Алые маки на снегу

В мыслях было совершенно пусто. Каждое движение Ричарда совершалось без ведома разума, тело двигалось само по себе, юная кровь в жилах кипела от чувства опасности и предвкушения столкновения шпаг, ознаменовываемого звонким звуком встречи металла с металлом. Кинжал в левой руке приятно ощущался тяжестью, которая стала отягощающей довольно скоро — оружие одного из дружков Эстебана пришлось острым движением, первым рассёкшим кожу и подарившим свободу буйной алой реке. Но впрочем, это только раззадорило, усиливая злость на наблюдателя сего нечестного поединка. Окончательно разрушило стену из подобия сохранения здравости ума появления на спине каньона, заполненного цветущими маками. Цветы вырастали пока только на коже Ричарда, поэтому жгучее желание ранить главного "навозника" придало выпадам больше отчаянности. Подлец ещё и держал свой кинжал за спиной... Герцог Окделл покалыванием в кончиках пальцев, скрытых плотной тканью перчаток, ощущал танцующую вокруг него смерть, и это был вовсе не надорский танец. Своей страстью и откровенностью он напоминал скорее что-то южное...Звук быстрых шагов заставил обоих дуэлянтов обернуться, но лишь на краткое мгновение. Руки продолжали бой. Голос сестры послышался будто бы сквозь толщу воды, Ричард жадно хватал ртом воздух, но вдруг лёгкие наполнились ставшим особенным запахом за столь недолгое время. Юноша буквально просыпался с ощущением этого букета благовоний, который, казалось, оседал даже на языке. Слишком многое в особняке на улице Мимоз было им пропитано. Слишком многое Ричард позволял себе, утопая и наслаждаясь. Но, вероятно, это лишь любезная подруга, кружившая рядом с Окделлом, решила сжалиться над ним, позволив в последний раз вдохнуть его запах. Выпад. Отступить. Назад. Проткнуть. Вперёд. Задеть. Рассечь. До взгляда на монсеньора, каким-то чудом оказавшегося здесь, Ричард желал лишь, чтобы смертельный удар противника не позволил ему лишиться жизни мгновенно. Хотелось хотя бы несколько секунд ещё вспомнить обо всём хорошем, случившемся с ним за столь недолгую жизнь. Почувствовать тяжесть в груди не только от покидающего лёгкие воздуха, но и потерянной надежды оказаться связанным чем-то особенным с другим человеком. Человеком, сейчас разрушившим весь его истинно поэтический, хоть и трагичный настрой. Человеком, на глазах которого он не мог погибнуть от удара шпаги, оказавшейся не в руках с длинными пальцами, на которых всегда поблёскивало четыре сапфира в обрамлении серебра. — Зачем? Я верю в Ричарда. Эта интонация...Значит, Рокэ сейчас ухмыляется, и вовсе не саркастично, как это бывало в девяти из десяти случаев. Что кричала сестра? Перед глазами каждое мгновение сверкало лезвие, тело всё больше наливалось тяжестью усталости, раны пылали болью, но в ушах звучал лишь нахальный баритон. Снова осечка, шпага Эстебана полоснула кожу. С каждой секундой Ричард ощущал безнадёжность этого поединка, будто падал со скалы, а ухватиться было не за что, внизу лишь неизвестность, жёсткое столкновение с землёй неизбежно. — Окделл, неужели Вы забыли всё, чему я Вас учил? — кажется, Первому маршалу весело, в чём Ричард, будь время это осознать, и не сомневался бы. Его жизнь — всего лишь очередной повод для Рокэ насмешливо улыбнуться. Но вот оно, поле из мягких цветов на земле, которое сможет остановить его падение, сохранив жизнь. И обречённый тоже верит. Тело, будто желая хотя бы так слиться с другим, копирует изящные движения. Выпад. Поворот. И шпага Ричарда встречается с грудью Эстебана. Точно то место, на которое в фехтовальном зале указал Алва кончиком лезвия. Ученик достойно повторил за учителем, поэтому в ту же секунду находит взглядом возлюбленные кианиты и не может оторваться. От злостности судьбы юноша мог бы рассмеяться: ему спас жизнь приём, убивший восемь лет назад его отца, а научил ему Ричарда сам убийца. Хоть балладу пиши. Но разум опустел. Не было чувств. Пустыня. Окделл услышал во внезапно наступившей тишине собственный глубокий вдох.

