Зеркально

      В этом доме Фасбен служил не первый год и успел выучить привычки его обитателей. Мать семейства обожала мелкие безделушки, протирать с которых пыль — одно мучение. Дочери, все пять, считали себя прехорошенькими, и зеркал в их комнатах было как бы не больше, чем свободных стен. Ну а хозяин…       Фасбен поежился, горшок, который он нес, качнулся. Листья разлапистого куста недовольно зашелестели.       Хозяин предпочитал темноту и уединение. Окна его крыла дома были всегда завешены тонкими, но плотными занавесями, чтобы ни лучика солнца, ни взгляда на улицу. Даже удивительно, как такой человек смог стать Созерцающим, причем аж именованным магистром высшего ранга.       Поставив горшок на пол, Фасбен отряхнулся и постучал в двери кабинета.       — Магистр? Коллегия прислала новое растение!       — Вноси, — почти тут же послышалось в ответ.       Приоткрыв дверь, Фасбен подхватил горшок и протиснулся внутрь. Только привычка позволила ему тут же ни во что не врезаться. Горевшая возле стола лампа не сильно рассеивала полумрак кабинета, склонившийся над записями магистр казался устрашающим барельефом. Глубокие тени подчеркивали морщины, запавшие от возраста щеки и глаза. Брошенный на Фасбена взгляд, впрочем, был вполне ясный. Как и недовольство в нем, когда старик прикрыл лицо рукой: даже в таком неверном свете листья поблескивали и переливались.       — Да они, верно, издеваются, — проворчал магистр.       — Мне нести на место?..       — Неси уж. Но они точно издеваются надо мной!       Чем коллегия не угодила магистру этим злосчастным кустиком, Фасбен не понял. Ему вот горшок оттянул все руки, но он же не ругается. А так куст как куст, разве что листья странные, будто из кусочков старого, металлического еще зеркала вырезанные. Даже удивительно, что шелестят, а не позвякивают.       Впрочем, присылала коллегия вещи и поинтереснее.       Поставив горшок на специальный поворотный столик посреди малого кабинета, Фасбен хрустнул спиной и довольно выдохнул. Выудив из шкафчика при входе кристаллы, расставил их по креплениям. Полюбовался, как комнатку заливает яркий свет.       Вот так-то лучше.       — Магистр, я все приготовил!       — Можешь идти, — разрешил тот, и Фасбен с чистой совестью удалился.       Надо будет еще сказать служанкам, что на ужин хозяина можно не ждать. Наверняка засозерцается до глубокой ночи.       

