его сидящий силуэт, неторопливо, демонстративно сбрасывающий с себя пижамную рубашку и за ней медовую, по-человечески горячую кожу, стирая всевозможные границы, стены и препятствия между ними.        Сонхва соглашается. Не отдаляется, не уходит, не огораживается — открывается и оголяется так сильно, как только может. Чтобы Хонджун сделал из него всё, что пожелает. Хва понимает. Хва всё ещё здесь, с ним, в конце концов он не стал ничего исправлять в нём. Убрать идейную суматошность в голове и творческую чесотку в руках можно только если Хонджуну отрубить их. Убить его. Потому что этот дар, эта болезнь — главное, что позволяет ему жить.        Сонхва снова накрывает его всем телом, обвивает конечностями, и его руки, ноги, губы и зубы повсюду. Он вьётся, трётся, прижимается, чтобы Хонджун чувствовал его каждой клеточкой, пока на кончиках пальцев искрит от касаний к оголенным мышцам, костям и нервам. Его выгибает от дыхания на ухо, мокрых касаний губ и языка и едва разборчивого шёпота, похожего на шипение. Очень горячий. Двигается вниз со скоростью пожара, оставляя после себя пепел и догорающие угли на плечах, ключицах груди и рёбрах. Хонджун думает, оставляет, выбрасывает, ходит кругами и смотрит на то, как Сонхва устраивает своё маленькое шоу в самом низу, уже цепляясь пальцами за резинку шорт.        Ответный взгляд всё ещё кажется пристальным и немигающим. Хва не отводит его всё то время, что раздевает Хонджуна до конца, а потом он сам теряет с ним зрительный контакт, когда кончик языка щекочет головку. Джун издаёт хриплый стон и задыхается, потому что Сонхва берёт её целиком в рот. Он держит его за бёдра, чтобы не ускользал в сторону, и Хонджуна убивает ощущение, что его держат в ловушке и не дают даже сдвинуться с места. В хорошем смысле. В лучшем смысле.        Он опускает прикрытые рукой глаза на Сонхва, и тот шестым чувством улавливает этот взгляд. Снова смотрит, облизывая снизу вверх, немного дразнясь и играя. Тягучий момент, медленный Хва, знающий, что вызывает этим в жертве совсем не страх. По крайней мере, не в привычном смысле. Это очень… завораживающий страх. Страх ожидания и предвкушения.        Ноги вытягиваются и немеют от икр до кончиков пальцев, дыхание замирает, когда Сонхва вбирает его наполовину. Мокрый и горячий рот затягивает его как глотка хищника, но та никогда бы не чувствовалась так головокружительно хорошо. Хонджуна снова обдает прохладой, и он видит чужие белые зубы, щекочущий язык, опухшие губы и себя, покрытого сладким ядом. Ему не страшно. Он отдаст себя всего. И не скажет ни слова. Сонхва и так прочитает всё на его коже.        И когда он поглощает Джуна целиком, это заставляет его кричать.        Он чувствует себя парализованным, способным только на это: кричать и принимать Хва, как неизбежность. Хонджун сам на неё согласился, Хонджун сам так этого хотел, и он так счастлив, о господи. Темнота сжимает его, не даёт свободно дышать и двигаться, как если бы его всего обвили змеи. А из темноты поблёскивают жадные глаза Сонхва, наблюдающие за тем, как Джун рассыпается, сгорает, умирает и воскресает. И темнота от наслаждения улыбается ему зубами Хва. И когда Хонджун, чувствуя, что сейчас переживёт свою окончательную маленькую смерть, жалобно даёт ей имя, та говорит его голосом:        — Я тебя не отпущу, пока не закончу.        И кожа Джуна горит смирением и полным согласием. Сонхва скользит пальцами по бедру, затем языком, слизывая его. Хонджун слышит тихие чавкающие звуки, следит за исчезающими во рту кончиками пальцев и языком, мелькающим между губ, — его всего испробовали на вкус, но не до конца наигрались. Ещё нет. И Джуну напоминают, что не он здесь главный, когда темнота говорит ему «нельзя» на попытку пошевелиться. Он слишком долго в неё смотрел. Слишком любовно, чтобы возражать.        Сонхва выпрямляется, завязывая волосы резинкой с запястья, и у Хонджуна так сильно скручиваются внутренности от возбуждающей опасности, которую истончает его красивый, вьющийся силуэт. Он проскальзывает на его бёдра тенью, приподнимается, заводит руку за спину и, шипяще выдыхая, садится. Джуна беспощадно сжимают и поглощают снова, только уже сильнее, тяжелее и убийственнее. И он безумно хочет дойти до самого конца. Пока его не сожрёт темнота, не сожжёт пожар, не задушат змеи, пока Сонхва не отнимет у него все силы и не использует целиком для своей игры, которую устроил ради Хонджуна.        