***

Кошкин мальчишка решил свести его с ума окончательно! «Браво, юноша! Вызвать одновременно четырёх...А Вы решили не просто пройти, а пропрыгать по моим стопам». Хотя, кажется, Ричард Окделл прыгает не по стопам, а по и так натянутым нервам Кэналлийского Ворона. Вбежать под крышу дряхлых остатков монастыря хотелось как можно быстрее и не хотелось вовсе одновременно. Возможность больше не увидеть живой блеск в обычно злых, но всё равно таких прекрасных халцедонах заставляла тревогу разноситься от сердца до кончика каждого пальца. Нет, он ещё слишком много желаний не реализовал в отношении своего юноши. Слишком много слов ещё не было произнесено вслух. Замедлить бешеный бег смог лишь звук сталкивающихся в страстной борьбе шпаг. А вот влюблённая девица лететь ястребом на охоте не перестала. Чувства, толкавшие её вперёд несмотря на всё, Рокэ частично понять мог. В отличие от своих. Почему известие о дуэли заставило подорваться с места, словно мать, увидевшую, как её дитя тянет ручки слишком близко к горячему пламени? Почему сердце болезненно сжалось при виде белоснежной рубашки Ричарда, покрытой кровавыми пятнами? Почему Рокэ пришлось останавливать потянувшуюся за пистолетом на поясе собственную же руку? Почему? Почему? Почему? На всю эту смесь из вопросов и странных чувств Рокэ отреагировал как Ворон: сменил нескрывающее тревогу выражение лица на непроницаемую маску спокойствия и лёгкой ехидности, разве что прорехи на месте глаз в этой маске были...лишними. Приходится оторвать пристальный взгляд от не очень-то успешных выпадов оруженосца, чтобы ответить девушке, зная, что Ричард услышит его, и наслаждаясь этой мыслью, но даже секундное лишение возможности поймать тот самый момент, когда пистолетом всё же придётся воспользоваться, рассеивает напускной настрой. Поэтому Рокэ отходит подальше от так и пылающей гремучей смесью злости, отчаяния и страха девицы, занимая более выгодное для возможного выстрела положение, продолжая делать вид, будто для полноты картины ему не хватает только бокальчика «Чёрной крови», ведь такое представление и без вина...большое упущение! Но изо рта уже вырывается будто бы насмешливый вопрос, на самом деле лишь прикрывающий так не подходящие загадочному образу поддержку, волнение и заботу. Ричард всё понимает мгновенно и убивает второй раз в своей жизни. Только вот бездушный выстрел на расстоянии нескольких шагов в незнакомого злодея и пронзающая грудь возлюбленного сестры шпага лицом к лицу с оным — совершенно разные вещи. Отец учил сына стрелять, так тот убил впервые; рыцарь учил оруженосца фехтовать, так тот убил снова. Рокэ ожидает шока в чужих глазах, метели, которая осознанием Ричардом становления похожим на убийцу отца, воздвигнет между ними скалу, ни преодолеть, ни обойти, ни разрушить которую Алва не сможет никогда. Но нет. Окделл, кажется, научился его удивлять. Сцепившись взглядами, словно золотой орлан и чёрный ворон в воздухе, они оба находят совершенно отличные эмоции от тех, что ожидали узреть. Рокэ — обнявшиеся страх и удовольствие от того самого осознания, а ещё нацеленную исключительно на него искру чего-то жгучего, заставившего рухнуть всё прямиком из сердца куда-то гораздо ниже...Ричард — отсутствие какой-либо весёлости, наоборот, злость, почти что ненависть, смешавшуюся с...испугом? Так, жадно изучая друг друга, как будто видят впервые, без слов делясь друг с другом сотнями переживаний, они не замечают склонившуюся над ещё тёплым телом на холодном каменном полу Айрис, содрогающуюся в негромких рыданиях.