***

      Слуга вышел, и Айтос потер лицо ладонями. Встал, со скрипом отодвинув кресло, подошел к распахнутой двери смотровой, откуда разливался яркий свет. Усмехнулся невесело.       Интересно, это кто-то из старых знакомцев поддеть решил, или наоборот, в коллегии не осталось никого, кто помнил бы Совершенного магистра? Точнее, почему его именовали именно так.       Глаза с непривычки слегка слезились. Дав им привыкнуть, Айтос взял прикрепленные к горшку сопроводительные бумаги, вчитался.       Да, похоже, не злой умысел. Просто неопытность что одной молоди, что другой: сразу трое Созерцающих не смогли проникнуть в суть растения, раскрыть его свойства. Вот и оправили к Совершенному… Айтос рассмеялся, сам вздрогнув, так надтреснуто прозвучало.       Тогда, много лет назад, его именовали не за опыт. Опыт пришел позднее. Просто… просто он действительно был совершенен. Настолько, что глаз не отвести, да. Ах, как он блистал на балах, какие женщины падали к его ногам, стоило лишь чуть улыбнуться в их сторону. Как он вел в танце!.. Какие портреты писали художники!..       Поморгав, Айтос вынырнул из воспоминаний, с неприязнью покосился на куст. В листьях странной мозаикой отражалась смотровая — и он сам. Рука там, плечо здесь, кусок морщинистой щеки тут.       Отвратительно.       Сжав бумаги, Айтос развернулся и вышел, захлопнув дверь смотровой. Нужно было заполнить черновик отчета. И до ужина оставалось всего ничего.              За столом его не ждали. Служанки засуетились, неся тарелки и прибор, супруга глянула на них недовольно, но ругаться не стала, вернувшись к разговору с дочерями. Те щебетали на разные голоса, не обратив на отца никакого внимания, обсуждали что-то. Наряды и кавалеров, кажется. Айтос покосил за окно: в саду неторопливо облетали с деревьев листья. Точно наряды, осенние балы вот-вот… Досадливо отвернулся: почти стемнело, и натертое стекло отражало комнату и сидящих за столом.       Жаль, и здесь окна не занавесить. Супруга будет против.       Служанки восприняли хозяйскую хмурость на свой счет и старались быть как можно незаметнее, но Айтос злился вовсе не на них. Дурацкая коллегия с ее проклятым кустом. Разбередили, всколыхнули, чтоб им пусто было. Заставили вынырнуть из привычной рутины, оглядеться по сторонам.       Будто что-то поменялось.       Доев, супруга кивнула, вполголоса пожелав хорошей ночи, дочери повторили, едва ли вдумываясь в слова. Их мысли были заняты другим. Ответа они и не ждали, упорхнули стайкой пестрых пичуг, оставив Айтоса привычно доедать в одиночестве.       Утром все повторилось, разве что женщины обсуждали поездку к швеям и примерки, упорхнув еще быстрее и даже без прощания. Айтос мрачно допил остывший чай и пошел в смотровую. Созерцать, назло всем.       Усевшись в мягкое кресло, он привычно откинулся на спинку, пристроил затылок на подушке подголовника. Вдохнул, выдохнул, настраиваясь, задышал в нужном ритме. Стены смотровой будто отдалялись, расплывались, становились неважными. Лишь горшок с кустом оставался в поле зрения.       Горшок — обычный, стандартный горшок коллегии с заклинанием полива. Недавно сработавшим: жирная черная земля, видневшаяся из-под ветвей, была еще влажной. Злясь на себя, Айтос нехотя перевел взгляд выше. Ему не землю надо было созерцать.       Куст мягко переливался в ярком свете. Блестел зеркально, казалось, листья чуть подрагивают, поворачиваясь то так, то эдак. Основное созерцать не было нужды, молодняк расписал и внешние признаки, и количество листьев, и даже особенности отражения света от их поверхности. Айтосу нужно было проникнуть взглядом глубже. Рассмотреть возможные магические свойства. Понять возможную пользу. И он смотрел. Смотрел, погружаясь в транс, смотрел, с ненавистью глядя на свое изломанное отражение.       Смотрел, пока оно не дрогнуло.       Дверь с треском распахнулась, на пороге замер запыхавшийся слуга.       — Магистр?! Вы в порядке?       Обмякнув в кресле, Айтос тяжело дышал, закрыв лицо руками.       — Магистр?       — Воды… принеси мне воды!       Слуга выскочил так же поспешно, как вбежал. Зазвенел кувшином в кабинете за стеной. Так близко и будто бы нереально далеко. Так бессмысленно…       — Магистр, возьмите. Или вам помочь?       Сжав подрагивающей рукой стакан, Айтос кое-как напился. Мерные глотки немного привели в чувство.       Слуга топтался рядом, косился встревоженно.       — Вы в порядке?       — Да. Кажется, да.       — Вы… кричали.       Кричал, да. От чего, Айтос сам не знал. Погруженное в транс сознание среагировало как-то само, когда созерцаемая картина изменилась.       — Помоги мне дойти до спальни, — велел Айтос, и слуга подал руку, опасливо покосившись на куст.       Позже, лежа в кровати и глядя в темноту, Айтос пытался понять, в чем же было дело. Что его так… напугало?.. изумило?..       И, лишь на грани сна перед внутренним взором снова всколыхнулись зеркальные листья. Листья, в которых отражалось совершенно другое лицо.       