Хва покачивается на нём с приоткрытым ртом, облизываясь, всё ещё чувствуя его вкус на языке. Его ладони оставляют горячие следы на чужой груди, на уже сожжённом раннее поле (Сонхва бы сказал «холмах», но у Джуна не хватает воздуха даже чтобы засмеяться), странный, особый запах искрящегося, плотного воздуха забивает нос и лёгкие. Тени проникают туда же, распространяясь по всему телу, трогают его, сидят на нём и придавливают своим весом к кровати. Хонджун никогда не думал, что темнота может двигаться такими плавными, гибкими, околдовывающими движениями, может перемалывать все кости и заставлять сердце взрываться изнутри. Сонхва извивается на нём, танцуя под музыку тяжелого дыхания и добавляя к ней своё, в один ритм. Бёдра под мокрыми ладонями крепкие, напрягаются от постоянных движений, талия маленькая и тонкая, грудь тяжело вздымается и чувствительно принимает касания — и всё, что там написано, Хонджун знает лучше самого себя. Сонхва сильно сжимает его в себе, ощущая крошечное непослушание, берёт Джуна за руки и перемещает их себе за шею. Он мгновенно тянет Хва на себя, и тот продолжает доводить Хонджуна, только уже лицом к лицу, так близко, что их дыхание смешивается. Всё равно что смотреть смерти в глаза. Но глаза у смерти внезапно оказываются такими горящими и ласковыми, что Джун не паникует ни единой секунды.        Сонхва раскачивается сильнее и агрессивнее, пока Хонджун не начинает тихо задушенно всхлипывать ему в губы. Его язык всё такой же мокрый, горячий и щекочущий его, они пачкаются до безобразия, кусаются и лижутся так старательно, что Джун может почувствовать самого себя и чужой сладкий яд. Он капает с языка Сонхва в рот под ним, когда они ненадолго отстраняются, и Хонджун ждёт, что он подействует моментально. Несколько движений Хва на нём, ещё немного нарастающего напряжения темноты внутри и вокруг, пока она влажно шипит ему на ухо:        — Джу-ни. Кончай.        Перед глазами всё меркнет. Он не узнаёт свой голос, потому что издаёт такие звуки, будто змея сдавливает ему горло напоследок со всей силы, прежде чем умереть, а потом постепенно отпускает. Тоже не сразу, но пожар утихает. Темнота отступает. В ухо тепло и тяжело дышит Сонхва, между их телами мокро и липко, и Хонджун глотает воздух, как вплывший на поверхность после нескольких минут под водой. О… о боже.        Он слышит мягкий, уставший смех Хва, и сердце щемит от нежности.        — Помог чем смог. — Сейчас просто… просто Сонхва, такой тёплый, живой, настоящий, чудесный, ох. — Надеюсь, мы были не слишком громкими.        — Господь бог, — голова Хонджуна наконец начинает обрабатывать и раскладывать случившееся, и он стыдливо просит: — Отпустишь меня кое-что записать?        — Ага, — лениво соглашается Хва, зевая. Джуну же теперь совсем спать не хочется. Отчасти оно и понятно, всю работу делал не он. Ладно, сейчас займётся немного другой, эм, обработает материал и всё такое. Ему правда очень хочется поспать с Сонхва, зацеловать и обнять, но с какой же невыносимо страшной силой чешутся руки и мозг. — Только вытрись сначала, маленький фрик.        Джун в ответ торопливо целует ему лицо, потом утыкается своим в его плечо. Подносит руки к губам и целует их тоже. Не знает, как благодарить. Не только за сегодня. За всё.        — Спасибо. Хва, спасибо.        Сонхва, не ожидая такой трогательности, смущается. Но чмокать себя даёт.        — Я… это было… несложно и очень хорошо, знаешь?        — Всё равно, — говорит Джун на выдохе, не переставая жаться губами. — Спасибо. За всё.        Сонхва, его коллега, соавтор, муза, лучший друг, партнёр и возлюбленный в одном лице, беззлобно смеётся.        — Спасибо тебе за тебя и спасибо, что ты есть?        Глупо. Банально. Но это правда.        — Да, — Хонджун заглядывает ему в лицо, когда Сонхва прижимает свою руку к его щеке. Влюблённо улыбается, но быстро вспоминает о чужой просьбе и неловко хватается за салфетки рядом.        Прибравшись, Джун снова спрашивает у Сонхва разрешения — только взглядом, только кожей. И Хва, уже в полусне, гладит его по руке, давая ответ, и целует на прощание до утра. Отпускает. Всё равно не победит. С Хонджуном только встать рядом и подавать патроны, если хочется быть рядом с ним.        Вместо завтрака в постель он приносит Сонхва текст. Ещё немного сыроватый, оригинальный, без «она» — только он и для него. Тот лежит спиной к двери, позвоночник вьётся змеей, и Джун гладит его-её, приручая одним касанием. И Хва шестым чувством ощущает рядом знакомую фигуру, тепло и запах — усталости, продуктивности, часового сна и безмерной любви.        Только он. И для него.        Сонхва скользит полукруглыми глазами по тексту, не моргая, и понимает абсолютно всё. Как всегда. Он переводит взгляд, в котором блестит и игриво переливается темнота, клубятся змеи и разгораются пожары, на Хонджуна и говорит:        — Я хочу, чтобы ты всё равно там был.        И ответ выведен на коже углями, следами от зубов, красными полосами и шипящим шёпотом — только он, только мой и только для него.