***

Оторвал от сна Ричарда безжизненный голос сестры, заставив резко обернуться, разрушая сакральный безмолвный диалог между ним и эром, который может больше никогда не повториться: — Ты такой же, как и мать, — она подняла на него заплаканные глаза. — У вас нет ничего, кроме ненависти. Услышал бы юноша эти слова вчера — всё бы внутри оборвалось, он бы упал на колени перед сестрой, рассыпаясь в просьбах простить его, но сегодня — пустыня. Её кровавый песок даже не жёг глаза в попытке вызвать в них солёные слёзы. Ричард даже не посмотрел вслед сбежавшей в неизвестном направлении сестре, желания догнать, опасаясь за неё в таком состоянии, тем более не возникло, за что на правах старшего брата он ещё себя обругает, но позже. Всё откладывалось, когда ноги неспешно приближали тебя к тому, кто являлся причиной бешено бьющегося сейчас сердца. И не только потому, что жизнь Ричарда не оборвалась несколько мгновений назад. Хотя, возможно, что-то в нём всё же погибло в момент встречи с серо-голубыми глазами, пока Колиньяр хватал ртом свои последние глотки воздуха. Поймав чужой взгляд, юноша осознал обманчивость поля из красных маков у подножия скалы: они лишь создали иллюзию мягкости и спасения его жизни, подарив яркую надежду, а в действительности же не предотвратили удар о жестокую реальность, пострадав при этом сами. И тут на алые бутоны начинают опускаться белые пушистые хлопья, обжигая нежные лепестки своей холодностью.