***

      Созерцающие не были магами в полной мере этого слова. Нет, слабый талант у многих присутствовал, но куда важнее был особый склад сознания, который после изнурительных тренировок получалось переродить во что-то большее. В способность одним взглядом проникать в суть вещей.       Сколько открытий таким образом было сделано. Сколько возможностей найдено, к добру или к худу. Неудивительно, что коллегия любые новые вещи отправляла первым делом к Созерцающим, дабы исключить возможные проблемы.       Этот кустик нашли высоко в горах, возле руин Древних, и выглядел он настолько не от мира сего, что интерес коллегии был закономерен: а ну вдруг получится ухватить кусочек древних знаний? Кусочек мира в котором, говорят, все было идеально — потому что сам мир не допускал иного.       Это потом, после неведомой катастрофы, мир стал тем, какой есть сейчас. А тогда… тогда все было иначе, и не один разум был сломан в попытках познать неведомое.       Тайны Древних хранили себя сами. И Айтос все лучше понимал, почему.       День за днем он вглядывался в зеркала листьев, и с каждым рассветом чувствовал себя все более странно, открывая глаза в привычной кровати, кряхтя вставая с нее, разминая застывшие со сна суставы. Сидя во главе стола, он порой недоуменно смотрел на женщин за ним, будто не узнавая. Или, действительно?..       Он ведь не сам выбрал жену. Отец просто однажды сунул в руки подписанные документы, сказав, что нагулялся, пора и о роде подумать. И отец же отступился, когда супруга, бывшая чуть ли не вдвое моложе Айтоса, произвела на свет пятую девочку подряд.       Род продолжили братья. А Айтос остался с семьей, которую, как теперь понимал, и не знал вовсе. Только так же, по бумагам. По отзывам учителей, по докладам осведомителей. И ничего не испытывал, что читая об успехах средней дочери в риторике, что прочитав имя неизменного любовника жены. Разве что порадовался мимолетно: вполне приличный человек. Даже жаль, что все так сложилось.       Сложилось… отражения бились, играли в узких пластинках листьев. Ломались, заново собираясь там, внутри зеркал.       Айтосу снилось: еще немного, и ухватит суть. Еще пара часов. Еще несколько вдохов. Еще один взгляд на зарисовки, приложенные к документам: заросшие густыми зарослями руины, белоснежные, не крошащиеся даже на изломах камни и узкие стрелки листьев.       И, когда суть все же открылась ему, он отшатнулся, зажмуриваясь. Замер, безвольно раскинувшись на полу, дряхлый старик, упавший с давно ставшего слишком просторным кресла.       Он лежал, боясь открыть глаза, из которых текли слезы, а когда все же сделал это, то понял все.       Подняться было тяжело. Тело занемело, суставы скрипели и щелкали — холодный пол не пришелся им по вкусу. Кое-как добравшись до письменного стола, Айтос придвинул к себе чистые листы. Зло поглядел на собственные дрожащие руки.       Ничего, уже немного. Он понял, он все понял. Единственный из всех. Совершенный.       Перо скрипело по бумаге, роняя кляксы. Лживые слова ложились на бумагу. Лживые, но совершенно искренние: Айтос не мог иначе.       Он прозрел.       Прозрел нечто большее, чем можно было представить, понял, чем отличался мир Древних. Почему исчез, почему закрылся от уродства и несовершенства.       Поставив последнюю точку в отчете, Айтос проковылял до смотровой, упал в кресло. Отражение дрожало, улыбалось, ждало. Отражение, из которого смотрело не обезображенное морщинами лицо. Совершенное, прекрасное…       Закрыв глаза, Айтос распахнул их вновь, выравнивая дыхание. В груди гулко бухало сердце. Время уносилось прочь, неважное, как и все остальное. Тонкие ветви с острыми листьями смыкались вокруг, и он вытянул руку, отводя их в сторону. Ровные, без всякой старческой узловатости пальцы совершенно не дрожали, и Айтос улыбнулся.       Где-то неподалеку, вторя его улыбке, кто-то захихикал.       — Магистр! — доносилось откуда-то издалека. — Магистр! Что с вами?!       Айтос не слушал. Он уходил все дальше в нежно звенящие заросли, и ему было восхитительно зеркально.       Идеально.       Совершенно.       Как всегда было в мире Древних.