***

С каждым шагом Рокэ, приближаясь к своему оруженосцу, замечает всё больше: то, как юношу потряхивает, выпустившие из рук оба оружия пальцы дрожат, стекающую из нескольких ран вниз по белоснежной ткани и бледной коже кровь, капельки которой так и норовят удариться об пол, плотно сжатые посветлевшие губы, ярко контрастирует с которыми нездоровый румянец на щеках, превратившиеся в один сплошной беспорядок светлые пряди. Хочется ставшим привычным жестом поправить или ещё больше взлохматить чужие волосы, только приблизиться ещё немного и протянуть руку...Слишком много всего хочется в один момент. Это не просто опадает на плечи лёгкими пушинками, а обрушивается настоящей снежной лавиной, но Рокэ не игнорирует привычно собственные истинные желания в отношении своего оруженосца, а поддаётся им. Пожалуй, во второй раз. Первой слабостью стала идея проверить решимость юноши, вручив в руки бритву. На ходу отстёгивает от колета плащ и заворачивает в него дрожащего Ричарда, притягивая ближе к себе и заключая в крепкие объятия. Прижимает всхлипнувшего юношу, зарываясь пальцами правой руки в светлых волосах, а левой обвивая талию. Окделл, жмурясь от боли и горячих слёз, всё же полившихся горными реками из глаз, хватается за ткань на чужих плечах, сжимая пальцами до побеления в костяшках, носом утыкается куда-то в хлопковый воротник и, несмотря на боль, распространившуюся от нескольких порезов по всему телу, жмётся ближе. Рокэ шепчет ему что-то успокаивающее, прижимается щекой к его виску, поглаживает затылок, шею, пальцами левой руки водит по спине юноши, стараясь не надавливать на место раны, и сам жмурится от будто бы разделённого на двоих страдания не только физического. Одному Создателю известно, сколько они так простояли в попытке убедить в первую очередь самих себя в реальности происходящего и насладиться долгожданными касаниями, пусть и через плотную ткань и переходящую в тупую боль, но на иссиня-чёрных кудрях и светлых соломинках стало скапливаться поле редких и воздушных подснежников. Первым отмер Ричард, разжимая пальцы на плечах, отрываясь от чужой шеи и поднимая на Рокэ полный радостной безысходности взгляд. Наконец им некуда сбежать друг от друга, захочет один — не выпустит другой, ещё и плащ поможет. Рокэ несколько секунд всматривается в чёрные расширенные зрачки (от слёз ведь?), вдруг заметив приземлившуюся Ричарду прямо на кончик носа снежинку. Губы непроизвольно растягиваются в нежной улыбке, от вида которой юноша забывает выдохнуть — так непривычна и прекрасна она, а через мгновение на место уже растаявшей снежинки опускается невесомым касанием поцелуй. Рокэ покрывает ласковыми прикосновениями губ его щёки, лоб, опустившиеся в удовольствии веки, выцеловывает линию челюсти, чуть сильнее сжимая в пальцах светлые пряди на затылке, но лишает внимания приоткрывшиеся в истоме всё ещё чуть бледные губы. Рокэ чувствует требовательные поглаживания дрожащих пальцев на своей шее и ощущает горячее дыхание совсем рядом, почти ловит судорожные вдохи и выдохи. Так хочется позвать юношу по имени, попросить произнести то, что не может сам, или перервать этот тяжёлый, но сладкий сон, однако так он разрушит его первым. Кажется, раздайся сейчас голос, и снег полетит обратно, вверх, время повернётся вспять, а судьба больше не даст им шанса сделать свою жизнь счастливее. Поэтому Рокэ молча отрывается от нежной кожи и принимается рассматривать раскрасневшееся личико, на котором снежинкой на алом лепестке выделяются бледные губы. Ричард резко распахивает глаза и возмущённо глядит, кажется, сейчас придушит до этого ласково касавшимися шеи пальцами. И они снова увязают друг в друге одними только взглядами, пытаются коснуться душ, но, несмотря на долгие дни и ночи рядом, мысли и томления, всплески эмоций и обострения чувств, получается...странно. Рокэ видит, как прежнее возмущение потухает вместе с влюблённо-возбуждённым блеском в глазах, брови хмурятся, Ричард теперь выглядит не как Моро, в последний момент лишённый долгожданного спелого яблока, пронесённого у него прямо перед мордой, а как узревший смерч, застывший на месте в бесконечном пустом поле. Рокэ на секунду теряется, но ощущение выскользающего, словно степной ызарг, прямо из рук счастья, порывает, будто сильный ветер, вперёд. Теперь Алва в полной мере осознал, что чувствовала бежавшая сюда сошедшей с ума ланью девушка. Прижимается быстрым, уверенным и чуть отчаянным касанием к чужим губам, отрывается и целует уже чувственнее. Ричард обнимает его за шею, льнёт вплотную и тут же болезненно приглушённо стонет от напомнившей о себе боли в ранах. Рокэ от этого звука лишь яростнее терзает спешно покрасневшие губы, прикусывает, зажимая мягкую кожу зубами, перемещается левой ладонью на поясницу Ричарда, давит, сильнее прижимая его бёдра к своим, и ловит языком раздавшийся уже не от боли звук. Пальцы сжимают волосы сильнее, настойчиво тянут вниз, заставляя запрокинуть голову назад и открыть ещё не тронутую кожу шеи. Лизнув напоследок припухшие заалевшие губы, Рокэ принимается покрывать ласковыми поцелуями линию челюсти, ниже, языком проходясь по вздрагивающему кадыку и улыбаясь от услышанного довольного мычания, кусает. Лишь начало того, чего хотелось у камина, когда нескрываемо пьяный взгляд юноши оценивающе нырял под ткань чёрной распахнутой рубахи; когда корректировал стойку в фехтовальном зале, шпагой или реже ладонью легонько ударяя по разным частям тела с призывом исправиться; когда поймал на себе злой взгляд после утренней встречи с Её Величеством, а ведь Ричард до сих пор думает, что остался тогда незамеченным...Кроме фехтования, нужно будет давать ещё уроки шпионажа, после уроков анатомии, разумеется. Когда на снегу расцвела уже целая полянка красных маков, Рокэ оставил последний ласковый поцелуй в ямке между ключицами и поднял довольный, сытый, словно любимый кот самого Леворукого добрался до сметаны, взгляд на Ричарда. Алва бы сказал, что тот потерял сознание прямо в его руках, если бы не чувствовал цепкую хватку на собственных плечах. Юноша сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, из-за чего Рокэ уже готов был к своему проклятию добавить ещё порцию собственноручно, ведь в голове пронеслось уже тысячу "не так", но Ричард резко открывает глаза и ведёт бёдрами, тесно прижатыми к чужим, всматриваясь в реакцию на лице напротив с мстительной улыбкой. Губы саднит, кажется, сознание действительно начинает чуть плыть от усталости, потерянной крови и пережитой бури таких разных чувств, что не остаётся незамеченным и обозначается в виде сменившегося с подёрнутого дымкой сладострастия взгляда на отрезвлённо-обеспокоенный. — Прости меня, я должен был сразу же отвезти тебя домой, а не.., — взволнованно произносит Алва. Ричард прижимает к тонким алым губам указательный палец, не давая продолжить, и тепло, хоть и чуть вымученно улыбается. Рокэ бы стащил зубами эту кошкину плотную перчатку, изучил бы каждый сантиметр запястий настойчивыми поцелуями, а после...Но он больше не может позволить Дикону чувствовать боль. Ведь лучше, чем снег, рядом с красными маками смотрятся только синие анемоны.